Мать декабриста и старшая Ле-Дантю.
Общество в доме родителей Василия Петровича Ивашева можно назвать интеллигентным, но тон в нем задавали женщины, чему вовсе не противился отец декабриста. Человек незаурядный, глубоко оригинальный, внутренне свободный, занятый многими общественными делами, он уважал и полностью разделял деятельность своей супруги. Еще тогда, в конце XVIII века (1796 г.), когда Петр Никифорович женился на Вере Александровне Толстой (1777-1837), началась для этой семьи эпоха русских интеллигентных женщин, история их личностного освобождения, осознания себя индивидуальностью, и это принесло семье испытания, не только внешние, но и внутренние, которые возникают тогда, когда появляется свобода и бремя выбора.
Интеллигентность в русском специфическом смысле предполагает осознание не только ценности и достоинства своей личности, но и всякой другой, отягощение долгом перед другими, острое ощущение неудобства при сознании своего счастливого превосходства, обретенного волею рождения, воспитания, образования. Все это уже бродило в голове Веры Александровны и Петра Никифоровича, потому не удивительно, что сын их стал декабристом, внучка - феминисткой.
У истоков этой удивительной семьи, сумевшей еще в конце XVIII века поломать традиции взаимоотношения мужчины и женщины и создать новую традицию воспитания, давшую возможность в каждом новом поколении ярко проявить свою индивидуальность, стоят две женщины, русская дворянка Вера Александровна Толстая (Ивашева), мать декабриста, и француженка Мари-Сесиль Вабль (Ле-Дантю).
Их дети, Камилла Ле-Дантю и Василий Ивашев, связали свои судьбы в таких обстоятельствах, когда, казалось бы они соединиться никак не могли, и эти две женщины вопреки канонам эпохи не препятствовали, а всячески содействовали благополучному завершению трагической любви Камиллы. При всей разнице воспитания и положения, женские судьбы старших Марии Ле-Дантю и Веры Ивашевой были схожи, а личности по силе равновелики.
Это были дамы глубоких и, бесспорно, непростых характеров. Но каким-то непостижимым образом они обе сумели направлять свою силу не в сторону семейного деспотизма, как было бы соответственно общественным рамкам эпохи, а на развитие независимости своей же личности, внутренней свободы принятых решений и поступков. И не внешние обстоятельства этих женщин конца XVIII века сблизили их, а свобода и широта личности, способность самостоятельно решать проблемы, которую они сумели выработать для себя и которая, безусловно, стимулировала рост личности и женской независимости. Когда в обществе того времени ни тени, ни намека не было на возможность такой внутренней свободы, эти женщины позволяли себе не только решать важные жизненные вопросы самостоятельно, но и отвечать за свой выбор.
Это сейчас, в наше время, помимо стойкости женской страсти, история Камиллы не вызывает удивления. Следует особенно подчеркнуть, что способность самостоятельно мыслить и принимать решения, совсем не согласующиеся с традиционными, играет в этой любовной истории первую роль. Тогда это было неслыханным нарушением всех сословных норм, приличий женского поведения. Ни тени осуждения, даже недоумения, даже раздумья мы не найдем в обширной переписке старшего поколения. К красавице Камилле сватались многие. Но она отвергала все, даже очень выгодные партии.
При своей сказочной красоте в 22 года она уже считалась старой девой. Но осталась верна своей тайной страсти к Ивашеву. Когда же он был осужден, она первая, подобно Татьяне Лариной, вконец измучившись от терзавшего ее чувства и находясь в состоянии тяжелого нервного потрясения, призналась и матери, и Ивашеву в своей любви. Она, последовала за декабристом в ссылку, не женою, лишь любящей женщиной, и в «этом статусе», весьма сомнительном по тем временам, прежде осмелилась обратиться к государю, прося разрешить ей отправиться к любимому. Текст письма помог составить ей почтенный старик генерал Ивашев.
Самое удивительное в этом романе - не долгая мучительная страсть Камиллы, не убитая долголетней разлукой, а последовавшее затем счастливое замужество, нисколько не разочаровавшее обоих супругов. Не романтическая барышня, а свободная женщина, знающая самою себя, вполне адекватная и развитая личность, которая отстояла свое право быть с тем, кого выбрало ее сердце. За счастливым завершением трагической страсти Камиллы стояли две женщины старшего поколения, сформированные отнюдь не девятнадцатым - романтическим - веком.
