«Остатки буржуазной интеллигенции из числа бывших людей»: «Дело теософов» 1933-34 гг.

Мне довелось читать многочисленные фрагменты «Дела теософов» 1933/34 гг. (тогда оно значилось под № 3194, ныне - под № Р-37046). Первоначально называется «Дело по обвинению Ушакова Сергея Федоровича» (ЦА ФСБ Нов. № Р-37046): Следствие длится почти три месяца, и уже в марте то же самое дело в обвинительном приговоре будет называться: «Дело № 3194 по обв. гр. Ильзен Елены Ивановны, Покровской Анны Сергеевны и др. в числе 12-ти чел., по ст. 58/ 10, 11 ст. УК».

В 1932, в Коктебеле, не стало Максимиллиана Волошина. В самом начале 1934, «злая солнечная сила» - неизвестно откуда взявшийся в январе сокрушительный тепловой удар - настиг в Коктебеле и унес Андрея Белого. Уход самых крупных фигур антропософско-теософских кругов и означал, и был воспринят «сведущими» однозначно: дверь в область религиозно-мистических поисков для интеллигенции захлопнулась, эпоха завершена.

Но гораздо раньше, в конце 20-х начались гонения на мистиков. Там и сям вспыхивают сфальцифицированные, так называемые «дела» «по деятельности контрреволюционных групп»: людей этого довольно широкого круга, в котором все друг друга знали хотя бы шапочно или понаслышке, не сложно было «завязывать» в существующие и несуществующие «действующие контрреволюционные группы».

Им в итоге однообразно приписывается известно какой род деятельности - террористический. В частности, в 1926 г. ОГПу открывает дело антропософов в Ленинграде (в 1927 в его рамках арестована «Черубина де Габриак» Елизавета Дмитриева). В 1929 начинаются гонения на теософов, в 1930 в Москве открыто упомянутое дело темплиеров - «Дело Ордена Света», в 1931 в Москве в связи с антропософской деятельностью арестована жена Андрея Белого (ее с трудом удалось вызволить через некоторое время) и пр…

Буквально за десять дней до смерти Белого, в канун нового, 1934 года, в Москве «соскребают» последние остатки бывших членов теософских обществ. Известно, что Российское теософское общество (со всеми его отделениями в разных городах), официально начавшее свою деятельность в 1908 в Петербурге, было официально же закрыто в 1918, деятельность же многих теософов (и довольно активная) продолжалась вплоть до их репрессий. Но к 34 году не так уж много их осталось на свободе, чтобы сформировать дело, касающееся реального «общества» или «контрреволюционной группы», ее просто не может быть.

Арестованы А.С. Покровская и Е.И. Ильзен (это действительно две бывших соратницы и приятельницы - представительницы харьковского теософского общества), а также сын их близкой приятельницы - главы Московского теософского общества Ю.Н. Кирпичниковой - А.А. Кирпичников.

Но также по этому «делу» проходит художник В.А. Милашевский, значащийся в следственных документах как «б.б. офицер» [бывший белый офицер] и писатель А.В. Звенигородский, «бывший князь». Известная в определенных московских кругах «оккультными» способностями В.К. Пригоровская (в свое время ею интересовался и ее экстрасенсорные, как бы сейчас сказали, данные исследовал психиатр В.М. Бехтерев, к ним проявлял интерес фантазер и мистик «шлиссельбуржец» Н.А. Морозов). Это другой круг.

Третий круг. Некогда видный член московского отделения теософского общества З.М. Гагина, с нею несколько «теософских старушек». А также среди этих людей затесался техник завода «Динамо» «из рабочих» С.Ф. Ушаков, молодой человек (ему в 1934 - едва исполнилось 30), слишком заинтересовался «враждебной литературой» и «был замечен».

Ничего между перечисленными кругами общего нет.

Нельзя поручиться, что Покровская и Ильзен когда-нибудь не слышали или не видели поэта Звенигородского или художника Милашевского просто потому, что принадлежали одному обществу - но в самом широком смысле слова (например, в отроческие годы художника его семья переехала в Харьков). Однако даже материалы допросов двух первых «фигурантов», Покровской и Ильзен, где не разу не упомянуты ни имена двух последних, ни других участников «процесса», говорят о том, что эти люди конкретно никак друг с другом не связаны, а уж тем более - тогда в тридцатых - не могли составлять никакой единой «группы».

Важно отметить, что следователи усиленно интересуются теми именами, которые не входят в круг арестованных, и прежде всего, знаменитой Корой Антаровой, о которой скажем чуть ниже.

Нужно понять, кроме названных поэта Звенигородского и художника Милашевского, вся прежняя, не слишком большая слава которых - осталась за роковой чертой революции, остальная «группа теософов» - это горстка нищих пожилых людей «из бывших», в общественном пространстве того времени не занимавших никакого положения, ни имевших ни малейшего веса или возможности «трибуны».

