И.Б. Чижова
Лицейские героини
В посвященной воспитанникам лицея «Прощальной песне» Антона Дельвига есть слова:
Храните, о друзья, храните
Ту ж дружбу с тою же душой.
И этот завет был выполнен всеми бывшими питомцами первого выпуска.
Но не только память дружбы, но память поклонения и влюбленности, которые питали они к сестрам своих соучеников и другим девушкам, окружавшим их в юности, не померкла с годами. Те, с которыми они вместе росли, посвящая им стихи и музыкальные произведения, оставались немеркнущим идеалом юности, сохраненным в душевной памяти.
По-разному сложились судьбы тех, кого называют «лицейскими героинями». При одних только этих словах перед нашим мысленным взором возникает прежде всего Катенька Бакунина. В эту девушку, сестру своего однокашника, были влюблены многие лицеисты «пушкинского выпуска» и, прежде всего, сам будущий великий поэт России. Легко представить себе эту юную особу, которую рисовали и писали многие художники. Наиболее интересен рисунок карандашом лучшего портретиста первых десятилетий XIX века О.А. Кипренского. Портрет, созданный в 1813 году, представляет собой легкий набросок, в котором художник проявил себя виртуозом.
Катенька Бакунина изображена в профиль, с небрежно причесанными, заколотыми кверху и перевязанными лентой волосами. Лицо нежное и задумчивое, чуть вздернутый носик и мечтательные глаза... Она находится как бы наедине с собой, погруженная в неясные мечты юности. Это типичный камерный, интимный портрет, который отличает виртуозное мастерство, доносящее до нас «черты живые», вдохновившие и художников, и поэтов. Пушкин пишет послание «К живописцу» в 1815 году, которое посвящает лицейскому художнику А.Д. Илличевскому, также влюбленному в Бакунину:
Дитя харит и вдохновенья,
В порыве пламенной души,
Небрежной кистью наслажденья
Мне друга сердца напиши;
Красу невинности прелестной,
Надежды милые черты, -
Улыбку радости небесной
И взоры самой красоты...
Лицеисты пришли в восторг от этого стихотворения, и Н.А. Корсаков написал к нему музыку. Юноши в полном смысле слова пели славу предмету своего поклонения.
Катенька Бакунина появилась в Царском Селе в 1815 году. Она приезжала в Лицей вместе с матерью, бывала на лицейских балах. Многие ждали ее приходов, но, наверное, нетерпеливей всех - Пушкин. В его дневнике 29 ноября 1815 года записаны взволнованные строчки: «Я счастлив был!., нет, я вчера не был счастлив; поутру я мучился ожиданьем, с неописанным волненьем, стоя под окошком, смотрел на снежную дорогу - ее не видно было! Наконец я потерял надежду, вдруг нечаянно, встречаюсь с нею на лестнице, - сладкая минута!.. Как она мила была! как черное платье пристало к милой Бакуниной! Но я не видел ее 18 часов - ах! какое положенье, какая мука!.. Но я был счастлив 5 минут!..»
Итак я счастлив был, итак я наслаждался,
Отрадой тихою, восторгом упивался...
И где веселья быстрый день?
Промчался лётом сновиденья,
Увяла прелесть наслажденья,
И снова вкруг меня угрюмой скуки тень!..
Свою любовь юный поэт не смог утаить от товарищей. «Первую платоническую, истинно поэтическую любовь возбудила в Пушкине Бакунина, - рассказывает лицеист С.Д. Комовский. - Она часто навещала брата своего и всегда приезжала на лицейские балы. Прелестное лицо ее, дивный стан и очаровательное обращение производили всеобщий восторг во всей лицейской молодежи».
Позднее в воспоминаниях И.И. Пущин упоминал, что «сердечко» Пушкина «страдало» по Бакуниной, - но неравнодушен к ней был и сам пишущий эти строки. В 1816 году в аттестации директора Лицея Е.А. Энгельгардта Пущин выглядит следующим образом: «Он с некоторого времени старается заинтересовать собою особ другого пола, пишет отчаянные письма и, жалуясь на судьбу, представляет себя лицом трагическим...»
Пущин писал Бакуниной письма, Пушкин посвящал ей стихи. Другие товарищи старались не отставать от них. Кроме того, они преподнесли Катеньке Бакуниной ноты со стихами Пушкина «К живописцу» с посвящением и шуточной припиской: «Трудами императорского царскосельского Лицея».
Ее поклонником был и сын бывшего директора Лицея - Иван Малиновский. Недаром в 1825 году Пушкин напомнил Пущину и Малиновскому:
Как мы одну все трое полюбили
Наперсники, товарищи проказ...
В стихах «К Живописцу» и «Слезы» прослеживается зарождение любви. Любовь еще не стала для него заветной тайной. Несколько элегических посланий, написанных в 1816 году, связаны между собой единством грустных размышлений. Любовь постепенно становится тайной сердца. Вспыхивают и гаснут надежды на взаимность. Но каждая встреча, даже мельком, или самый незначительный разговор имеют значение важного события. Пушкин воспевает платоническую, возвышенную любовь:
Что вы, восторги сладострастья,
Пред тайной прелестью отрад,
Прямой любви, прямого счастья!
Юноша страдал, его мучили «виденья счастья» во сне, но «мне дорого любви моей мученье...», говорит поэт. Разлука усилила печаль, однако платоническое чувство побеждало страсть:
О, милая, повсюду ты со мною,
Но я уныл и втайне я грущу.
Блеснет ли день за синею горою,
Взойдет ли ночь с осеннею луною -
Я все тебя, прелестный друг, ищу...
Бакунина жила в Царском Селе летом, а осенью его покидала. Пушкин в тоске предается воспоминаниям:
Уж нет ее... я был у берегов,
Где милая ходила в вечер ясный;
На берегу, на зелени лугов
Я не нашел чуть видимых следов,
Оставленных ногой ее прекрасной...
Осенью многие уезжали в Петербург, и А.А. Дельвиг пишет своей тетушке (б октября 1816 года) - «сад сетует, не видя прелестных петербургских дам, которые целое лето жили в Царском Селе, и срывает с себя зеленую одежду. Мы ходим под шумом опустошенных деревьев и забавляем себя прошедшим и будущим... Теперь все молчит и отвечает грустными и пустынными видами нашему унылому сердцу».