Вера Александровна Ивашева, мать декабриста, единственная дочь помещика Александра Васильевича Толстого, симбирского губернатора, происходила из семьи богатых и гордых «волжских» Толстых, гордившихся своей честью и своим… «неграфством» (данным когда-то Петру Андреевичу Толстому Петром - как справедливо они считали - «за подлость»), впрочем Лев Николаевич Толстой считал эту ветвь «не графов» Толстых себе родственной. Вышла замуж по любви, за человека столь незаурядного, яркого, талантливого, оригинального, что таких можно было бы насчитать единицы для своего времени (впрочем, как и для всякого времени).
Однако ж, прекрасно разбираясь во всех вопросах сельского и фабричного хозяйства, во всех делах мужа разумно и деятельно ему помогая, не дала себя поглотить полностью этой значительной личности, нашла себе пути реализации, совершенно автономные от мужа. Кстати сказать, для описываемой эпохи это не совсем исключение. Так, супруга друга ее мужа, полководца А.В. Суворова «принадлежала к тому типу властных и инициативных дворянских женщин, которые, освободившись из «неволи теремов» (Пушкин), предоставляли своим мужьям командовать при штурме крепости или в морском сражении, но в домашнем быту вели себя своенравно,.. из таких семей выходили не только своевольные помещицы типа матери И.С. Тургенева, но и не менее непокорные декабристки», - прозорливо замечает Ю.М. Лотман, нигде в своих сочинениях семью Ивашевых не рассматривавший.
Вера Александровна, подобно будущей своей родственнице, Мари-Сесиль Ле-Дантю, всю жизнь пыталась пропустить через сознание вопросы религиозные, будучи естественно религиозной по душе своей и по воспитанию. И в 1817 г. возглавила «Общество христианского милосердия» (Идея создать его возникла во время войны 1812 и была поддержана влиятельными дамами Симбирска). Покровительницей его была августейшая Елизавета Алексеевна, супруга императора Александра I.
Никогда не будучи стесненной материально, Ивашева всегда пыталась понять и помочь людям, наделенным от рождения не столь счастливой судьбой, как у нее: и удостоилась уважения и внимания Императорского дома. Она энергично содействовала открытию при Обществе первого в Симбирске женского учебного заведения - «Дома трудолюбия» - предназначенного для воспитания девочек, оставшихся без родителей и без средств к существованию. Она - адресатка трех российских императриц - послания из царственного дома не прерываются и тогда, когда был осужден и сослан ее единственный сын.
Рескрипты императриц никогда ранее не публиковались, приводим их здесь. От императрицы Марии Федоровны, вдовы Павла I: «Госпожа Генерал-майорша Ивашева. Охотно удовлетворяю благотворительному желанию в письме вашем, ко мне изображенном… А удовольствием Себе поставляю вас о том уведомить и уверить о доброжелательстве, с каковым я пребываю вам благосклонною. Мария. С. Петербург, генваря 16, 1817-го года».
Рескрипт императрицы Елизаветы Алексеевны: «Вера Александровна! Усматриваю из донесения вашего от 31 Генваря, что Симбирское общество Християнского милосердия не ослабевает в благотворительных его трудах, я не могу не отнести таковых успехов попечительности вашей и деятельности доблестных членов Общества. Почему прося Вас объявить им совершенное мое благоволение, вменяю себе в приятную обязанность вам особливо изъявить признательность мою как за труды ваши, так и за щедрое приношение в пользу Дома трудолюбия; надеюсь, что самое общество и возникшее под надзором и попечением его убежище для сирот принесут плоды достойные благодетельной цели своей. В прочем пребываю завсегда вам доброжелательною. Елисавета. С. Петербург. 7 марта 1821».
Рескрипт императрицы Александры Федоровны, жены Николая I: «Вера Александровна! Постоянное участие Ваше в благотворительных трудах Симбирского общества Християнскаго Милосердия и испытанная ревность, с коею вы исполняете обязанности Председательницы онаго и вместе Попечительница Дома трудолюбия, возлагают на Меня приятную обязанность удостоверить вас в искренней моей признательности. Прося вас также изъявить сотрудницам и сотрудникам вашим совершенное мое благоволение за труды и содействие их в делах благотворения, всегда достойные особенного внимания Моего, Пребываю Вам доброжелательною/ Александра С. Петербург 21 апреля 1834».
