КАМИЛЛА ПЕТРОВНА ИВАШЕВА
(17.06.1808 - 30.12.1839).
[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTIxLnVzZXJhcGkuY29tL2ltcGcvdHdkcDd3THNnU3VsVGtYeTY0RkFueFhfTURieHpCMmVNV3J3ZXcvdmc1SDMzVGhXQmMuanBnP3NpemU9MTc5NXgyMTYwJnF1YWxpdHk9OTYmcHJveHk9MSZzaWduPTk0OTdjNWY5NmE4NzI0MjZlNDkxZmY2OGVlNDhmMmIxJnR5cGU9YWxidW0[/img2]
Неизвестный художник. Портрет Камиллы Петровны Ле-Дантю. [1830-е ?] Холст, масло. 70,0 х 57,5 см. Государственный музей истории российской литературы имени В.И. Даля.
В 20-х годах текущего столетия в Симбирской губернии, в приволжском селении Ундорах, жило семейство Ивашевых, богатых помещиков, проводивших зимний сезон в Петербург или Москве. Семейство это состояло из генерала Петра Никифоровича, бывшего адъютанта Суворова, его жены и пятерых детей. Люди состоятельные и развитые, Ивашевы заботились дать своим детям основательное образование.
Достойные гувернантки наблюдали за воспитанием дочерей, а гувернёру m-r Dinocourt был поручен старший сын Василий. В то время французские воспитатели были в моде; революция 1789 и последующих годов наводнила Россию толпою эмигрантов, из которых многие были очень хорошими педагогами.
К числу последних принадлежали и две француженки, воспитывавшие дочерей генерала Ивашева, госпожа де-Санси (Sancy) и Ледантю (Ledantu). Это были женщины пожилые, которые настолько привязались к своим воспитанницам, что сохранили с ними дружеские отношения и после того, как разлучились с ними по окончании их воспитания.
Когда старшая дочь П.Н. Ивашева, Елизавета Петровна, вышла замуж за симбирского помещика П.М. Языкова, брата поэта, сделавшегося, в свою очередь, известным своими геологическими работами, то её бывшая гувернантка, г-жа Ледантю, продолжала бывать у неё с своими дочерьми, из числа которых три были ещё подростками, а старшая Сидония Петровна, вышла, в конце 20-х годов, замуж за тульского помещика Григоровича и сделалась матерью известного русского писателя Дмитрия Васильевича.
Василий Петрович Ивашев недолго оставался под ферулой французского гувернёра; 14 лет от роду он был отдан в пажеский корпус, из которого вышел офицером в Кавалергардский полк. Его качества, образованность и способности привлекли к нему внимание начальства, и он в начале двадцатых годов был назначен состоять при граф Витгенштейне в качестве адъютанта главнокомандующего 2-й армией.
Вторая армия была тогда наполнена цветом русской молодёжи. В ней служили многие офицеры Семёновскаго полка, переведённые из гвардии за историю 1820 года, как, например, Сергей Муравьёв-Апостол, Михаил Бестужев-Рюмин; в ней находились при разных штатных должностях многие гвардейцы, как, например, князь Александр Барятинский, Николай Васильевич Басаргин, Александр Крюков, Александр Корнилович, Фёдор Вадковский.
Наконец, в лице Пестеля и Свистунова Ивашев нашёл своих однокашников по пажескому корпусу. Над этими малочинными людьми начальствовали лица, подобные Киселёву, Михаилу Фёдоровичу Орлову, С.Г. Волконскому. Это все были люди образованные, деятельные, принадлежавшие к высшим слоям русского дворянства. Можно без преувеличения сказать, что 2-я армия, по составу офицерского корпуса, соперничала с тогдашней гвардией. Ивашев был скоро оценён по достоинству своими новыми товарищами, которые полюбили его за его простой характер, благородство и доброту.
Бездействие мирного времени доставляло Ивашеву частые досуги, которыми он пользовался для посещения своих родных, проводивших лето обыкновенно в своей симбирской деревне. Там же жила и его замужняя сестра, Языкова.
Приезды молодого, весёлого и талантливого юноши приветствовались, как радостные события в его семействе, но в особенности они производили впечатление на молодое сердце Камиллы Петровны, дочери г-жи Ледантю, жившей у Языковой. Эта молодая девушка, естественно, способна была испытывать нравственное удовольствие в разговоре и обществе образованного и по-тогдашнему блестящего офицера. Но, с другой стороны, и сама она была хороша собой и не могла не оказать влияния на воображение Василия Петровича.
Молодые люди подружились, чему немало способствовали привычка и знакомство с детства. Эта ребяческая дружба обратилась мало-по-малу во взаимное уважение и поддерживала их хорошие отношения. Камилла находила, что Basile, как она его привыкла звать, превосходит всех молодых людей своей любезностью и умом, но в этом случае она была только отголоском общественного мнения, составившегося о нём.
Василию Петровичу, может быть, тоже нравилась юная француженка, но он был совершенно далёк от намерения связать с ней свою судьбу. В их отношениях не было ни малейшей тени нежности или любви. Даже в том случае, если бы молодая девушка способна была предаться увлечениям своего сердца, её малейшие попытки к невинному кокетству останавливались перед требованиями приличия и собственного достоинства.
Она скрывала от других впечатление, производимое на неё Базилем, из страха подвергнуться упрёкам в погоне за богатым женихом. Но эта внутренняя борьба, при отсутствии откровенности даже с родною матерью, - борьба, в которой нельзя было ожидать никакой чужой, внешней помощи, способна была раздуть полудетское увлечение до глубокой привязанности, даже до страсти, как оно в действительности и случилось.
Камилла Петровна, сама того не сознавая, полюбила Ивашева, но, не замечая никаких особенных признаков взаимности с его стороны, она отказалась от всякой надежды на счастье. Только печальное обстоятельство в жизни Ивашева дало ей случай открыто заявить о своей страсти к нему и достигнуть способа доставить прочное, хотя и недолговременное, счастье любимому человеку.
Товарищи Ивашева по 2-й армии, о которой мы выше упомянули, принадлежали к тайному политическому союзу, который известен под именем «Южного общества». В то время значительная часть русского образованного дворянства принадлежала или к этому обществу, или к «Северному». Ивашев скоро, по приезде в Тульчин, где находилась главная квартира графа Витгенштейна, был принят членом в тайное политическое общество, к которому принадлежало большинство его новых товарищей и знакомых. Это было ещё в 1820 году, а в феврале следующего года Ивашев ужe является в числе бояр, т. е. старейших и важнейших членов тайного союза.