Вслед за влюбленным поэтом хочется увидеть «черты живые». В рисованном портрете П.Ф. Соколова (1816 г.) изображена милая девушка, которая знает, что нравится многим. Она играет со статуэткой амура, думая, быть может, о тех, кто сражен его стрелой.
Бакунина хорошо рисовала и оставила автопортрет (1816 г.), который хранится теперь во Всероссийском музее А.С. Пушкина. Портрет выполнен итальянским карандашом в строгой академической манере, очень тщательно.
В 1817 году Екатерина Бакунина становится фрейлиной императрицы Елизаветы Алексеевны, жены Александра I. Род юной фрейлины знатный и старинный. Отец Павел Петрович - камергер и дипломат. Мать Екатерина Александровна, урожденная Саблукова, - дочь сенатора. И поэтому естественно, что красивая, изящная и талантливая Екатерина Павловна сразу стала заметной при дворе. Вероятно, она - та «красивая фрейлина Б.», упомянутая во многих мемуарах, которая отличалась в мазурке на придворных балах, где рядом с ней блистали Аглая Давыдова (урожденная герцогиня де Граммон) и Екатерина Раевская, также воспетые Пушкиным.
Но самую долгую память все же оставляет, по собственному признанию поэта, первая любовь. «Первая любовь, - писал он в 1830 году, - всегда дело чувства, чем они были глупее, тем больше останется сладостных воспоминаний». И не раз он впадал в отчаяние из-за неразделенной любви:
Все кончилось, одну печаль я вижу...
Он ревновал: она при дворе со всеми его соблазнами. Юного поэта убивала мысль о неизвестном счастливце, удостоенном ее внимания. Он сравнивает себя с ним:
Пускай она прославится другим!
Один люблю, - он любит и любим...
Но прославилась Бакунина только влюбленностью Пушкина. И позднее это хорошо осознавали и она сама, и ее потомки, бережно хранившие все, что было связано с памятью о поэте, и в том числе мадригал, поднесенный ей в день ее именин 24 ноября 1819 года:
Напрасно воспевать мне ваши именины
При всем усердии послушности моей:
Вы не милее в день святой Екатерины
Затем, что никогда нельзя быть вас милей.
Как-то Пушкин переписывал для нее стихи Вяземского «Прощание с халатом», да так и не окончил, и все же автограф бережно хранили в семье. Это было в 1817 году, когда увлеченность немного прошла. Оставались воспоминания и грусть о прошедшем:
Пройдет любовь, умрут желанья;
Разлучит нас холодный свет;
Кто вспомнит тайные свиданья,
Мечты, восторги прежних лет?..
Теперь его сердце могло возвратиться к лицейским друзьям. Общая любовь к милой девушке не поссорила их:
Опять я ваш, о, юные друзья!
Туманные сокрылись дни разлуки:
И брату вновь простерлись ваши руки,
Ваш резвый круг увидел снова я.
Все те же вы, но сердце уж не то же:
Уже не вы ему всего дороже,
Уж я не тот...
И тем не менее существовала еще одна лицейская героиня - Наташа Кочубей, которая также сыграла роль в жизни юного поэта, правда, не такую, как Бакунина. Знакомство и встречи юного Пушкина с ней относятся к первым годам его пребывания в Лицее.
Позднее в набросках программы автобиографии появилась помета «Гр. Кочубей». 1812-1813 годами датирует Пушкин свои первые встречи, когда семья всесильного министра В.П. Кочубея проводила летние месяцы на даче в Царском Селе.
1813 годом датирован и известный портрет Н.В. Кочубей, нарисованный О.А. Кипренским, который теперь можно увидеть во Всероссийском музее А.С. Пушкина. Портрет Н. Кочубей тщательно проработан в целом и в деталях. Тонкая моделировка лица и шеи контрастирует с широкой косой параллельной штриховкой, при помощи которой он передает фон. Свой излюбленный материал - итальянский карандаш, обладающий богатой гаммой тональных градаций и чрезвычайной мягкостью бархатистой фактуры, художник здесь дополняет пастелью, оживляя рисунок легкими цветовыми акцентами. Это скорее подцветка карандашного рисунка, чем общее живописное решение.
Чистые пастельные тона: розовым тронуты губы, синим - шаль. Они соотнесены с теплыми охристыми оттенками лица и шеи. Большой светлый воротник выделяется на темном фоне быстрых энергичных карандашных штрихов. Время создания этого шедевра совпало с расцветом искусства графического портрета у Кипренского. От наброска он шел к более проработанным рисункам и, подчеркивая их значимость, подписывал своей монограммой, которая обозначена на портрете Кочубей в левом верхнем углу. Одухотворенность, живая непосредственность, тонкость душевных переживаний роднит женские портреты Кипренского с любимой героиней Пушкина Татьяной Лариной.
Образ, созданный в 1813 году, созвучен Татьяне - девочке скромной, боязливой, мечтательной, живущей напряженной жизнью в мире возвышенных чувств. О реальной Наташе Кочубей пишет друг ее отца М.М. Сперанский (в ответ на письма своей дочери): «Молодая графиня, я думаю, просто боязлива и застенчива, сие нередко встречается в самых обширных обществах...» Застенчива, скромна, но изящна и очаровательна... Позднее Сперанский замечал: «Я видел тут в первый раз Наташу во французской кадрили, воплощение грации...» И как бы дополняя ее портрет, один из современников сказал: «Она довольно красива, полна талантов и отлично воспитана».
По лицейским преданиям, Н. Кочубей стала героиней стихотворения Пушкина «Измены», относящегося к 1815 году. М.А. Корф высказывал предположение, что «едва ли не она (а не Бакунина) была первым предметом любви Пушкина». Подтверждение словам Корфа можно найти в так называемом «Донжуанском списке», «N. N.» - возможно, относится к Н. Кочубей. Однако Корф был не совсем прав: по-настоящему впервые Пушкин влюбился в Бакунину и считал, что изменил своему первому увлечению. В стихотворении «Измены» он с грустью выразил это:
Все миновалось!