Муж Веры Ивашевой, сумевший себя реализовать самым успешным и достойным образом во всех областях, где Бог отпустил ему талант, вечно занятый важными делами, рад был помощи столь прозорливо мыслящего существа, его супруги, в мыслях не имел подавлять самостоятельность жены, у него, как бы мы сейчас сказали, к счастью, «не было комплексов» мужской нереализованности, что, видимо, и заложило ту атмосферу свободы индивидуальности, которая наполняла жизнь семейства и казалось столь необычною со стороны. И если муж умел командовать на фронтах, то командовать в доме он снисходительно и мудро предоставлял той, у которой это лучше получалось.
Не все гладко было в отношениях столь сильных характером и самостоятельных супругов. По семейным преданиям, рассказанным мне внучкой декабриста Е.П. Ивашевой, как и супруги Ле-Дантю, генерал с генеральшей не всегда жили вместе. Но дружбу, теплый тон в письмах, равенство в обмене мнениями - по достаточно сложным хозяйственным вопросам, взаимопонимание в воспитании детей и умение входить во все детали общей стороны их жизни им обоим удалось сохранить.
Предусмотрительная судьба определила членам семьи Ивашевых «собственной кожей» испытать на деле их принципы независимости и человечности. Так, В.А. Ивашева, узналв от своего отца, Александра Васильевича Толстого, о рождении у того «внебрачного сына», нашла в себе силы взять ребенка и воспитать его наравне со своими родными детьми (позже Андрей Головинский дослужился до генерала, Василий Ивашев в письмах называл его братом).
Существует легенда, дошедшая до нас в нескольких подробно записанных версиях, о том, как Николай I объезжая Россию, посетил Симбирск. Супруга императора, ценившая труды Ивашевой, просила обязательно посетить ее «Дом трудолюбия». Тогдашний Предводитель дворянства, по фамилии Бестужев, Григорий Васильевич, представлял императору симбирское дворянство. Последовал вопрос: «А Вы не из тех ли Бестужевых, mes amis des gateuses (зд. моих друзей-каторжан (ироничн.), букв. «слабоумных»)?»
Ответ был отрицательным. «А нет ли родителей mes amis des gateuses, Ивашевых?» «Да, - отвечал губернатор, они живы, это весьма уважаемые и почтенные люди». Со словами: «У меня есть поручение от государыни», Император пожелал посетить Приют, созданный Верой Александровной - по желанию августейшей супруги Александры Федоровны, которого она была попечительницей. Внимательно осмотрел все помещения. «Что ж я не вижу лазарета?» «Девицы здоровы. Дежурная воспитательница следит за этим и старается предупреждать развитие болезни».
Удивленный Николай I обращается к Адлербергу, мать которого была начальницей Смольного института: «Передай матери, что я нашел пансион, где девицы не болеют». Он был доволен произведенным впечатлением, порядком и воспитанием девиц. Попросил показать сад и отправился туда вдвоем с Верой Александровной, намеренно предоставив возможность уединения, полагая, что несчастная мать обратится с просьбой о помиловании сына - Вера Александровна не попросила. Говорят, Император поцеловал ей руку. На другой день Вере Александровне Ивашевой был прислан от Императора золотой фермуар, судьба которого неизвестна [Запись рассказа Е.П. Ивашевой-Александровой, внучки декабриста, сделанная в 1982 г. Е.С. Федоровой].
Не должна ли нормальная мать использовать всякое обстоятельство, чтобы улучшить горестную долю сына? Не тот ли это случай гордыни, которая «паче любви» или самой любви придает отталкивающий смысл (пример ее - чувства матери в «Священном огне» С. Моэма, себялюбивые и изуверские в конечном счете, какую бы благородную цель не преследовали - она предпочитает видеть сына (ставшего калекой) мертвым, нежели жалким и сама умерщвляет)? Вовсе нет.