Необходимо заметить, арестованные стараются отвечать утвердительно на те вопросы о своих знакомствах, которые очевидны и всем известны, а отсюда - и самой ГПУ. Так, А.С. Покровская свидетельствует, что знакома с Е.И. Ильзен, и соответственно вторая подтверждает это. Но, например, на вопрос о Гагиной и др. отвечает: «Я слышала, что они теософы, видела… мельком, но характеристики дать не могу» (Л. 183).

Дело фабрикуется самым небрежным способом, белые нитки торчат отовсюду, но сохранение даже минимального правдоподобия как будто не заботит следователей. Тогда зачем из малознакомых друг с другом пожилых, «отживающих свой век» людей собрано Дело? (Чуть забегая вперед, скажем, что теософические связи, гораздо более сложные, чаще косвенные, но глубокие, как раз существовали, но только следователям выявить их было не под силу). Думается, именно для того, чтобы разом избавиться от остатков всех мистиков в столице. Во-вторых, никогда не лишнее еще раз пугнуть интеллигенцию. Ну, а в третьих, есть еще и прагматическая цель. Органы всегда интересовались природой гипнотических и прочих экстрасенсорных способностей, методиками которых иногда владели теософы и антропософы.

А могло преследовать это «игрушечное» и никчемное дело и совершенно частную цель, например, на всякий случай, - собрать компромат на певицу Большого театра и теософку Кору Евгеньевну Антарову, которую, как известно, выделял из многих и любил слушать Сталин. Ее муж к тому время расстрелян. Это укоренившийся и тривиальный ход органов - оставить на свободе человека, не пощадив самых близких, тем самым сломив «хребет» его жизни ( из материалов дела: «муж Антаровой - инженер Новиков Николай был несколько лет назад расстрелян по какому-то делу», Л. 198).

Несколько отдельных слов о фигурах, прямо или косвенно связанных с «Делом № 3194», имена которых теперь уже принадлежат истории литературы и искусства, меж тем в их биографиях (которые я видела) ни слова о «Деле теософов». Трудно забыть, что эти сложные, непохожие друг на друга, талантливые люди, - все и единым махом были подведены следствием под черту «бывших людей», как видно ниже из «Обвиненительного приговора». Вот что не устает удивлять: словосочетание «бывшие люди» содержится в официальных документах, вынесенных по «делу», а не только в протоколах допросов…

Поэт - князь Андрей Владимирович Звенигородский (1878-1961) выпустил до Октября несколько стихотворных сборников, после революции, как легко можно предположить, стихов не печатал, занимался рецензированием, литературными консультациями и прочими более или менее случайными заработками. Как известно, в годы молодости был другом О.Э. Мандельштама, ему посвящена эпиграмма:

«Звенигородский князь в четырнадцатом веке
В один присест съел семьдесят блинов,
А бедный князь Андрей и ныне нездоров...»

Среди поэтических сочинений Звенигородского, быть может, не так уж много строк, вошедших в классический литературный фонд Серебряного века. Однако обращает на себя внимание стихотворение, написанное в начале всех катастроф, проницательное и даже провиденциальное:

Россия.
Безумная беспечность
На все четыре стороны.
Равнина. Бесконечность.
Кричат зловеще вороны.
Разгул. Пожары. Скрытность.
Тупое безразличие.
И всюду самобытность.
И жуткое величие.

1916 г.

Владимир Андреевич Милашевский (1893-1976), ученик М.В. Добужинского и А.Е. Яковлева, - яркий представитель младшего поколения художников Серебряного века. Молодость его прошла в гуще петербургской художественной среды, чем посвящены его не так давно опубликованные мемуары «Вчера, позавчера». Во второй половине 20-х, как и большинство творческих деятелей, он был вынужден «спрятаться» в менее опасной для носителя художественных способностей области - в книжной графической иллюстрации. Но и здесь, новаторски иллюстрируя Пушкина, Достоевского, Гофмана и пр., добился успеха и признания. У него было превосходное чувства русского языка, отдельное литературное дарование.

Единственный реальный знакомец Анны Сергеевны, даже друг семьи - Елена Ивановна Ильзен - бесстрашная сестра милосердия, проведшая юность на фронтах Первой мировой, награжденная орденом св. Георгия. В семнадцатом году - одна из видных организаторов Женского военного съезда, где впервые были подняты и систематизированы вопросы женского воинского долга, прав семейств женщин-добровольцев.

Ильзен закончила Бестужевские курсы, два факультета - искусствоведческий и исторический; была глубоко образованной женщиной, профессионально владела английским, немецким, французским, а также латынью и греческим: постоянно переводила с новых европейских языков, а преподавала древние. А также немало времени она посвятила изучению творчества Боттичелли. В Москве, в 1934 основала кафедру латинского языка в так называемом «Втором медицинском институте».

Отец ее, Иван Иванович Молессон, потомок шотландских рыцарей, родился в Иркутске, блестяще окончил медицинский факультет Казанского университета (Во времена польского восстания 1830-31 гг. Моллесоны встали на сторону независимости Польши - против Российской империи, и были сосланы в Сибирь, с потерей прав дворянства). Моллесон первым стал не только заниматься санитарией, но и статистикой в медицине, в 1871 г. издал труд «Земская медицина», его и Ленин упоминал в своих трудах.