Мимо промчалось
Время любви.
Страсти мученья!
В мире забвенья
Скрылися вы...
Ах, возвратися,
Радость очей,
Хладна, тронися
Грустью моей.
Тщетно взывает
Бедный певец!
Нет! Не встречает
Мукам конец...
Может показаться, что увлечение прошло и Наташа Кочубей забыта, однако где-то в глубине души ее образ остался навсегда. При работе (1834-1835 гг.) над романом «Русский Пелам», который должен был, по замыслу поэта, дать широкую картину жизни русского общества 1820-х годов, он ввел в число основных героев Н. Кочубей и ее отца. В планах они носят го свою фамилию, то Чуколей. Пушкин собирался сделать Н. Кочубей положительным образом романа. Она, пренебрегая мнением света, посылает дружеское и ободряющее письмо отвергнутому обществом герою: «Нат. К.[очубей] - вступает с Пелымовым в переписку, предостерегает его...»
В последние годы жизни поэта они часто встречались в петербургском большом свете. Она уже была непохожа на ту давнюю девочку. Жена министра внутренних дел А.Г. Строганова, по словам известного историка С.М. Соловьева, «...умевшая владеть разговором, очень недурная собой... с огромными связями, как дочь Кочубея, держала блистательную министерскую гостиную...».
Портреты П.Ф. Соколова и более поздний А.П. Брюллова раскрывают грани очарования этого образа, уже не соответствующего портрету Кипренского. В этих акварельных портретах изображена молодая дама с очень живым активным характером, кокетливая и уверенная в себе. Но какая-то неуловимая грусть в глазах - может быть, той неудовлетворенностью жизнью, которая пришла к ней с возрастом.
Прошли годы. Но Пушкин неоднократно возвращался в мыслях к своему отроческому увлечению Наташей Кочубей и к воспоминаниям о первой любви к Катеньке Бакуниной. Портреты кисти П.Ф. Соколова, написанные уже в конце 1820-х - начале 1830-х годов, говорят о том, что с годами Бакунина сделалась еще очаровательнее. И примерно в это время в черновых набросках к «Евгению Онегину» поэт вспоминает свою первую любовь:
В те дни... В те дни, когда впервые
Заметил я черты живые
Прелестной девы, и любовь
Младую взволновала кровь,
И я, тоскуя безмятежно,
Томясь обманом пылких слов,
Везде искал ее следов,
Об ней задумывался нежно,
Весь день минутной встречи ждал,
И счастье тайных мук узнал...
Со времен службы при дворе осталось несколько альбомов с портретами, исполненными талантливой ученицей А.П. Брюллова. Бакунина не была обыкновенной светской дамой, она имела талант и красоту, которую ценили многие. Она исполнила несколько заказных портретов акварелью, и эти заказы ей по дружбе помог получить В.А. Жуковский. С Жуковским связан у нее один милый эпизод, о котором она сделала пометку в своих записях.
У поэта-романтика была всем известная в то время баллада, в которой описывается, как «одна старушка ехала на черном коне вдвоем, и кто сидел впереди?». А был этот мрачный всадник - дьявол, которого поэт даже не рискнул назвать по имени. Он-то и увез «грешную старушку», хотя за нее молились сын-монах и целый духовный клир. Этой балладой и воспользовался один из поклонников фрейлины и написал шутливый мадригал:
Старушка хоть колдунья,
Но не спаслась от дьявольских когтей.
Зачем попов звала она, болтунья,
И ставила дьячков с кадилом у дверей?
Просить бы ей тебя в час похорон явиться,
И бес не одержал над ней бы торжества!
Что делать тут ему? - Смириться;
В присутствии он божества!
Бакунина долгое время продолжала оставаться предметом вдохновения многих поэтов. Но, как и всякой женщине, ей хотелось счастья. И 9 марта 1834 года Надежда Осиповна Пушкина сообщала дочери Ольге Сергеевне Павлищевой: «...как новость скажу тебе, что Бакунина выходит за господина Полторацкого, двоюродного брата госпожи Керн, свадьба будет после пасхи. Ей 40 лет (Бакуниной было 39 лет, жениху - 42 года. - Авт.), он немолод, вдов, без детей и с состоянием, говорят, он два года как влюблен...»
Две женщины, воспетые Пушкиным, породнились. Есть предположение, что Пушкин был на свадьбе, о которой писал жене в тот же день, 30 апреля.
Бакунина прожила с мужем 21 год, имела сына и дочь. И уже будучи вдовой, в 1858 году писала дочери: «Иван (муж дочери. - Авт.) так добр, он так тебя любит, и ему будет приятно выполнить не только твои желания, но даже твои фантазии. Его любовь к тебе напоминает любовь твоего отца, который говаривал мне: «Пожелай же чего-нибудь, моя Катя!»
В 1837 году она уехала с мужем в глухую деревню Рассказово Тамбовской губернии и жила там безвыездно, воспитывая своих детей Александра и Екатерину. Она хотела, чтобы сын носил имя отца; он - чтобы дочь повторила во всем, начиная с имени, свою мать. В высшем свете многие были удивлены ее отъездом в отдаленную деревню. «...Она похоронила себя где-то в деревне, - писал М.А. Корф. - Этот брак лишил ее фрейлинского жалованья 3900 рублей ассигнациями». Но тут же добавляет: «Но по отзывам близких - они счастливы».
Бакунина действительно была счастлива. Фрейлина А.С. Шереметьева писала о ней по выходе замуж: «Она так счастлива, что плачет от радости». Но в своем упоении новой для нее жизнью Екатерина Павловна не забывала старых друзей. В феврале 1853 года И.И. Пущин пишет своему лицейскому товарищу: «В последнем письме Лиза (сестра Пущина) мне посылает поклоны от Екатерины Павловны Полторацкой, в наше время Бакуниной, ты, верно, ее видишь. Скажи ей слово дружбы от меня».