В этом случае тоже сказалась сила недюжинной мудрости Веры Александровны: по всем наблюдениям и соображениям она твердо знала, что просьба ее удовлетворена не будет, она не боялась унижения собственного достоинства - но не хотела в отказе о смягчении участи вновь видеть униженным достоинство сына, которого злодеем и преступником никогда не считала.
И к чести Николая I следует заметить, что он прекрасно понял мотив поступка и значительность личности Веры Александровны, его поведение ярко говорит об этом: император кинулся поднимать платок, который уронила Ивашева и, подняв, поцеловал ей руку, а затем и опять поцеловал ей руку, и под впечатлением еще этой встречи, воскликнул, садясь в коляску: «Почтеннейшая женщина!», - о чем подробно, шаг за шагом, записано свидетелем сцены, симбирским губернатором И.С. Жиркевичем, впрочем толкующим банально, по-придворному, ее нежелание говорить на эту тему, как растерянность пожилой дамы (о решительности нрава Ивашевой генерал, сопровождавший императора, не догадывался). «Матушка, матушка наша! Как она предугадывала людей, какой взгляд был у нее, на людей и на предметы, острый, верный и многообъемлющий», - написал Василий Петрович из Сибири своей сестре Лизе.
Эта история произошла в последний год жизни Веры Александровны, в 1836 году. Через год, когда ее не стало, и жизнь Петра Никифоровича склонилась к закату, его старый друг, Василий Андреевич Жуковский с наследником Александром Николаевичем, объезжавшим Россию, прибыли в Симбирск. В дневниковых записях Жуковского есть пометы о встречах с Ивашевым, а также два письма к нему, в которых Жуковский убеждал Петра Никифоровича обратиться с просьбой о помиловании сына.
Кроме того, в 1837 Жуковский добился венценосного разрешения Петру Никифоровичу послать деньги сыну на строительство дома в Туринске. Поэт просил наследника передать прошение старика Ивашева императору. Не смог Николай I, по размышлении зрелом, отказать почтенному генералу помочь деньгами «государственному преступнику», но, по легенде, будто бы с большим неудовольствием сказал Василию Андреевичу: «Тебя называют защитником всех тех, кто худ с правительством». Дом и доныне сохранился, став музеем В.П. Ивашева.
Результатом поездки наследника явилось известное письмо будущего Александра II к государю об облегчении участи декабристов, бесспорно, составленное вместе с Василием Андреевичем: «Казнь правосудия, отмстив виновным, должна была необходимо ввергнуть тысячи семейств в глубокий траур; и этот траур лежит на всей России, ибо семейства сии рассеяны по всему ее пространству», - пишет наследник в 1837. Император внял просьбе сына и Жуковского, участь многих декабристов была облегчена, но увы, это не коснулось судьбы Ивашева и Басаргина.
Незадолго до смерти Веры Александровны, между младшей дочерью Александрой (1817-1838) и племянником генерала Ермолова, Александром Ивановичем Ермоловым (1810-1892), вспыхнуло чувство. Ивашева полагала замужество в столь юные годы, когда личность еще не сформировалась, ошибочным, но предчувствуя скорую смерть, не неволила дочь, в 1835 году дав согласие на брак. Увы, Александра пережила мать на год.
Несчастные старики так и не увидели сына, Камиллу, внуков, до последних дней сохраняя гордое и горестное достоинство, никогда не прерывая подробной, тонкой и трепетной переписки со всеми членами опальной семьи сына, со строгой и доброжелательной тщательностью входя во все обстоятельства их жизни и быта. Лишь на год пережил супругу Петр Никифорович, а в следующем, 1839 году, скончалась в Сибири Камилла, и сын Петра Никифоровича, Василий Петрович также не смог пережить ее более года, скончавшись в 1840 г.
Старшая Ле-Дантю, мать Камиллы, Мари-Сесиль Вабль прожила почти целый век (1773-1865). Дочь органиста (в России ее звали Марией Петровной), родилась в северо-восточной Франции, в Пикардии, в городе Руа. Во Франции она вступила в первый брак и родила дочь Сидонию, будущую мать писателя Дмитрия Григоровича. Жизнь ее была полна превратностей и тех удивительных историй, которые так и просятся в роман. Первый ее муж, роялист де Вармо, погиб на гильотине во время французской революции.