Незадолго перед тем Николай Иванович Тургенев, председатель существовавшего до тех пор «Союза благоденствия», собирал в Москве представителей разных местных отделов этого союза и объявил им о закрытии его. Но это была мера не действительная, а фиктивная, принятая с целью отвязаться от членов ненадёжных и бесполезных, в виду расширения политической программы.
Депутаты тульчинского отдела, Бурцев и Комаров, привезли во 2-ю армию известие об этом закрытии и, вместе с тем, сложили с себя звание членов союза. Но остальные члены прежнего общества, во главе которых были П.И. Пестель, командир Вятского пехотного полка, и Юшневский, генерал-интендант 2-й армии, не покорились решению депутатов и организовали отдельный союз под именем «Южного общества», в который затруднили доступ членам прежнего «Союза благоденствия».
Новое общество, при первоначальном составе, состояло из трёх директоров, которыми были избраны оба указанные лица и Никита Михайлович Муравьёв, капитан гвардейского генерального штаба, также бывший членом уничтоженного союза, и 9 бояр, в числе которых был и Ивашев. Первые заседания нового общества были посвящены подробностям организации и ближайшему определению целей. Главный директор и, вместе с тем, главный двигатель всего дела, Пестель, между прочим, предложил изменить форму существующего правления и, для достижения этой цели, не останавливаться ни пред какими мерами. Ивашев находился в числе 6 бояр, вместе с Юшневским, единогласно принявших эти предложения.
Участие в этом заседании было впоследствии поставлено в вину Василию Петровичу и послужило основанием для обвинения его в государственном преступлении. Деятельность его, как заговорщика, ограничилась одним этим обстоятельством и дальнейших следов её незаметно ни по официальным ни по другим источникам. «С половины 1821 года по самое то время, как арестовали нас, - говорит Басаргин в своих Записках, - я и некоторые из моих друзей (в числе которых был и Ивашев) не принимали уже прежнего участия в обществе и не были ни на одном заседании».
Заговор разразился первоначально возмущением 14 декабря 1825 года на Сенатской площади, в Петербурге. Но доносы о существовании «Южного общества» начались ещё ранее, именно с июня того же года, и первые аресты его членов совпали с бунтом 14-го декабря. В этот самый день был арестован Пестель, а за ним, в конце 1825 и в начале 1826 гг., один за другим и прочие его сообщники, из которых только несколько человек, с двумя братьями Муравьёвыми-Апостолами во главе, оказали правительственной власти вооружённое сопротивление, воспользовавшись возмутившеюся частью Черниговского полка.
В январе 1826 г. все попытки восстания были уже окончательно подавлены, и большинство заговорщиков привлечено к ответственности. Верховный уголовный суд присудил Ивашева, как государственного преступника второго, т. е. одного из важнейших разрядов, к третьей категории казни, т. е. к политической смерти и вечной каторге.
Политическая смерть означала, по тогдашнему уголовному кодексу, лишение всех прав состояния и исполнялась с некоторою формальностью, состоявшею в том, что преступник выслушивал решение по своему осуждению с головою, положенною на плаху, и с поднятым над нею топором палача. Государь, по представлении ему окончательного приговора над всеми 120 лицами, замешанными в деле заговора, смягчил на несколько степеней определённые им наказания. На долю Ивашева досталось лишение дворянства и чинов и 20 лет каторги, вместо 25, которые по закону составляют срок вечности.
Осенью 1826 г. Ивашев из петербургской Петропавловской крепости, где содержался во время следствия, был отправлен в Сибирь для заключения в острог в городе Чите. Ему было в это время 28 лет. Co времени своего ареста, последовавшего вскоре за арестом Пестеля, Ивашев, конечно, уже был лишён всякой возможности видеться с Камиллой Ледантю. Когда его для следствия перевезли в Петербург, то лишь ближайшие родственники могли найти средство получить доступ для свидания с ним. Но и это было очень трудно и разрешалось лишь в очень редких случаях. При этих кратковременных свиданиях, по всей вероятности, ни отец ни мать Ивашева не видели надобности упоминать ему об имени Камиллы, да и сам он думал о другом и, в конце - концов, забыл об её существовании.
Ho на молодую француженку судьба Василия Петровича подействовала совершенно иначе. Она была в Петербурге в 14-е декабря, слышала рассказы и слухи о замышлявшемся перевороте и предстоящих осуждениях. От самих Ивашевых могла она узнать о том, что и Василий Петрович был замешан в число заговорщиков, и ужаснулась при мысли о грозившей ему судьбе. Но чувство её не ограничилось одним состраданием и мало-по-малу развилось до глубокой страсти к несчастному, к которому она была когда-то неравнодушна. Мать увезла её из Петербурга, но жизнь в Москве и в деревне, среди любимых близких родных, матери и сестёр, не могла изгладить из её памяти печальных и, вместе с тем, дорогих воспоминаний. Горькие мечты о несчастной участи Василия Петровича неотступно преследовали бедную девушку.
Камилла не обладала крепким здоровьем. Всегда печальная, грустно настроенная, скрывающая своё горе и тайну своего сердца даже от родной сестры, принимавшей в ней участие, она, наконец, не выдержала и занемогла года через два после осуждения Ивашева. Болезнь она приняла, как милость, и увидела в ней надежду на освобождение от жизни, которая становилась ей тягостною. Даже нежные отношения её к своей матери и любимым сёстрам едва могли умерять её желания скорой смерти. Однако, в конце - концов, молодость превозмогла, и здоровье Камиллы стало мало-помалу поправляться.
Между тем, лица, принимавшие участие в ней, заботились об устройстве её судьбы, приискивали ей женихов. Но все их заботы встречали непреодолимое препятствие в твёрдом решении не выходить замуж, которое приняла Камилла, не объявляя никому о причинах. Она не прельстилась даже и молодым помещиком, владельцем 1.000 душ, которого г. Шарль Санси предлагал сосватать для неё. Она продолжала не жить, а прозябать, отказавшись от возможности какого бы то ни было счастья.
Приезд в конце 1829 года стариков Ивашевых и Языковых в Москву, где в то время находилась г-жа Ледантю вместе с Камиллой, сделал большое впечатление на последнюю, возбудив и оживив все её воспоминания и душевные страдания. Увидев портрет Василия Петровича, привезённый его родителями, она пришла в такое возбуждённое нервное состояние, что потеряла сон и ни о чём другом не могла думать, как о несчастном, занимавшем все её мысли. Даже чтение евангелия не могло её успокоить. Черты любимого человека неотвязчиво носились перед её глазами, а имя его мелькало между строками священного писания.