Екатерина Павловна переписывалась с друзьями юности и много рисовала. По-прежнему увлекалась созданием портретов. Ее духовная жизнь была насыщенной. И после смерти мужа она любила возвращаться в Рассказово, жила там одна и переписывалась с детьми: «Вот я опять, друзья мои, в том месте, где началась наша супружеская жизнь и где я провела 21 год счастливейшей моей жизни. Желала бы вам передать в наследие эти блаженные минуты прошедшего времени».
Однако вернемся к 1834 году...
В том же письме, где мать Пушкина сообщает решение Бакуниной стать супругой Полторацкого, есть и другие интересные строчки: «Говорила ли я тебе, что Иван Малиновский женится на м-ль Пущиной (Марии Ивановне, сестре И.И. Пущина. - Авт.), с которой знаком 20 лет? Анна Андреевна (Самборская, тетка Ивана Малиновского по матери. - Авт.) приехала только что из Ревеля со своими новобрачными Вольховскими.
Свадьба Марии Васильевны (младшей сестры Ивана Малиновского. - Авт.) и Ивана Васильевича (Малиновского. - Авт.) совершилась в один день, теперь все семейство в сборе, они очень счастливы, и Анна Андреевна радуется их блаженству; через три недели она едет в Тифлис с Вольховскими и маленьким Энни (сын старшей сестры Малиновского, Анны Васильевны, и А. Розена - декабриста. - Авт.), который прелестен».
Сколько за строчками этого письма лиц и событий, судеб и союзов! В один день совершились бракосочетания двух лицейских друзей - Малиновского и Вольховского. Их жен также можно назвать «лицейскими героинями», которых с детства знали все их соученики. Эти браки подтверждали прочность «лицейского братства». Союз друзей, где отечество - Царское Село, роднил и членов их семей. Очевидно, духовная близость играла не последнюю роль при совершении этих браков.
Дом первого директора Лицея В.Ф. Малиновского стал родным для всех его питомцев. И всегда, когда они приходили туда вместе со своим однокашником - сыном директора Иваном Малиновским, их встречали две его сестры - Елизавета и Анна. Они были ровесницами лицеистов. Третья сестра, Мария, была еще маленьким ребенком, и ее будущий муж Вольховский мог качать ее на руках.
Лицеистов тянуло в дом Малиновских. Лишенные домашнего тепла, подростки находили его в дружной семье директора. А. Горчаков, юноша сдержанный, однако восторженно писал своему дяде А.Н. Пещурову через месяц после поступления в Лицей, что словами трудно выразить, какой прекрасный человек Малиновский, как он любит воспитанников и не делает разницы между ними и собственным сыном.
Это письмо относится к концу 1811 года, а менее чем через год семью Малиновского постигло большое горе - умерла его жена Софья Андреевна, младшая дочь Андрея Афанасьевича Самборского. Надо отметить, что в вопросах нравственных и педагогических В.Ф. Малиновский был единомышленником своего тестя. И когда 23 марта 1814 года Василий Федорович скоропостижно скончался, его похоронили рядом с ним на Охтинском кладбище.
Осиротевших детей взяла к себе незамужняя старшая дочь Самборского - Анна Андреевна. Они жили в Царском Селе, и поэтому общение с семьей директора у лицеистов не прерывалось. Дом их был одним из тех, где, как вспоминал И.И. Пущин, «Лицей имел права гражданства». И если воспитанники посещали многие места, где давали домашние танцевальные и музыкальные вечера или театральные представления, то в доме А.А. Самборской они получали большее - домашнее тепло, заботу. И общение с воспитанными, добрыми и образованными девушками.
Новый директор Лицея Е.А. Энгельгардт не лишил воспитанников светских развлечений и женского общества. В пикниках и катаниях с гор и на коньках, в домашних вечерах часто участвовали дамы из семейства директора и родственницы воспитанников.
«Одним словом, директор наш понимал, что запрещенный плод - опасная приманка и что свобода, руководимая опытной дружбой, останавливает юношу от многих ошибок, - отмечал Пущин, - от сближения нашего с женским обществом зарождался платонизм в чувствах: этот платонизм не только не мешал занятиям, но придавал даже силы в классных трудах, нашептывал, что успехами можно порадовать предмет воздыханий».
И если все-таки Бакунина и другие девицы и молодые дамы становились «предметом воздыханий», то с сестрами Малиновского лицеистов связывала прочная и давняя дружба. Сохранился конверт со следующей надписью: «Рисунки воспитанников Лицея 1-го курса, подаренные ими в знак памяти Анне Андреевне Самборской, которая всегда радушно принимала их всех и не раз угощала их на даче Александровка...» Рисунки, к сожалению, утеряны. Но нам важна эта надпись потому, что она подтверждает частое семейственное общение лицеистов с дочерьми Малиновского.
Какими же видели их юноши незадолго до своего выпуска в 1815-1817 годах? Известен единственный портрет Анны Васильевны Малиновской, хранящийся ныне у ее потомков. Лицо открытое. Очень светлые глаза смотрят вопросительно и доверчиво. Украшением всех женщин рода Малиновских были густые косы, у Анны они короной уложены в прическу. Гибкая шея, красивые плечи подразумевают высокую, стройную фигуру. Невольно думаешь о том, почему среди знавших ее лицеистов ни один не предложил руку и сердце такой прелестной девушке.
Судьба предрекла Анне Малиновской жизнь, полную испытаний и большой самопожертвованной любви. Вот что пишет избранник ее сердца, будущий декабрист Андрей Розен: «В конце августа 1822 года сослуживец мой И.В. Малиновский ввел меня в круг своего семейства... Три сестрицы его, круглые сиротки, жили тогда в доме дяди со стороны отца П.Ф. Малиновского с единственной теткой своей со стороны матери А.А. Самборской.
Я рад был познакомиться с молоденькими девушками... И хотя тогда не имел никакого намерения жениться, но средняя сестра Анна своей наружностью, голосом, одеждой вызвала во мне чувство безотчетное. Прошло 45 лет с тех пор, но я как сейчас ее вижу: большого роста, тонкая талия, которая казалась еще тоньше от широких бедер и высокой девственной груди, узенькие руки челночками, с длинными пальцами. Такие руки встречал я на статуях Дианы, Венеры или египетской царицы Клеопатры. Правильный носик, полные губки, просящие поцелуи, и большие голубые глаза, чрезвычайно застенчивые. Нельзя не вспомнить сейчас стихов Пушкина, хотя в то время я еще не читал их:
Как лань лесная - боязлива,
Скромна...