Второй муж, Пьер-Рене Ле-Дантю, - в бытность во Франции богатый негоциант, у него были свои суда в Амстердаме (первым браком был женат на дочери амстердамского антиквара), крупная колониальная торговля, - напротив, по своим политическим убеждениям был республиканцем и, вынужденный спасаться от преследований Наполеона, бежал в Россию, волею обстоятельств почти разоренный: сначала уехал в Голландию, когда во Франции Наполеон был объявлен императором, а когда и в Голландии властителем был назначен брат Наполеона, бежал в Россию. Ему удалось спасти и привезти в Россию ценную коллекцию «голландцев», из которой картины были проданы в Эрмитаж и в «Строгановскую коллекцию». Марья Петровна переселилась в Россию в 1803 г., вышла здесь замуж за Пьера Ле-Дантю, родив ему пятерых детей.
В 1812 г. в России Марию Петровну ждали новые испытания: Наполеон приближался к России - Ле-Дантю бежали от него в Симбирск, потеряв почти все состояние. Ей пришлось начать все заново: она становится воспитательницей детей симбирских дворян, чтобы поддержать благополучие семьи. Ей и это удалось.
А в Симбирске в 1817 г., когда Пьеру Ле-Дантю было уже 64 года, от некоей дамы у него родилась дочь, Паулина. «Марья Петровна имела великодушие принять новорожденную на свое попечение», - пишет ее биограф. Но быть вместе с Пьером более не хотела. В 1818 г. ее муж с сыновьями уехал в Петербург, где скончался в 1822: вся забота и о дочерях, и о сыновьях легла на Марью Петровну.
Она осталась без средств, но вновь «энергичною педагогическою деятельностью принялась за выпавшие на ее долю обязанности содержания семьи и сумела притом дать и своим собственным детям хорошее образование и воспитание». В 1825 г. Ле-Дантю переселилась в Москву: и там в своем семействе Мария Петровна вновь сумела создать между всеми детьми добрые и любящие отношения - ни Сидония от первого брака Марии Петровны, ни Паулина, дочь Пьера-Рене не чувствовали неравенства.
Бесспорно, Мари-Сесиль Ле-Дантю была начитанной интеллектуалкой, а не только наделенной житейской мудростью и властным характером «семейной руководительницей», интеллектуальная и духовная независимая жизнь составляла значительную долю ее существования. Доброжелательный биограф Марии Петровны, Г. Юнгер, сообщает о ней следующее: «Свою 60-летнюю бабушку Григорович характеризует умною, начитанною, вольтерианкою в душе, насквозь напитанной понятиями, господствовавшими во Франции в конце XVIII столетия, и многочисленные ее письма это подтверждают, для чего приведу хотя бы из ее письма 1825 г., которое она писала дочери Камилле в ответ на ее сообщение о выборе книги одною из ее подруг, такое ее замечание:
«Я бы предпочла поэме Генриаде - Расиновскую о религии; Вольтер блистателен, но он - автор, которым надо закончить свое сердечное развитие, а не тот, с которого должно начать». В том же письме она говорит о предстоящем дочери посещении театра: «Не все пьесы улучшают нравы, часто они оставляют сожаление о легкомысленном вкусе времени», и включает такое вразумление: «Пока кто отзывчив на первый крик совести, он не сбивается ни с дороги чести, ни с тропинки добродетели»…
«Для ее религиозной терпимости, - пишет Юнгер, - показательно, что, рожденная католичкою, и только в глубокой старости, перед самой смертью, присоединенная к православию, она своих детей от второго брака воспитала в реформатском исповедании и высоко ценила свою дружбу с реформатским пастором московского прихода… Террор французской революции «как бы закалил ее характер, отличавшийся вообще твердостью и энергией», как выражается Григорович…
Жизнь часто ставила ее в такое положение, в котором требовались именно эти качества для перенесения невзгод и несчастий, и прямо изумительна та сила воли, которую она проявляла в таких случаях. Своего горя она действительно не любила выставлять напоказ, а о бессердечии говорить не приходится: помимо ее сердечности к членам семьи, она выказала много примеров самого заботливого и деятельного участия в несчастиях посторонних.