В то же время Камилла была под впечатлением рассказов о свадьбе декабриста Анненкова, романтические подробности которой сильно занимали тогдашнее общество. Анненков до своей ссылки в Сибирь был в коротких отношениях с француженкою Гёбль. Женщина эта питала к нему чувство, выходящее из границ обыденных привязанностей, и, побуждаемая желанием утешить любимого человека в его несчастии, обратилась к императору с прошением о том, чтобы ей позволено было последовать за Анненковым в Сибирь. Разрешение было дано, и m-lle Gueble вступила в брак. Всё это легко может объяснить причину тяжёлой нервной горячки, которою захворала Камилла Ледантю в начал марта 1830 года. Её мать, которая жила также в Москве, но в другом доме, поспешила навестить свою дочь при первом известии о её болезни.
Материнская проницательность и неясные намёки другой её дочери, Луизы, помогли ей заметить, что Камиллу уложило в постель не какое-нибудь чисто - физическое расстройство, а тяжёлая внутренняя борьба и ни с кем не разделённое rope. Расспросы и увещания, в которых отражалось искреннее участие, привели к полному, откровенному признанию со стороны больной. Покрывая поцелуями руки своей матери, Камилла просила у неё позволения воспользоваться примером француженки, последовавшей в Сибирь за товарищем Ивашева по несчастию.
- Могу ли я, - говорила она, - разделить участь человека, которого я долго любила, как брата, и которого я продолжала уважать за его несомненные достоинства, хотя несчастие и обрушилось на него по воле судьбы? Скажите, дорогая матушка, способны ли вы расстаться с дочерью, если б я хоть чем-нибудь могла утешить Базиля?
- Я бы не поколебалась, - отвечала ей мать, - если бы была уверена, что жертва моя может возвратить тебе здоровье, успокоить тебя и послужит к доставлению счастья тем, кто так его достоин. Но, милая дочь, ты любишь того, кто и не подозревает о твоём чувстве. Ты о нём думаешь, а твоё присутствие, может быть, было бы ему в тягость; наконец, если б даже он и обратил внимание на твоё предложение, полагаешь ли ты, что он также готов принять его и не имеет весьма основательных причин отказаться от счастья именно из-за жертвы, на которую ты готова?
Камилла предвидела все эти возражения и, оправдываясь в скрытности, которою упрекала её мать, говорила ей:
- Я сама считала свои надежды неосуществимыми вследствие голоса рассудка, который доказывал мне то же самое, что и вы. Но бросим разговор об этом. Если мне суждено отказаться от любимой мечты, то я постараюсь преодолеть своё безрассудное желание. Мне ничего не нужно. Я отказываюсь от сватовства г. Санси. Я не могу выйти замуж. Разговор этот не возобновлялся, потому что болезнь Камиллы развилась до такой степени, что она принуждена была лечь в постель и в течение 22 дней не могла принимать твёрдой пищи.
Несмотря на попечение доктора Мандилинга, известного в то время врача, и нежную заботливость матери и двух сестёр, из которых одна приехала в Москву с целью исполнять обязанности сиделки у постели больной, последняя подавала мало надежды на выздоровление. Жизнь её висела на волоске. Г-жа Ледантю, потеряв надежду на медицинскую помощь и очень хорошо сознавая, что болезнь её дочери происходит от причин нравственных, решилась на крайнее средство и, только что больной стало немного легче, написала своей приятельнице, г-же де-Санси, письмо, содержание которого просила довести до сведения матери Василия Петровича.
Описав свою тревогу и беспокойство за сохранение жизни любимой дочери, рассказав в подробности всю историю несчастной любви Камиллы и изложив вкратце ход её болезни, бедная женщина оканчивала своё письмо следующими словами: «Если заботы и любовь моей дочери могут принести хоть какую-нибудь отраду и утешение для несчастного молодого человека, то мои слёзы, при разлуке с ней, не уничтожат в моём сердце радости в виду необходимой жертвы, на которую я, как мать, готова, лишь бы не лишить жизни родное детище; не будете ли вы столь добры передать генеральше всё, что я пишу вам о состоянии Камиллы и об её чувстве.
Я предлагаю ей приёмную дочь с благородной, чистой и любящей душою. Если б я боялась упрёков в искательстве выгодного и знатного жениха, то я бы сумела схоронить тайну моей дочери даже от вас, мой лучший друг; но цель Камиллы - лишь облегчить тяжесть цепей, разделить rope, и, не краснея за чувства моей дочери, я не скрывала бы их от самой нежной матери, если б я ранее узнала о них. Однако, я намерена обо всём молчать перед моими родными до тех пор, пока или не получу ваш ответ, или не увижу генеральши при её возвращении в Москву.
Если Ивашевы имеют кого-нибудь в виду для своего сына, или сам он к кому-нибудь неравнодушен, то я уверена, что никто, кроме вас и меня, не узнает о содержании этого письма. Здоровье Камиллы немедленно будет восстановляться. Мне сказал об этом доктор, которому я должна была признаться в нравственных причинах болезни. Луиза пробудет это время с сестрой, я же должна провести лето у своей дочери Сидонии, которая ждёт меня в мае месяце, но теперь я положительно не знаю, что мне делать».
Г-жа де-Санси находилась в это время в симбирском поместье Елизаветы Петровны Языковой, которую она посетила, чтоб вместе встретить Пасху и провести святую неделю. Почта в то время ходила очень медленно и требовалось около двух недель для доставления писем из Москвы в Симбирск. Тотчас по получении этого письма, г-жа де-Санси поспешила написать генеральше Ивашевой и препроводила ей в подлиннике самое письмо.
Поздравляя Ивашевых с прошедшими праздниками, выражая им тёплые пожелания относительно прекращения их семейного горя и скорейшего возвращения Василия Петровича, вот что, между прочим, писала г-жа де-Санси от 15 апреля из Симбирска: «Материнские чувства Сесилии (г-жа Ледантю) проходят также чрез горькое испытание. Вы узнаете о них из её письма и поймёте её страдания, когда увидите, в чём они состоят и отчего происходят. Я боюсь, что средство, которое может помочь делу, не достижимо. Ваше сострадательное сердце укажет вам, как отвечать несчастной; сознание невозможности цели способно её убить, между тем как один луч надежды может вернуть её к жизни и утешить её бедную мать, прошедшую через страх её смерти».