Она говорила и читала по-английски (ее бабка по матери была англичанка) и по-французски всю лучшую иностранную литературу, а из русских писателей восхищалась Карамзиным и Жуковским. Но в то время я не мог ценить так ее качеств ума, потому что только потом, в изгнании, в Сибири, в кругу образованнейших товарищей, цвета людей того времени, я успел завершить свое духовное развитие. Меня только ослепила ее красота и скромность...»
Два с половиной года взаимной склонности привели к тому, что 14 февраля 1825 года Розен решился просить руки Анны Васильевны Малиновской. «Полученное согласие исполнило меня счастьем, - вспоминает много лет спустя Розен, - я почувствовал в себе новые силы. Лихой извозчик умчал меня на Васильевский остров, к казарме. В квартире Малиновского еще горели свечи; я вбежал к нему: мы обнялись, как братья.
Через минуту вошел другой сослуживец мой Репин (декабрист. - Авт.). - Николай Петрович! - спросил я, - знаешь ли ты, кто из наших товарищей свалился рожей в грязь? - так выражался он обыкновенно, когда извещали его о чьей-нибудь женитьбе. - А кто? - подхватил он с насмешливой улыбкой. - Это я! - Что ты, братец мой, наделал! На ком же? Когда он узнал, что на сестре Малиновского, то отрекся в этом случае от принятого своего убеждения, велел подать шампанского и искренне поздравил».
Далее Розен описывает, что они жили настолько дружно и согласно, что однажды, возвратившись со службы, Розен удивился, застав жену в слезах. Стал ее расспрашивать, и она сказала, что такое счастье не может быть долговечным и ей страшно. Наверное, это было предчувствием беды, которая наступила вскоре.
В ночь на 14 декабря 1825 года Розен посвятил Анну Васильевну в дела тайного общества. Он «мог ей совершенно открыться, - ее ум и сердце все понимали». Утром взвод Розена удержал на наплавном мосту на Неве три роты, которые должны были расправиться с восставшими на Сенатской площади. 15 декабря его арестовали. На допросах он до конца был сдержан, сохраняя выдержку и достоинство.
Анна Васильевна стала большой нравственной поддержкой в его резко изменившейся судьбе. Беременная на последних месяцах, она находила силы гулять около крепости и видеть мужа, издали приветствуя его. 13 мая 1826 года она добилась свидания. Писала мужу бодрые письма. Розен мог сказать об этом стихами А.И. Одоевского:
О, милый друг, как внятен голос твой,
Как утешителен и сладок:
Он возвратил душе моей покой
И мысли смутные привел в порядок...
25 июля Анна Васильевна приехала проститься с осужденным на каторгу мужем и привезла сына, названного в честь отца Розена Евгением. «Сын мой шестинедельный лежал на диване и как будто желал утешить нас, улыбался то губами, то голубыми глазками... Я упрашивал жену не думать о скором следовании за мной и выжидать время, когда сын мой укрепится и будет на ногах и когда я извещу о новом пребывании своем.
Она безмолвно благословила меня образом, в котором заклеены были тысяча рублей, а потому я не принял его: тогда были деньги для меня бесполезны. Я просил только заказать для меня плащ из серого толстого сукна, подбитый тонко клеенкою; одежда эта очень мне пригодилась после в дождь и холод. Назначенный час свидания прошел, мы расстались в полной надежде на свидание где и когда бы то ни было».
Все время до отправки, в течение полугода, все родственники Анны Васильевны и она сама хлопотали о том, чтобы снабдить Андрея Евгеньевича в дорогу всем необходимым, меховой шубой и прочими теплыми вещами.
Из Харькова поспешили на помощь тетка Анна Андреевна Самборская и младшая сестра Мария Васильевна, которой в ту пору было шестнадцать лет, но все же, пишет Розен, она лучше всех умела утешить и ободрить его жену.
Мы знаем портрет Марии Малиновской в молодости. Та же корона пышных кос, что у Анны Васильевны, но на этом сходство кончается. Удлиненный овал лица, печальные темные глаза, несколько длинноватый нос и плотно сжатый небольшой волевой рот. Чувствуется, что перед нами девушка, способная на жертву, необычайно серьезная и самоуглубленная.
Она, как и ее старшие сестры, получила блестящее образование. Но все же жизнь ее сложилась печально. В отличие от старших своих сестер и братьев, она совсем не помнила родителей. Очень глубоко пережима трагедию сестры. Она видела, как Анна Васильевна в течение четырех лет добивалась разрешения соединиться с мужем в Сибири и взять с собой единственного сына.
Однако повсюду встречала одни отказы. Они довели Анну Васильевну до полного расстройства здоровья, до страшных головных болей, которые все усиливались, и так шумело в ушах, что ей казалось: «она беспрестанно находилась в лесу, в коем бурею качаются ветви и листья». Родные, жалея ее и ребенка, которого все обожали, пытались всячески задержать, не отпустить в «страшную Сибирь».
Тетка, ссылаясь на преклонные годы и здоровье, отказалась оставить у себя ребенка, после того как Бенкендорф дал новый решительный отказ. И тогда двадцатилетняя Мария взяла все на себя. Она, как всегда, сумела успокоить отчаявшуюся сестру и заявила, что оставит Энни (так звали мальчика родные и знакомые) у себя и будет растить его л воспитывать, как родная мать.
«Положено было ехать всем семейством до Москвы, - писал позже в воспоминаниях А.Е. Розен, - чтобы там матери расстаться с сыном, дабы дальнейшие дороги, из коих одна должна была везти мать в Сибирь, а другая - сына в Петербург, могли бы обоим облегчить первые дни мучительной разлуки.
В Москве все родственники моих товарищей навещали жену мою с искренним участием... Не беру на себя подробно описать последний день, проведенный матерью с сыном; маленький Евгений был мальчик чувствительный, умный и послушный, мать уже давно приготовила его к предстоящей разлуке, обещала свидание и возвращение. Жена моя... посадила сына в карету и благословила его; когда тронулась карета, она села в коляску и из тех же ворот повернула в противную сторону...»