С полным правом она могла заявить о себе, что не оставалась праздной свидетельницей чужой беды, если могла своею помощью принести пользу», - пишет биограф семьи Ивашевых, - Вообще это чувство долга, вызывавшее ее деятельное вмешательство всегда, когда в нем встречалась надобность, было ей присуще до старости лет, как показывает вся ее жизнь».
Как упомянуто, Мари-Сесиль, единственная из тещ осужденных декабристов, решилась отправиться в добровольную ссылку вслед за дочерью. Когда ей уже было за девяносто, она написала внуку, художнику Евгению Карловичу Ле-Дантю: «одно из моих наставлений всем внукам - хорошо использовать юные годы, иметь работу, бодрость, при умеренности в пожеланиях». И внук и в зрелые годы продолжал ощущать влияние бабушки, вспоминая о ней восторженно:
«Настоящим подвигом было для пожилой француженки, прибывшей в Россию в зрелом возрасте, не научившейся по-русски, потому, что все русское общество говорило на ее языке, при условиях передвижения в России тридцатых годов прошлого столетия, решиться переехать в Сибирь, к своей дочери Ивашевой, обязанной жить с сосланным мужем, без надежды на разрешение вернуться.
Потеряв в продолжение одного с небольшим года сына, дочь и зятя, она с твердостью, чисто мужскою, переживала свое горе, ни с кем не разделяя его, не проронив ни одной слезы в присутствии чужих, и по возвращении, в 1841 г., из Сибири отдала свое время, пока были силы, воспитанию внуков, проживая много лет в глухой деревне с старшей дочерью Сидонией Григорович и для себя довольствуясь очень малым». Для Евгения Карловича Ле-Дантю память о бабушке осталась, как о личности, выдававшейся характером, умом и разносторонними знаниями, которыми могли бы гордиться современные мужчины, не говоря уже о женщинах».
Другой знаменитый внук Марии Петровны, писатель Дмитрий Григорович вспоминал, что и после всего пережитого, в конце жизни Марья Петровна оставалась прежней, деятельной, «не любила сидеть сложа руки: «в хорошую погоду бабушка, в зеленом абажуре над глазами, с заступом в руке, проводила часть дня в палисаднике, копала грядки, сажала и пересаживала цветы, обрезывала лишние ветки…» Справедливости ради следует добавить, что Григорович считал слишком сильный характер бабушки сокрушительным для хрупкой натуры матери:
«Матушка благоговела перед нею, но, вместе с тем, боялась ее… Когда бабушка была не в духе, матушка ходила на. цыпочках, бережно, без шума, затворяла дверь; случалось, на бабушку нападает стих веселости, - она затягивала дребезжащим голосом арию из «Dame blanche», или куплет из давно слышанного водевиля, - матушка тотчас же к ней подсаживалась и начинала подтягивать».
В письме из Сибирской ссылки В.П. Ивашев сообщал, что получив радостное известие по почте, Мария Петровна, возраст которой склонялся уже к 70-ти, проскакала с внучкой Манечкой (Марией Васильевной Трубниковой) всю комнату на одной ножке…«Только что прочли мы с матушкой твое письмо [Е.П. Языковой], я за руку взял Манечку, довел молча до залы и предложил, вам в честь, проскакать по зале на одной ножке, мы с ней пустились в запуски. Слышу: что-то еще скачет… то была Матушка!».
Василий Петрович, живя с ней бок о бок в изгнании, умел оценить силу духа, постоянную и неутомимую потребность к труду, проявляемую Марией Петровной Ле-Дантю во всех обстоятельствах жизни: «Зубная боль - неопасная болезнь, но вы обе ее знаете: она мучительно-скучна. Только терпение матушки примерно и в этом случае: сила воли всегда с ней и при ней; и обыкновенная ее деятельность, право необыкновенная, отнюдь не терпит от недугов, которые пробиваются кое-когда.
Удивляюсь, сколько в день успеет дела переделать. Все внучата ее, присутствующие и отсутствующие, наделены произведением ее рук; и еще успеет всегда помочь Камилле в ее занятиях... Но не знаю, чему более удивляться: деятельности или равенству духа, которого начала однако ж не почерпнуть в равнодушии».
«Думая, что ею руководит лишь жалость, она позволила себе увлечься страстью…», - из письма Марии Петровны Ле-Дантю 1831 г.