Г-жа Ледантю, извещённая своею приятельницею о её действиях, с нетерпением ожидала известий из Петербурга от Ивашевых. Между тем, здоровье Камиллы стало мало-помалу поправляться. По совету доктора, её перевезли на дачу в шести верстах от Москвы. При ней неотлучно находилась её сестра Луиза. Мать, живя в городе, беспрестанно навещала больную и каждый раз находила, что выздоровление её идёт очень успешно. Она слышала её пение и вполне успокоилась за грудь дочери, которая пугала её во время болезни. К Камилле возвратился прежний хороший цвет лица. Наконец, в начале мая приехал в Москву князь Волконский, которому Ивашевы поручили доставить свой ответ г-же Ледантю. Необычное посещение князя и его словесные сообщения уже возбудили предположения о благоприятном содержании писем Петра Никифоровича и его жены.
Письма эти дышали благодарностью, были полны лестных и нежных выражений относительно Камиллы и её матери. Но родители Василия Петровича не решались отвечать за него. Ручаясь за то, что его сердце свободно, они сочли за самое лучшее переслать к нему в Сибирь копию с письма г-жи Ледантю к г-ж де-Санси от 30 марта. Но в ожидании ответа от сына, старики Ивашевы радостно открывали свои объятия Камилле, благодаря её и её мать за готовность на принесение тяжких жертв.
- Вы выражаете мне благодарность, - отвечала г-жа Ледантю генеральше, - но я сама надеюсь быть обязанной вам. Если б вы отклонили мою просьбу, то один Бог знает, сколько времени я была бы осуждена видеть страдания моей дочери. Я никогда не забуду вашей доброты к Камилле, даже и в том случае, если б ваш любезный сын и не согласился утешить её. Вы мне говорите о жертве, которую я приношу, как мать, но вы знаете только её половину. - Луиза хочет сопутствовать своей сестре. -
He зная, на что решиться, и предвидя невозможность одинокого путешествия для Камиллы, г-жа Ледантю умоляет помочь ей советами и выражает нетерпеливую надежду на свидание со стариками Ивашевыми.
Описывая тайну любви своей дочери, она говорит, что Камилла в течение трёх лет ездила в свет против воли и чувствовала себя одинокой вдали от матери и сестёр. Она забыла свою страсть к музыке, стала пренебрегать своим голосом и, несмотря на увещания, ни за что не хотела брать уроков пения. Вместе с письмом к Ивашевой, г-жа Ледантю отправила свой ответ Петру Никифоровичу, в котором она благодарила его за участие и, намекая на извещение Василия Петровича о несчастной любви Камиллы, сознавалась, что не ожидала этого, предвидя, что родители молодого, человека постараются сперва выведать состояние его сердца.
Не желая возбуждать напрасных надежд, г-жа Ледантю не сказала дочери ни слова о своей переписке с Ивашевыми и, в ожидании ответа от Василия Петровича, который никак не мог прийти ранее двух или трёх месяцев, обратила всё своё внимание на скорейшее выздоровление Камиллы. Она оставила её в окрестностях Москвы на попечении одной знакомой дамы, а сама отправилась летом к Григоровичам. Луиза также уехала из Москвы во Владимир, к жене тамошнего губернатора Апраксина. Таким образом, всё семейство разъехалось. Но Камилла, не знавшая ничего о действиях своей матери, не могла сама и подозревать, что решение её судьбы близится к своей развязке.
Доставленный в 1827 году в Сибирь, Ивашев был первоначально помещён вместе с частью своих товарищей в Читинском остроге, так как казематы в Петровском заводе, назначенные для заключения политических преступников, ещё не были окончены постройкою. Жизнь каторжников текла однообразно, скучно и, несмотря не некоторые развлечения, которые позволялись заключённым, по доброте коменданта Лепарского, была тяжела, а подчас и невыносима.
Ивашев, скучая в остроге, прибегал для сокращения времени к помощи любимых им искусств и свободное время употреблял на занятия живописью и словесностью. Он нарисовал виды Читы, некоторых казематов, снял портреты с нескольких товарищей по заключению, сочинил целую поэму в стихах о Стеньке Разине. Но тоска, тем не менее, продолжала одолевать его. Несмотря на увещания некоторых товарищей, старавшихся поддержать его и внушить ему более твёрдости, он поражал их своим всегда грустным, мрачным и задумчивым видом.
По всей вероятности, он был под впечатлением попытки восстания, планировавшегося Сухиновым, Мозалевским и Соловьёвым в Зерентуйском руднике, и увлекался примерами бегства с каторги, которому предавались некоторые из заключённых, но всегда безуспешно. Или их ловили близ острога и подвергали ещё более тягчайшему наказанию, или же они сами отказывались от своего намерения в виду непреодолимых трудностей его исполнения.
В случаях побега декабристы рассчитывали обыкновенно на помощь не политических каторжников, предлагавших свои услуги очень часто с корыстною целью воспользоваться имуществом беглецов или доносом на них заслужить расположение начальства. Кроме того, расстояние до китайской границы, за которою только и можно было спастись от преследования, было, всё-таки, очень значительно и прохождение этого пространства угрожало смертью или от голода, или от диких зверей. Тем не менее, каторга была до такой степени невыносима для Ивашева, что он, около четырёх лет тяготясь ею, наконец, не выдержал и решился попробовать освободиться от неё и задумал целый план бегства.
Он вошёл в сношение с беглым ссыльно-рабочим, который обещал провести его за границу Китая. Этот беглый успел уже подкопать тын, окружавший каземат, и приготовил, таким образом, место для беспрепятственного тайного выхода из острога. Сообщник Ивашева должен был ожидать его в условленную заранее ночь за оградой и провести в ближний лес, где, в течение некоторого времени, можно было спокойно скрываться в неизвестном никому подземелье и питаться сложенными там съестными припасами. Когда же поиски прекратятся, то они предполагали пробраться в Китай и там действовать, смотря по обстоятельствам.
К счастью, для Василия Петровича, его намерения сделались известными двум его товарищам по заключению, которых он особенно любил и уважал. Муханов, содержавшийся с ним в одном и том же каземате, который знал о намерении Ивашева из его собственного признания, поспешил сообщить Басаргину, которого встретил во время работы, о замысле их приятеля. Нужно было во что бы то ни стало отговорить Ивашева, которому его предприятие могло стоить жизни, не принеся никакой пользы. Но, с другой стороны, мешкать не было никакой возможности, так как побег должен был состояться в следующую затем ночь.
«Выслушав Муханова, - пишет Басаргин в своих Записках, - я сейчас после работы отправился к Ивашеву и сказал ему, что мне известно его намерение и что я пришёл с ним об этом переговорить. Он очень спокойно отвечал мне, что, с моей стороны, было бы напрасным трудом его отклонять, что он твёрдо решился исполнить своё намерение и что потому только давно мне не сказал о том, что не желал подвергать меня какой-либо ответственности.