Сколько за этими скупыми строчками беспредельных страданий расстающейся с сыном матери, которая знала, что Мария Волконская и Александра Муравьева, оставившие сыновей у родных, уже потеряли их навеки. И что должна была чувствовать юная сестра Анны Васильевны, которая принимала на руки маленькое дитя, дав клятву сохранить его, посвятить ему жизнь.
В архиве сохранилось три письма, отправленных по дороге в Сибирь. Письма сберегла Мария Васильевна, ее рукой на конверте, где они хранились, сделана надпись: «Первые письма А.В. Розен по отъезде и прощании в Москве с сыном Евгением, сестрою Марией Васильевной и тетей А.А. Самборской».
Первые два письма лишь осторожно и лаконично дают некоторые известия о поездке. Но третье письмо, написанное в виде дорожного дневника на 14 листах, начатое в Пермской губернии, интересный и новый исторический документ, дает возможность глубже понять образ мыслей и чувств, нравственный облик, духовную красоту, которые светят нам и в отдаленности времен. Воспоминания не оставляют ее даже во сне: «Я вижу во сне все, что люблю. Я чувствовала, как вокруг моей шеи обвились дорогие маленькие ручки моего Энни. О, зачем я проснулась!.. Я еще чувствую вашу горячую щеку, дорогая тетя, и твою ледяную ручку, дорогая Маша! О, ради бога, берегитесь и не заболейте!..»
Любовь к природе, воспитанная с детства, не покидает скорбную путешественницу - Анну Васильевну, сильно тоскующую по оставленному четырехлетнему сыну и сестре: «Как только встречаются красивые виды, я думаю о моей дорогой Маше, поэтому и хочу поделиться впечатлениями с нею... так как она сама меня избаловала и приучила ценить прекрасное, обращая всегда мое внимание на все красивое...
Теперь я в таком настроении, что не могу хорошо определить свои впечатления. В конце путешествия природа казалась мне такой суровой и печальной, но потом меня очаровали эти зеленые ели в глубоких песках, а после Нижнего (Новгорода. - Авт.), ближе к Казани, - прекрасные дубовые леса и снова ели, ели и сосны. Я уже писала, что когда вижу животных, цветы, птичек, то вспоминаю моего ангела Энни, хочу все ему показать, ищу его, но он далеко, и я одна... одна». Так горестно часто прерывались письма.
Она много писала и о том, что преклоняется перед людьми, в которых нередко встречает уважение и сочувствие к чужому несчастью.
Из Тобольска, где она заканчивает это письмо-дневник, ее путь лежал к Петровской тюрьме.
Приезд Анны Васильевны в Сибирь, встреча с мужем на пути из Читы в Петровский завод, буря на Байкале, подвергшая ее смертельной опасности, ее ночевка в бурятской юрте, которая ей так понравилась, потому что наконец над ее головой было ясное небо.
«Это была отличная женщина, несколько методичная, - писала о ней княгиня М.Н. Волконская. - Она осталась в Петровске всего год и уехала с мужем на поселение в Тобольскую губернию». Ее спокойствию и выдержке удивлялись даже жены декабристов, которым также выпало много испытаний на долю. Но все же они чувствовали, что принесли жертву. Анна Васильевна не считала, что приезд в Сибирь является для нее актом самопожертвования.
«Жить несколькими градусами севернее или южнее не есть большая разница для людей, не представляющих своего блаженства в одних только чувственных наслаждениях», - писала она брату Ивану Малиновскому 2 июня 1831 года из ссылки.
В Петровском заводе родился сын, названный в честь Рылеева Кондратием.
Закончился срок тюремной жизни 11 июля 1832 года, и Анна Васильевна совершила еще один подвиг жены и матери. С годовалым ребенком, беременная на последнем месяце, отправилась в путь без мужа - чуть раньше срока, чтобы успеть к месту поселения (г. Курган) к родам. И снова судьба была к ней слишком сурова. Неугомонный Байкал пять дней носил их суденышко по своим водам. Ребенок погибал, только чудо спасло бедную женщину - буря стихла неожиданно. В Иркутске ее догнал муж, и они дали друг другу обещание впредь не разлучаться и сдержали его уже на всю оставшуюся жизнь.
Вспоминая дальнейший совместный путь, Розен пишет: «Почтмейстер города Тары попросил позволения представить нам жену свою. Вошла его супруга, молодая и миловидная, и после наших приветствий муж обратился к ней, взяв ее за руку и указав на жену мою, сказал ей прерывающимся голосом: «Вот, друг мой, прекрасный и великий пример, как должно исполнять священные свои обязанности, я уверен, что ты, в случае несчастья со мною, будешь подражать этой супруге...»
Трудный путь продолжался. На станции Фирстово, не доезжая до Кургана, Анна Васильевна родила третьего сына, названного в честь ее отца Василием.
Три улицы, пересекаемые пятью переулками, два каменных дома, небольшая церковь, две тысячи жителей, пятьдесят учеников училища; за рекой Тоболом кожевенный, салотопный и мыловаренный заводы - вот что представлял собой Курган в годы жизни там Розенов, Нарышкиных, Лорера, Фохта и Назимова - ссыльных декабристов.
Андрей Евгеньевич вел хозяйство, обрабатывал землю. День Анны Васильевны был поглощен детьми (в Кургане родилась дочь Инна). Она еще успевала заниматься медициной и делала большие успехи. Помогать всем и во всем - главная, по-видимому, черта ее характера, и еще выдержка, не знающая страха и срывов. Детей нужно было не только растить, но и воспитывать. И здесь пригодились те знания литературы, истории, иностранных языков, которые она получила еще в доме отца - первого директора Лицея. Закончив дневные труды и заботы, уложив детей, супруги читали вслух Песталоцци, Фелленберга и другие труды по педагогике.
Дети подрастали... Ждали с нетерпением вестей о старшем сыне. Мария Васильевна действительно во всем заменила ребенку мать. Энни обожал ее и считал своей родной матерью, хотя ему всегда и много рассказывали о родителях, живущих в Сибири.