На поверхности сюжет любовной драмы «Про Белокурую Ирис и Доброго Зиля» неизбежно сложится в «глянцевую драму», если не увидеть ее глубже, на психологическом фоне, учитывающим, что все ее участники - оригинальные и своеобычно мыслящие личности. Тогда оказывается, что родители влюбленных равноправные герои драмы. Событийная канва следующая. Деятельная Мария Петровна основала в Симбирске Пансион для благородных девиц, но доход он приносил недостаточный для содержания многочисленного семейства Ле-Дантю.
Мария Петровна принимает нелегкое для себя решение стать гувернанткой в богатой семье Ивашевых, имевших обыкновение гостеприимно и запросто принимать вместе с приглашенным на службу и его домочадцев. Так Камилла оказалась в доме Ивашевых - и «любезный и блестящий» Базиль, адъютант князя Витгенштейна (командующего 2-ой армией), приехавший домой в долгий отпуск в 1823 году, роковым образом сразу покорил сердце красавицы.
Ей было пятнадцать лет. Ивашев был старше ее одиннадцатью годами. Она, бесспорно, нравилась Василию Петровичу, но неравенство их положения, его ветреная молодость не позволили ему тогда всерьез задуматься о Камилле. Жизнь шла своим чередом. Камилла оставила дом Ивашевых. И чтобы помогать семье, уехала в генеральское имение Шишковых гувернанткой. Все эти годы она продолжала любить Василия Петровича.
Декабрьские события и известие о его осуждении окончательно «разорвали ей сердце». С 1826 года она жила в Москве. Мучительно, и ото всех, скрываемая безнадежная страсть, с которой она все эти годы пыталась бороться, тенью легла на ее жизнь. Веселая, общительная и музыкальная по природе, она почти перестает заниматься музыкой, отвергает предложения женихов, замыкается, грустит, «не живет, а прозябает».
И все это заканчивается, как сейчас бы мы сказали, тяжелой депрессией - в 1828 году она занемогла: никто из близких не мог понять причины перемен, произошедших в характере Камиллы и о которой догадалась со временем только ее старшая сестра, которая позже писала: «Юность твоя увядала», а «средство против твоей тоски» было «так далеко». Камилла не могла себе представить, что Василий Петрович к ней тоже мог быть неравнодушен.
И тут «случай», который всегда «неслучаен»: неожиданно Вера Александровна Ивашева, к великой радости, в своем московском доме нашла портрет сына, считавшийся утерянным, и при встрече с Камиллой показала ей его… Много позже, в Сибирскую ссылку Вера Александровна написала Камилле: «Помните ли Вы, дорогая Камилла, впечатление, которое произвел на Вас портрет Базиля? Оно не ускользнуло от меня. В сердце я была Вам за него очень признательна, но что я могла тогда Вам сказать? Я не могла подать Вам никакой надежды и опасалась поддержать чувство, которое не считала столь серьезным и глубоким, как Вы это доказали впоследствии».
Однако Вера Александровна, великая мать, сделала тот единственный верный и незаметный шаг, который сдвинул эту глыбу, придавившую Камиллу, и вызвал бурный поток, впоследствии изменивший жизнь ее обожаемого сына, - вскользь она решилась обронить замечание, открывшее Камилле, что Базиль к ней тоже питал некое чувство. Семь лет Камилла молчала. Но теперь, отказав очередному жениху, она впервые объяснила причины отказа подруге. И события полились лавиной. Нервное ее состояние усиливается. Она слегла в постель. В лихорадочном состоянии призналась матери в несчастной своей страсти.
Мария Петровна нашла способ сообщить об этом Вере Александровне: «К несчастью, - пишет она, - 14 декабря она оказалась в Петербурге, следила за всеми событиями и, думая, что ею руководит лишь жалость, позволила себе увлечься страстью, о которой я, наконец, узнала». Мария Петровна делает следующий шаг, столь же смелый, и необычный, который вполне мог бы быть истолкован превратно, не знай она ума и сердца матери Ивашева, - сама предлагает ей Камиллу в невестки:
«Сообщите генеральше, - пишет она приятельнице, - о состоянии Камиллы, о ее чувствах. Я ей предлагаю дочь с благородной, чистой и любящей душой. Я сумела бы даже от лучшего друга скрыть тайну дочери, если бы можно было заподозрить, что я добиваюсь положения или богатства. Но она хочет лишь разделить его оковы…». Марья Петровна не ошиблась.