На все мои убеждения, на все доводы о неосновательности его предприятия и об опасности, ему угрожающей, он говорил одно и тоже, что уже решился, что далее оставаться в каземате он не в состоянии, что лучше умереть, чем жить таким образом. Одним словом, истощив все возражения, я не знал, что делать. Время было так коротко, завтрашний день был уже назначен и оставалось одно только средство остановить его - дать знать коменданту. Но ужасно быть доносчиком, тем более на своего товарища, на своего друга.
Наконец, видя все мои убеждения напрасными, я решительно сказал ему: «Послушай, Ивашев, именем нашей дружбы прошу тебя отложить исполнение своего намерения на одну только неделю. В одну неделю обсудим хорошенько твоё предприятие, взвесим хладнокровно, le pour et le centre, и если ты останешься при тех же мыслях, то обещаю тебе не препятствовать».
- «А если я не соглашусь откладывать на неделю» - возразил он. - «Если не согласишься, - воскликнул я с жаром, - ты заставишь меня сделать из любви к тебе то, чем я гнушаюсь: сейчас попрошу свидания с комендантом и расскажу ему всё. Ты знаешь меня довольно, чтобы верить, что я это сделаю, и сделаю именно по убеждению, что это осталось единственным средством для твоего спасения». Муханов меня поддерживал и, наконец, Ивашев дал нам слово подождать неделю. Я не опасался, чтобы он нарушил его, тем более, что Муханов жил с ним и мог за ним наблюдать».
Басаргин не мог в то время подозревать значение своих стараний для судьбы Ивашева. Сама случайность, казалось, помогала ему. На третий день после своего первого разговора с Василием Петровичем, Басаргин, с разрешения коменданта, снова посетил его и вместе с Мухановым возобновил свои доводы в пользу невероятности успеха. Во время жаркого спора, в котором Ивашев продолжал настаивать на необходимости привести своё намерение в исполнение, дверь в комнату вдруг отворилась и вошедший унтер-офицер потребовал Ивашева к коменданту.
Первая мысль Василия Петровича была, что товарищи его выдали. Но, победив в себе подозрение, он поспешил отправиться к Лепарскому, недоумевая относительно причин такого внезапного свидания с комендантом. Муханов и Басаргин, не имевшие ничего на своей совести, остались у своего друга, в ожидании его скорого возвращения. Но, проведя около двух часов в томительном ожидании его, они стали уже немного беспокоиться и, не зная, чему приписать долгое отсутствие Ивашева, пришли, наконец, к подозрению о каком-нибудь доносе на него со стороны его сомнительного сообщника.
Василий Петрович вернулся в свой каземат сильно расстроенным и поспешил объявить ожидавшим его товарищам поразительную и необычайную новость. Он получил предложение со стороны одной молодой девушки, и Лепарский желал узнать от него ответ на это предложение. Сообщение Лепарского было основано на полученном в тот день письме г-жи Ледантю, которое мать Ивашева препроводила в копии вместе со своим письмом, предварительно испросив через графа Бенкендорфа согласие Государя на брак её сына с Камиллою Петровной.
Лепарский действовал вследствие предписаний графа Бенкендорфа. Припомнив содержание письма г-жи Ледантю к г-ж де-Санси, приведённое выше, легко догадаться о впечатлении, которое оно произвело на Ивашева. Поражённый признаниями Камиллы, он не мог собраться с мыслями и просил коменданта дать ему несколько подумать, прежде чем высказать свой решительный ответ. Он поспешил сообщить Муханову и Басаргину все обстоятельства, которые могли оправдывать чувство, питаемое к нему молодой француженкой и рассказал им всё то, что что уже известно из вышеизложенного.
Припоминая некоторые подробности своих сношений с Камиллой, он увидел некоторые очень ясные намёки на искренность и глубину её привязанности к нему. Но, с другой стороны, он хорошо сознавал всю громадность жертву, которую она готова была принести, расставаясь с нежно любимыми родными и вступая в новое семейство лишь для того, чтоб хоть на край света и там, в глуши, в дали от всего близкого и дорогого сердцу, влачить печальную и тяжёлую жизнь жены несчастного каторжника.
Вопрос о том, вознаградит ли он её за эту жертву своей любовью, будет ли она с ним счастлива, не придётся ли им впоследствии раскаяться, не давал Ивашеву покоя и сильно тревожил его. Муханов и Басаргин очень настаивали на том, чтобы их друг принял предложение Камиллы. Зная его простой характер и все его прекрасные качества, они не сомневались в том, что Ивашев не только сам достоин счастья, но что он способен и доставить его.
Расставшись с приятелями после продолжительного разговора с ними, Василий Петрович провёл ночь в размышлениях, которые, наконец, привели его к твёрдому и положительному решению. На следующий день он, по обещанию, явился со своим ответом к Лепарскому и продиктовал ему письмо следующего содержания, адресованное к Петру Никифоровичу Ивашеву:
«М. Г., письмо вашего пр-ва от 3 числа прошлого мая, доставленное мне III отделением собственной Е. И. В. канцелярии с приложением письма к сыну вашему Василию Петровичу и копии с другого письма, имел я честь получить 20 сего месяца. В тот же день, вруча, спрашивал его лично о согласии по предмету, в. пр-вом изложенному. Сын ваш принял ваше предложение касательно девицы Камиллы Ледантю с тем чувством изумления и благодарности к ней, которые её самоотвержение должно ему было внушить. Он просит вас сообщить ей не только его сожаление, когда узнал о несчастном состоянии её здоровья, угрожавшем её жизни, но, вместе с тем, просит и сообщить ей все права, которые она имела и имеет на его чувство.
Отеческое согласие ваше и надежда, вами питаемая получить соизволение высшего начальства на его брак, есть истинное для него утешение, и он совершенно уповает на ваше деятельное ходатайство, свойственное вашей к нему любви, доказанной от детства во всех случаях его жизни. Но по долгу совести он ещё просит вас предварить молодую девушку, чтоб она с размышлением представила себе и разлуку с нежной матерью и слабость здоровья своего, подвергаемого от дальней дороги новым опасностям, как и то, что жизнь, ей здесь предстоящая, может по однообразности и грусти, сделаться для неё ещё тягостнее. Он просит её видеть будущность свою в настоящих красках, и потому надеется, что решение её будет обдуманным.
Он не может уверить её ни в чём более, как в неизменной своей любви, в искреннем желании её благополучия, в нежнейшем о ней попечении и в том отеческом вашем расположении, которое она разделит с ним. Если она останется тверда в своём намерении и решится на то, чтоб оставить своих родственников и удалиться на всю жизнь в Сибирь, в таком случае сын ваш повторяет убедительнейшую свою просьбу о вашем ходатайстве и, прося вашего благословения, поручает её судьбу нежнейшему попечению своих родителей.