Как известно из письма Надежды Осиповны Пушкиной (подруги Анны Андреевны Самборской), в 1834 году в жизни Марии Малиновской произошли большие и радостные перемены. Как и все дети первого директора, так и многие бывшие лицеисты оставались верными его заветам: «жить для общей пользы».
Женившись поздно, оба друга - Вольховский и Малиновский сознательно выбрали себе жен из семей, пострадавших за дело декабристов и разделявших их прогрессивные взгляды. Иван Малиновский поселился с женой в деревне под Харьковом и в течение многих лет избирался предводителем дворянства Изюмского уезда. В своей деятельности он показал себя «защитником вдов и сирот», всячески стараясь облегчить участь крестьян. Он всегда больше думал о других, чем о себе - так единодушно вспоминают современники.
В 1837 году дом Малиновских посетила неожиданная, но краткая радость. По дороге из Сибири на Кавказ к ним заехали Розены, сделав большой крюк и воспользовавшись полным незнанием географии чиновниками на почтовых станциях России. Получилось так, что их путь на Кавказ прошел по Украине. Розен вспоминает: «Радостное свидание было и с И.В. Малиновским.
Мы застали брата преисполненного любви, в больших хлопотах с предводительским секретарем своим Адарюковым: подорожная была у него в кармане, чтобы ехать к нам на встречу до Саратова. Жена его Мария Ивановна, урожденная Пущина, родная сестра моего товарища (имеется в виду товарищ по заточению. - Авт.), согрела нас сердечной любовью. Только и слышно было: располагайте нами и домом. Три дня отдыхали мы в Каменке. Бедная жена моя ужасно кашляла. Костыли мои не позволяли мне много ходить... Дружески увиделись, дружески расстались...»
Много прекрасных людей было загублено по воле Николая I: «Этим господам путь в Россию лежит через Кавказ...» Погибли рядовыми А. Бестужев-Марлинский, А. Одоевский, В. Лихарев и другие.
Вся семья Розенов также могла погибнуть еще в дороге в горах Кавказа. Всеми силами упиралась Анна Васильевна ногами о передний ящик, чтобы не выпасть из наклоненной на спусках коляски и не выронить детей. И когда Розен хотел ехать дальше один и оставить семью в безопасном месте, Анна Васильевна качала головой и своим особо тихим, нежным голосом спокойно отвечала без малейшего упрека: «Я все делила с тобою, мы вместе были в тюрьме, почему же теперь расставаться?..» Она крепко держала слово «никогда не разлучаться».
Наконец они добрались до Тифлиса. И здесь, наконец, встретились с Марией Васильевной и своим первенцем - 12-летним Евгением. У Евгения теперь были приемные не только мать, но и отец - замечательный человек Владимир Дмитриевич Вольховский. И мальчик несколько настороженно воспринял свою «новую семью».
Розен пишет, что сын не сразу к ним привык... Но с восхищением отзывался о счастье «милой своей свояченицы», которую впервые увидел женою и матерью: «В.Д. Вольховский родственно приветствовал нас и дружески укорял нас за то, что мы не остановились на его квартире; я видел перед собою заслуженного начальника штаба (Вольховский имел тогда чин генерал-майора. - Авт.), того же скромного, деятельного, каким он был во всю жизнь, каким готовился быть с самого начала своего трудового поприща, каким я видел его в 1821 и 1822 годах в Вильне и в Родошковичах, где все, которые знали его хорошо в то время, видели в нем мужа с истинными достоинствами и с правом стоять в ряду мужей, описанных Плутархом».
Ничего нет удивительного, что мальчик продолжал тянуться к тем, кто его воспитывал, а не к тем, кем он был рожден. «Тепло и любовь, - пишут потомки Малиновских, - отданные ею (Марией Васильевной. - Авт.) племяннику, крепко привязали его к ней». Друг семьи Розенов, находившийся в то время на Кавказе поэт-декабрист А. Одоевский тонко почувствовал сложность ситуации и написал, как бы от имени Энни, стихи приемной матери, оканчивающиеся так:
С отцом и матерью родною
Теперь увиделся я вновь,
Чтоб ввек меж ними и тобою
Делить сыновнюю любовь.
Решено было, что Энни временно останется в семье Вольховских. В 1839 году Вольховский вышел в отставку. Его идейные убеждения и политические взгляды, откровенная дружба и родство с опальными декабристами повлияли на отношение к нему правительства. Не находя применения своим силам, оторванный от государственных и военных дел, к которым имел особенные склонности и дарования, он тихо зачах в имении жены Каменке, которую уступил им Иван Малиновский, переселившись в находящееся рядом имение своей жены.
Вслед за смертью любимой маленькой дочери Марии весной 1841 года Вольховский скончался на 43-м году жизни. В его гроб жена, в знак верности, положила свои косы, которыми он так часто любовался при жизни. В большой любви, взаимопонимании и согласии прожила Мария Васильевна недолгие годы своего семейного счастья. Самые дорогие для нее существа - дочь и муж лежали в ограде церкви села Каменка. Все, что у нее осталось, - сын сестры, Энни. Он не хотел ее покидать. Замуж она больше не вышла, хотя ей шел всего 32-й год. Она читала и перечитывала письма мужа, и это была ее отрада.
Некоторое время мальчик жил с семьей Розенов, поселившихся в Нарве. Затем его отвезли в Петербург, в Училище правоведения. Мария Васильевна Вольховская отдала Каменку семье Розенов и тоже поселилась в Петербурге, чтобы быть всегда рядом с Энни. В 1840-е годы, может быть по его просьбе, неизвестным художником был исполнен ее акварельный портрет.
Темноглазая женщина с ясно очерченными бровями, длинноватым носом, скорбно сжатым ртом. В лице ее только печаль, земные радости для нее кончились. Кажется, что, позируя, она вспоминает что-то теперь уже далекое, отрешившись от настоящего. И прическа, и все детали костюма позволяют отнести этот портрет к первой половине 1840-х годов. На обратной стороне рукой Евгения Розена было написано, что изображена его мать.