Смелое предложение, сделанное дамой, «утешительно изумило», - написал сам Петр Никифорович. Ивашевы ответили честным и искренним письмом: «Вы, конечно, поймете, что мы добросовестно взвесили каждое слово письма… Великодушная и примерная самоотверженность Вашей дочери, ее добровольное отречение от более счастливого жребия внушает нам восхищение, а ее характер возбуждает наше глубокое уважение». «Вы вполне правы, сударыня, - приписала Вера Александровна, - что не краснеете за чувства Камиллы, - они так велики!...»
И тут же мать пишет сыну, как всегда, правду: «Наша благодарность к той, которая, в силу привязанности к тебе, отказывается от света, забывает о себе, чтобы соединиться с тобой и страдать с тобой, заслуживает всеконечно, чтобы мы приложили все усилия сделать ее настолько счастливой, насколько это в нашей власти… Я знаю, что она тебе нравилась, но не думай, что Камилла такая же, как прежде, она очень подурнела от горя. Но вспомни, что причиной этому ты. Я знаю твое сердце и что потеря свежести должна внушить тебе чувство благодарности… Скажи мне откровенно, может ли она способствовать смягчению твоей доли?»
Старик-генерал добавляет: «Я прошу тебя быть совершенно уверенным, что самоотверженность любезной во всех отношениях девицы делает ее в наших глазах неоцененною и уважительною». Здесь следует заметить: если бы не широта взглядов и сочувственное понимание старших Ивашевых и старшей Ле-Дантю, подвиг любви, совершенный будущей женой декабриста, не мог бы состояться…
Признание Камиллы спасло Ивашеву жизнь. В это самое время он готовился к неразумному побегу, последствия которого по всеобщему разумению его товарищей, должны были быть самыми плачевными, его все отговаривали, но он оставался непоколебимо тверд и мрачен, говоря, что лучше умереть, чем жить таким образом, как он живет. Вечером накануне побега он получил письма родителей - все враз переменилось, о побеге он больше не помышлял, более года ждал приезда Камиллы, ответив утвердительно на ее «предложение». Камилла обратилась к государю: «Я его люблю почти с детства, а когда перемена в его судьбе заставила меня опасаться вечной разлуки с ним, я почувствовала, что [еще сильнее] люблю его, что жизнь моя неразрывно связана с его жизнью».
Дикой ли, неприличной, необычной или романтичной вся эта история казалось двору, свету, царю, но к старикам-Ивашевым государь и государыня испытывали неколебимое ничем почтение. Кузен Базиля, Федор Иванович Тютчев много хлопотал о положительном решении государя. Так или иначе, на докладной записке Бенкендорфа Николай I собственноручно написал: «Ежели точно родители ее и Ивашева на то согласны, то с моей стороны, конечно, не будет препятствий». Судьба Камиллы была решена. А соединение с Ивашевым считала, как считали многие окружающие, ни в коем случае не жертвой, а счастьем.
Свадьба их состоялась в сентябре 1831 года, в Петровском заводе. Декабрист князь Одоевский посвятил Камилле стихотворение:
«Сердце горю суждено,
Сердце на двое не делится,
Разрывается оно…
Дальний путь пред нею стелится…»
Год прожила Камилла с Ивашевым в каземате, куда не допускались никакие слуги, где ледяные коридоры, сырая и мрачная комната, подорвали ее и без того слабое здоровье. Сначала она растерялась. Но как ни странно, чувства супругов не охладели: «Ивашев, - пишет Якушкин, - выработавший себя всеми своими испытаниями, которые ему пришлось пройти, кротким и разумным поведением всякий раз успокаивал молодую свою жену».
Она родила ему четверых детей, старший Александр умер годовалым, трое выжили. В 1839 г. решилась приехать к дочери Мария Петровна. Жизнь как будто налаживалась. Ивашев сам спроектировал и сам строил новый и удобный дом, где надеялся обрести покой. Но внезапная простуда 30 декабря 1839 г. унесла жизнь Камиллы и новорожденной девочки Елизаветы - она скончалась тридцати одного года от роду, и ее последними словами были: «Бедный Базиль!»