Передав вашему пр-ству все собственные слова, объявленные мне сыном вашим Василием Петровичем, честь имею быть» и т. д.
Само собою разумеется, что Ивашев бросил всякую мысль о побеге. Ответ Ивашева с нетерпением ожидался в Петербурге и Москве, где находилась Камилла, оставленная на попечении г-жи Хвощинской. Её мать была в это время в деревне у своей дочери Григорович, которая незадолго перед тем лишилась своего мужа.
Наконец, в августе получено было в Петербурге письмо, продиктованное Ивашевым Лепарскому. Пётр Никифорович и жена его поспешили доставить эти строки с своими письмами г-же Ледантю и Камилле. Они воспользовались для этого отъездом в Москву князя Волконского, которого просили лично навестить их будущую невестку и её мать. Волконский отправился к г-же Хвощинской, передал Камилле словесное поручение Ивашевых и вручил ей их письма, a письма к г-же Ледантю отправил с нарочным в тульскую деревню Григоровича.
До приезда матери молодая девушка не хотела решать окончательно своей судьбы, но должна была во всём признаться г-же Хвощинской, поражённой неожиданностью посещения Волконского. Г-жа Ледантю поспешила приехать в Москву. Здесь она увиделась и с самим князем, который словесно дополнил ей содержание писем Ивашевых. Хотя в виду приближавшейся зимы путешествие в Сибирь и представляло большие затруднения и даже опасности для здоровья Камиллы, тем не менее, нельзя было медлить решением её судьбы.
26-го августа г-жа Ледантю написала два письма будущим свёкру и свекрови своей дочери. Объясняя медленность своего ответа необходимостью дать Камилле несколько дней на размышление, она, между прочим, писала Петру Никифоровичу, что князь Волконский был предупреждён заранее о неведии Камиллы относительно всего того, что было предпринято в виду устройства её судьбы. Она узнала обо всём лишь по получении согласия Василия Петровича, которым её мать хотела сперва заручиться. «Вы поймёте, генерал, - писала г-жа Ледантю, - впечатление, которое должно было сделать на Камиллу посещение князя; привезённое им письмо. Она глубоко тронута чувствами к ней, которыми проникнуты ваши письма, но ваше отеческое сердце легко представит себе всё, что она должна испытывать при мысли о предстоящей разлуке.
Прежде чем сделать окончательный шаг подачею прошения на имя Государя, она желает, чтоб вы обеспечили её путешествие приисканием ей спутницы, которая могла бы заменить ей родную мать в дороге. Я надеюсь, что вы не упрекнёте её этим желанием, основанным на понятиях о приличии, в которых она была воспитана и которыми дорожит тем более, что надеется назвать вас своим отцом. Я полагаю, что по причине близкой зимы путешествие Камиллы придётся отложить до весны и что вы не откажетесь доставить её просьбу Государю, не дожидаясь личного с ним свидания».
В письме к генеральше г-жа Ледантю повторяла свои убеждения о невозможности одинокого путешествия в Сибирь для Камиллы и просила озаботиться приисканием ей верной и надёжной спутницы. Камилла, со своей стороны, отправила к г-же Ивашевой в тот же день письмо следующего содержания:
«Я провела в слезах четыре мучительных дня, с тех пор как узнала о всём, что сделано для меня вашим благосклонным ко мне расположением. Вы ждёте моего ответа, от которого должна зависеть не только моя личная судьба, но и участь человека, на облегчение страданий которого я готова приложить всю силу и нежность своего сердца.
Ваша истинная доброта простит мне нерешительность и сомнения, в виду жертвы, которую я должна избрать между предметами моей нежнейшей привязанности. Вы меня назвали дочерью, и это так меня трогает, что я решаюсь во всём вам признаться. До приезда моей матушки я не подозревала о предстоящей перемене моей судьбы, я даже готова была отказаться от мысли разлучиться с семейством, сознаваясь в невозможности быть когда-нибудь полезной человеку, которого выбрало моё сердце. Я уже решилась пожертвовать мечтой, так увлекавшей моё воображение и исполнение которой опечалило бы моих близких родных. Но моя милая матушка здесь, со мной, и ей-то я обязана своим счастьем.
Прочтя ваши нежные письма, я увидела, что ваш милый и несчастный сын yже знает о моих к нему чувствах, я увеличила бы только его и мои страдания, если б медлила дольше своим согласием. Я не могу более колебаться в выборе жертвы. Я предвижу только одно, последнее затруднение. Когда я предполагала посвятить свою жизнь на утешение вашего сына, я надеялась, что моей матушке будет возможно довезти меня до пределов Сибири. Но теперь, когда я, к сожалению, должна отказаться от этой надежды, я умоляю вас, моя вторая мать, разрешить мне ехать не одной. Не найдётся ли какая-нибудь, подобная, мне, женщина, которой также предстоит путешествие в тот далёкий край, для утешения кого-нибудь из близких её сердцу?
Поверьте, что я не боюсь лишений, на которые осуждена самою жизнью с Базилем, но согласитесь, что мне нужно запастись большею силой воли, чем я в действительности обладаю, при мысли о путешествии, в котором я должна иметь спутниками только мужчин. Я повременю вам отсылкою моего прошения до тех пор, пока не получу от вас извещение, что это последнее препятствие устранено. Умоляю вас видеть в замедлении моего решительного шага отнюдь не отказ с моей стороны, а только последнее испытание, которое ещё предстоит мне».
17-го сентября был день именин матери Василия Петровича. Пользуясь этим случаем, Камилла написала ей второе своё письмо, в котором уверяла её в неизменности своего решения и оправдывала свою медленность в отсылке прошения.
«Только теперь вы узнаете, - писала она, - всю радость, ощущаемую мною, от последствий моего признания. Только теперь я могу предаться ей без сомнения и без страха. Я упрекала себя за сомнительную надежду, которую могла подать милому Базилю, думала, что он может уже опасаться за будущность, которая ему улыбается. Что бы было со мною, если бы я сознавала себя виновною в невольном возмущении его спокойствия? Я не скрою от вас, как я счастлива чувствами, которые он выражает, и как мне приятно быть в состоянии утешить и успокоить его почтенных родителей.