Уже в советское время портрет попал в Государственный Исторический музей в Москве. Там по надписи решили, что изображена Анна Васильевна Розен, и даже определили, что неизвестный художник есть, вероятно, не кто иной, как Николай Бестужев, который писал акварельные портреты всех жен декабристов. Однако портрет относится к 1840-м годам, а в 1832 году супруги Розен и Н. Бестужев расстались и не виделись больше никогда.
Можно предположить, что другой художник писал Анну Васильевну в 1840-х годах. Но достаточно сопоставить этот портрет с портретом девушки, всегда находившимся в медальоне мужа и ныне хранящимся у их праправнучки В.В. Марковой, чтобы заметить, что женщины на портретах разительно непохожи друг на друга - у них разные строение лица и цвет глаз.
Подтверждение своей гипотезе сотрудникам музея удалось получить в архиве художника Павла Малиновского, где собрано более 500 портретов его предков. В этом архиве есть и восемь изображений темноглазой женщины (акварели и фотографии) - Марии Васильевны Вольховской, с которыми имеет полное сходство портрет неизвестного художника из Исторического музея.
Таким образом, имя Анны Васильевны Розен можно с полной уверенностью снять с этого портрета. Единственным достоверным портретом Анны Васильевны Розен теперь считается тот, что хранится у потомков семьи Розен. Более ста лет Марию Вольховскую принимали за Анну Розен. Этот портрет репродуцировался во всех книгах о декабристах, и по лицу, изображенному на нем, можно было сделать вывод, что это образ трагический, с непреклонной волей, но скорбный по характеру.
На самом деле все было не так. Анна Васильевна была всегда счастлива тем, что она находится возле мужа и детей. Она никогда не падала духом и, по отзывам современников, была веселой и обладала уравновешенным спокойным характером. Вряд ли была в те времена женщина в Европе, которая за 10 лет совершила бы путешествие в пятнадцать тысяч километров. Одна, с мужем на костылях, с грудными детьми, беременная - она преодолевала разливы рек и бури на Байкале, смертельно опасные горные спуски и зимние вьюжные степи.
С запада на восток, с севера на юг и, наконец, на северо-запад, когда семья достигла границы владений предков Розена: «Как только проехали Черную речку, остановились, вышли из экипажей, дождь перестал, облака исчезли, показалось солнце, жена и дети меня обнимали со слезами радости, все мы благодарили бога, а младший сын мой (Владимир. - Авт.), по наущению матери, серьезно и важно продекламировал стихи Жуковского «О, Родина святая!».
Анна Васильевна всегда чувствовала свою необходимость детям. И была, как она сама писала, «...совершенно счастлива, как только можно того желать!» И это счастье оставляло ее спокойной, выдержанной и веселой, как и в молодости. Такой мы и видим ее на портрете. Ее племянница вспоминает, что Анна Васильевна была всегда спокойна, говорила протяжно и медленно. Умела вести задушевную беседу и обязательно читала вслух письма оставшихся в живых декабристов, с которыми Розены вели активную переписку. И всегда говорила, что самое счастливое ее время - пребывание в ссылке.
В глубокой старости ей пришлось еще раз показать свое хладнокровие в минуту опасности и большую выдержку. В дом забрались воры и стали душить хозяина, надев ему на шею петлю. Анна Васильевна спасла его, разбудив звонком прислугу. Но прежде чем опомнились все окружающие, она (будучи 85 лет от роду) вошла со свечой в кабинет, подняла с пола потерявшего сознание мужа - почти великана - и положила на кровать. Откуда могла взяться у нее такая сила? - спрашивали все позднее. Но они забыли, что это была одна из жен декабристов.
После смерти Вольховского семья Розенов навсегда поселилась в Каменке. Рядом жил их друг брат Иван Малиновский, после смерти первой жены, в 1845 году, женившийся на племяннице Вольховского - Екатерине Федосеевне. Брат той, которую она должна была заменить, И.И. Пущин писал ей: «Вы должны быть уверены, что я искренне желаю вам полного счастья, - вы остаетесь в семье, где все вас знают и любят; переход к новому быту для вас будет гораздо легче...
Именно в тот день, когда воспоминание объединяет меня с покойным вашим дядей и с будущим вашим мужем, пришлось мне отвечать на добрые ваши строки: 19 октября (день празднования открытия Лицея. - Авт.) без сомнения и вам известно, хотя, по преданию, оно давно меня связало с близкими вам людьми, и эта связь не страдает ни от каких разлук...»
«Лицейское братство» продолжалось, и в его историю были вплетены судьбы самоотверженных и добрых девушек, образы которых остались в памяти лицеистов с юности. Они всегда помнили сестер своих товарищей - Е.П. Бакунину, М.И. Пущину, А.В. и М.В. Малиновских, показавших себя преданными женами, заботливыми матерями, верными идеалам своей юности.
Заглянем еще раз в последние годы жизни семьи Розенов. Вот что пишет газета «Южный край» в № 783 за 1883 год: «Несмотря на глубокую старость, 83 года, а жене его 86 лет, бар. Розен утром и после обеда ездит верхом по хозяйству, вечером играет на фортепьяно и поет "Куда несетесь вы, крылатые станицы?" В званые дни танцует мазурку, и обыкновенно с самой молоденькой племянницей. В последнее время все мысли его направлены к улучшению быта крестьян. Несколько лет тому назад он, на собственные деньги, устроил в селе Каменке... крестьянский банк.
Андрей Евгеньевич со своей женою представляют идеал супружеского счастья. Через два года ему предстоит праздновать «диамантовую свадьбу». Но супруги не дожили года до этого дня. 19 апреля - день венчания Розенов, и 19 апреля 1884 года - день смерти Андрея Евгеньевича. Анна Васильевна умерла ранее его четырьмя месяцами. Последними словами ее были - забота об остающемся муже. Она сказала сыну Кондратию по-французски за несколько минут до смерти: «Береги отца, не покидай его». И он в продолжение нескольких месяцев был неотлучно при отце - до конца».
И можно закончить этот очерк о «лицейских героинях» словами эпиграфа, взятого Розеном для своих «Записок»: «Умирает человек - живет имя его».