Однако, я должна сознаться, что я далеко не заслуживаю ваших похвал, так как я не всегда уверена в утешении, которое могу доставить вам. Наконец, в чём же состоит моя заслуга? Я не приношу большой жертвы, отказываясь от света, который меня вовсе не привлекает. Мне дорого только моё семейство, с которым придётся расстаться. Но вот уже четвёртый год, как мои родные страдают за меня при виде моей непонятной скрытности, которая их так поражала... Любите меня, - заключает Камилла, - так же как я вас люблю, любите меня как мать, которая позволяет мне посвятить жизнь для её дорогого сына. Вся моя добродетель заключается в моём чувстве к нему, и я ограничиваю своё честолюбие частицей любви, которую его родители согласятся уделить мне».
Это письмо было написано, вероятно, ещё до получения от Ивашевых обещания найти Камилле спутницу для её путешествия в Сибирь. Скоро после этого времени пришел ожидаемый ответ и было составлено прошение на имя Государя, в котором Камилла в следующих выражениях высказывала свои желания:
«Государь, сострадание к какому бы то ни было несчастию найдёт себе, без всякого сомнения, извинение в Ваших глазах. Я слишком глубоко в этом убеждена, чтоб не отважиться на откровенное признание Вашему Императорскому Величеству в искренней, глубокой, непоколебимой любви, которой исполнено моё сердце с минуты его первого самосознания. Любовь эта навеки соединяет меня с одним из тех несчастных, которых постигла кара закона, - с сыном генерала Ивашева. Почувствовав со времени его несчастия, насколько его жизнь дорога для меня, я дала обет разделить его горькую участь. Моя мать соглашается на брак мой с тем, кому я хочу облегчить страдания, и родители несчастного молодого человека, зная о состоянии его сердца, со своей стороны, не видят препятствий к исполнению моего желания».
Прошение это, из которого приводится только отрывок, было препровождено к Государю при посредстве графа Бенкендорфа, начальника III отделения собственной канцелярии.
Отправляя это прошение, г-жа Ледантю и Камилла присовокупили к нему коротенькое письмо на имя графа с просьбою о его содействии. «Для матери столь же странно, сколько для её сердца трудно согласиться на разлуку с дочерью, особенно когда разлука эта готовит ей ссылку», - писала, между прочим, г-жа Ледантю, объясняя всю сознательность своего поступка. При докладе этого прошения Государь собственноручно написал: «Ежели точно родители её и Ивашевы на то согласны, то, с моей стороны, конечно, не будет препятствий». Пётр Никифорович был письменно уведомлен Бенкендорфом об этой резолюции.
Наконец, все предварительные меры были приняты и Камилле разрешено вступить в брак и обещано спутничество надёжной женщины, которая должка была сопровождать её в Сибирь. Пётр Никифорович просил Лепарского об участии к его сыну и о том, чтобы он был посаженым отцом Василия Петровича. Добрый комендант согласился на просьбу старого генерала и обещал не только заступить место отца при священном обряде, но даже быть, по возможности, полезным для молодых супругов в тех случаях, когда им будет не доставать присутствия или советов их родителей.
Между тем, наступила зима, и хотя судьба Камиллы была уже окончательно решена, но слабое её здоровье и, главное, суровость сибирского климата заставили её отложить своё путешествие до весны. Она уже заранее была принята в своё новое семейство. У Ивашевых был в Москве дом, в котором они прожили часть зимы 1829-1830 гг. Они поспешили предложить этот дом своей будущей невестке и её матери.
Камилла нетерпеливо ждала свидания с своим будущим свёкром и свекровью, но появившаяся в 1830 году холера оцепила карантинами об столицы, и Ивашевы принуждены были остаться в Петербурге и не вызывать к себе г-жи Ледантю с её дочерью. Последнее письмо, которое ещё не приведено из переписки, относится именно к этому времени и в нём Камилла, обращаясь к г-же Ивашевой, в первый раз подписывается её преданной дочерью.
«Наконец, благодаря заботливости самых нежных родителей, - так начинается это письмо, писанное 1-го октября, - я освободилась от страха за отказ. Я надеюсь, что небо, до сих пор благоприятное вашим желаниям, не лишит меня и теперь своей помощи, и что я, с вашего благословения, доставлю утешение тому, кого желала бы вернуть вам ценою собственной жизни. Никогда не стремилась я так, как теперь, к счастью чувствовать себя в ваших объятиях. Но не приезжайте сюда ранее того времени, когда будете уверены в прекращении болезни, которая здесь господствует.
Мне кажется, что я вполне обеспечена от всякой опасности, так как живу в вашем доме и вверена попечениям д-ра Мандилинга, который весьма щедр на предосторожности. Вы можете представить себе, как мы живём в том главном доме, который вы занимали прошлой зимой. Наша дорогая и добрая Лиза провела здесь 4 дня, которые показались ей долгими вследствие томительного нетерпения свидеться с мужем и детьми. Мы расстались с ней 23-го сентября, и хотя она обещала не оставлять нас без известий, но, по всей вероятности, дорога её продлится вследствие карантинов, а письма её задержатся почтою».
«Молитесь о вашей дочери! - восклицает Камилла, обращаясь к своей будущей матери. - Я под рукою Провидения, оно доведёт свою милость до конца и, надеюсь, не откажет мне в счастье скорого свидания с вами».
Нам неизвестно, как провела Камилла зиму, когда именно и с кем она отправилась следующею весною в Сибирь, но записки Басаргина дают нам некоторые сведения о житье-бытье Василия Петровича с того времени, как он принял предложение своей невесты, до того, как она приехала к нему. Ивашев не долго оставался в Чите после получения неожиданного известия, имевшего такое решительное влияние на его судьбу.
Летом 1830 года каземат в Петровском заводе был отстроен и окончательно изготовлен. В июле месяце началось переселение каторжников, разделённых на несколько партий. Путешествие в 600 вёрст потребовало около месяца времени. Дорогою Ивашев не разлучался с Басаргиным и Мухановым, своими ближайшими товарищами по заключению. Наконец, к осени каторжники были размещены в новых казематах, приспособленных большею частью к одиночному заключению. Днём они могли видеться друг с другом на работах и на прогулках, которые им иногда дозволялись в тюремном садике.
Их бывший начальник Лепарский был переведён вместе с ними в Петровский завод и продолжал снисходительно к ним относиться. Некоторые из жён заключённых приехали к мужьям из России и составили целую дамскую слободку, построенную вблизи каземата. Товарищи по заключению продолжали жить дружно между собою. По доброте Лепарского, они могли свободно предаваться любимым своим занятиям. Кто рисовал и писал стихи, как, например, Ивашев, кто занимался ремёслами.
Некоторые изучали новые языки, другие интересовались разными научными предметами. Все, вообще, следили за литературными новостями по газетам и журналам, получавшимся на счёт сумм артели, которая составилась между каторжниками для удовлетворения материальных нужд на общинных началах и в которой Ивашев участвовал на сумму 1000 рублей ассигнациями. Так прошла первая зима в Петровском заводе.
Камилла Петровна приехала в Петровский завод осенью 1831 года, т. е. через год после того, как Ивашев узнал о её любви и предложении разделить с ним горькую судьбу. В ожидании приезда невесты Василий Петрович озаботился постройкою для неё дома и обзаведением первоначального хозяйства. По всей вероятности, он употребил на это 500 руб., оставшиеся у него от вклада в артель.
Камилла поместилась на время у княгини М.Н. Волконской, но не долго прождала свадьбы. Через пять дней по приезде она была обвенчана с Ивашевым. Лепарский разрешил молодым провести медовый месяц в своём собственном доме. Затем Камилла разделила заключение своего мужа и перешла в его № каземата. Так прожила она до разрешения всем женатым каторжникам жить в своих домах.
Камилла произвела на товарищей Ивашева очень хорошее впечатление. По отзыву Басаргина, это была милая, образованная молодая женщина. Она разделяла заботы и труды остальных жён каторжников и заслужила наравне с ними эпитет ангела, которым эти самоотверженные женщины наделяются в записках декабристов и в стихотворениях А.И. Одоевского.
Ивашевы были особенно дружны с Басаргиным, с которым Василий Петрович сблизился, как мы видели, ещё во время своей холостой жизни. «Я имел большое утешение в семействе Ивашевых, - говорит Басаргин в своих записках, - живя с ними, как с самыми близкими родными, как с братом и сестрой. Видались мы почти каждый день, вполне сочувствовали друг другу и делились между собою всем, что было на уме и на сердце».
Басаргин был крестным отцом первого сына, родившегося у Ивашевых. Но ребёнок этот прожил не долго и умер, на втором году. Опечаленные родители были вскоре утешены рождением дочери, которую тоже крестил Басаргин. Последний в 1834 году был болен воспалением в мозгу. Во время его мучительной и опасной болезни Ивашев и его жена беспрестанно навещали его. Камилла готовила ему кушанье у себя на дому. Басаргин с горячей признательностью говорит об этом времени и упоминает о попечениях и предупредительной заботливости окружавших его, как об условиях, оказавшихся благоприятными для его выздоровления.
При таких отношениях понятны желания Ивашевых не расставаться со своим другом даже при предстоящем освобождении из острога и меры, принятые ими для того, чтобы быть назначенными к поселению в одном месте с Басаргиным. Василий Петрович выражал это желание в письмах к своим родителям. Пётр Никифорович и его жена выхлопотали через графа Бенкендорфа своему сыну позволение не разлучаться с Басаргиным и по окончании срока заключения. Между тем, срок каторги, назначенный для осуждённых по II разряду, был сокращён на половину, по поводу различных придворных событий, и в конце 1835 года Ивашеву и Басаргину было объявлено, что они выпускаются из тюрьмы и назначаются на поселение.
Пока продолжалась переписка по этому предмету, в виду неимения никаких ясных распоряжений из Петербурга, прошло ещё полгода, в течение которого каторжники II разряда стали пользоваться полною свободой. Начались посещения товарищей, прощальные обеды. Наконец, к июлю месяцу пришло из Петербурга распределение мест, в которые бывшие каторжники назначались на поселение. Ивашеву, по просьбе его матери, было определено жить вместе с Басаргиным в Туринске, городе Тобольской губернии. В июле 1836 года началось отправление поселенцев из Петровского завода. Сперва уехали холостые. Басаргин остался, дожидаясь Ивашевых, которых ему позволили сопутствовать, так как они отправлялись в одно и то же место.
Перед отъездом переселенцы не забыли выразить своей благодарности доброму старику Лепарскому и со слезами простились с ним. «Прощальный обед наш был у Волконского, - рассказывает Басаргин. - Тут собралась большая часть товарищей наших. С теми же, которые не могли на нём присутствовать, мы простились в казематах. Шумно и грустно провели мы последние часы. Тостов было много. Наконец, мы крепко, со слезами, обнялись друг с другом, простились со всеми и, разместившись в экипажи, оставили Петровский».
Путь в Туринск лежал через озеро Байкал, Иркутск, Красноярск, Томск и Тобольск. В Иркутске и Красноярске путешественники отдыхали по нескольку дней. Из Томска, где Ивашевы были задержаны около двух недель болезнью ребёнка, Басаргин поехал один вперёд. Наконец, к сентябрю 1836 года друзья снова соединились в Туринске.
Сперва они жили там втроём, а потом, года через три, туда приехали некоторые из осуждённых по I разряду, которым тоже был сокращён срок наказания, именно Пущин и Анненков с женою. Ивашевы скромно и спокойно зажили на поселении и вскоре заслужили общую любовь и уважение жителей Туринска. Чиновники и начальство вежливо обращались с ними. Семейство Василия Петровича увеличилось в это время рождением двух детей и состояло теперь из двух девочек и одного мальчика.
Пётр Никифорович, его жена и дочери продолжали быть в самых родственных отношениях с Камиллой, её мужем и детьми. Письма из России поражали Басаргина нежною заботливостью, душевною преданностью и неограниченною любовью. Но Василию Петровичу не долго суждено было наслаждаться семейным счастьем. В 1839 году умерла жена его от родильной горячки. Ровно через год, день в день, после смерти Камиллы Петровны апоплексический удар прекратил жизнь её мужа. Маленькие дети их остались на попечении бабушки Ледантю, И.И. Пущина, жившего в одном доме с Ивашевыми, и Басаргина.
Е.П. Языкова, тётка их, узнав о смерти брата, поспешила вместе с другими родственниками выхлопотать разрешение от правительства на право возвращения в Россию детей и М.П. Ледантю, которая поехала в Сибирь в 1838 году, подчинившись всем условиям, которым подлежат поселенцы. Разрешение это последовало только в 1841 году, с условием поселиться безвыездно в Симбирской губернии.
Сначала родственники поместили детей в имении покойного их деда, Ивашева, Ундорах, где они и прожили два года до продажи имения в их пользу. Впоследствии детям Ивашева было предоставлено имя их отца. После продажи Ундор, княгиня Хованская, старшая сестра В.П. Ивашева, жившая постоянно в своём имении около Симбирска, взяла детей брата к себе и воспитала их вместе со своими детьми. Сын Василия Петровича был определён в артиллерийское училище, а дочери вышли замуж: старшая за Трубникова, бывшего издателя «Биржевых Ведомостей», а другая - за Черкесова, бывшего владельца известного книжного магазина.
М.А. Веневитинов, 1895 г.