Теперь о косвенных фигурантах «Дела теософов», об Антаровой. Именно ее тетрадки с записями «откровений», записанных - как ее называли - «яснослышащей», стали единственным вещественным «компроматом» по «Делу теософов». За знание этих текстов фигуранты дела будут осуждены, автор останется на свободе. Таковы пародоксальные факты этой эпохи.

Ныне сочинения Коры Евгеньевны Антаровой, в том числе книга «Две жизни», неоднократно переизданные, можно найти и в Интернете. Не беремся судить о ее феномене, приведем только мнения ее последователей. Теософы утверждают, что у нее была связь с Шамбалой… Бесспорно, Антарова была оригинальной, талантливой во многих областях творчества личностью и выдающейся певицей. Родилась она в семье служащего департамента народного просвещения.

Мать Коры была двоюродной сестрой народовольца Аркадия Тыркова, сосланного в Сибирь по делу Софьи Перовской, Перовская - двоюродная бабушка Коры. В четырнадцать лет гимназистка Кора осталась сиротой, но давала уроки, самостоятельно внося плату за гимназию. Надо отметить, что год (1886) и место ее рождения (Варшава), а также среда, в которой она воспитывалась (Тырковы и Перовские - круг знакомств М.В. Трубниковой), а также судьба в юности, столь похожая на судьбу Анны Сергеевны, наводят на мысль, что едва ли возможно, чтобы они друг о друге ничего не слышали, никогда не встретились.

Антарова, как и Анна Сергеевна, примерно в те же годы уезжает из Варшавы в Петербург, заканчивает историко-филологический факультет Высших женских курсов. После многих испытаний становится солисткой Мариинского театра. Через год - солисткой Большого театра в Москве, близко знакомится с Шаляпиным и Рахманиновым: «… Антарова всегда занимала в труппе Большого театра по своим артистическим данным одно из первых мест», - пишет М.М. Ипполитов-Иванов…. Ее изгоняют из театра, она лишается возможности заниматься любимым делом…

И неизвестно, как сложилась бы дальнейшая судьба, если бы не одно обстоятельство: жестокий руководитель бесчеловечной системы любил оперу. Ему не понравилось исполнение какой-то певицы и он поинтересовался, почему поет не Антарова. Результат очевиден: Кору Евгеньевну вернули в Большой театр. Но болезнь уже давала о себе знать... Перестав выступать на сцене, она выпустила книгу, названную ею «Беседы К.С. Станиславского»… В 1946 году Кора Евгеньевна организует при ВТО кабинет К.С. Станиславского».

Итак, Сталин вернул в Большой театр Антарову, расстреляв ее мужа. В опубликованных подробных биографиях Антаровой ссылок на «Дело теософов» нет.

Отдельным пунктом обвинения Анны Сергеевны станет посланная небольшая сумма денег нищей, погибающей в ссылке от скудости бытия дочери русского видного историка, Владимира Ивановича Герье. Мы знаем его как основателя «Московских Высших женских курсов». Трудно удержаться от того, чтобы не предложить фрагменты, характеризующие личность Софьи Владимировны Герье. Она производила глубокое впечатление на окружающих и имела влияние на многих вопреки всем своим ссылкам, поражению в правах и прочим «несхожестям» с днем текущим.

Приведем несколько отзывов, касающихся тех времен, когда ссылки уже миновали: «В 1946 году в Институте иностранных языков им. Мориса Тореза - в просторечьи Инъязе - ввели преподавание итальянского. Ведала итальянским отделением известный лингвист-лексикограф, итальянистка Софья Владимировна Герье… Всем своим видом: сухонькая, прибранная, с кружевным жабо на уровне первой пуговицы белой - чуть с желтизной - шелковой блузки, воспитанием и образованностью С.В. Герье была откуда-то из Серебряного века. Итальянский знала, как родной,  - отец послал её учиться в генуэзский университет и возил семью отдыхать в Нерви, под Геную».

«В Тарусе до Отечественной войны жило много интеллигенции, репрессированных, которым запрещалось жить в Москве - они могли находиться от неё только за 100 км, так что Таруса гостеприимно принимала этих, столицей отверженных, интересных людей…Небольшой деревянный дом имела Софья Владимировна Герье, переводчица с итальянского языка, сидевшая и бывавшая в ссылке из-за того, что состояла председателем Теософического общества в двадцатые годы.

Эта тоненькая как былинка женщина, прозрачная и духовная, вся светилась чистотой и добром. С ней коротала свои трудные годы психической депрессии известная актриса Малого театра Надежда Александровна Смирнова, жена театрального критика Эфроса. Местные жители, зная этих по внешности и характеру разных и прелестных женщин, говорили: «Соня - это небо, а Надя - это земля».

А вот противоположное впечатление тех, кто не мог измерить тяжести выпавших ей испытаний: «Я побывала у председательницы Теософского Общества - Софьи Владимировны Герье. Она была больна, лежала на диване, извинилась, что ей трудно сидеть… За ее словами не чувствовалось никакого живого интереса, чувствовалось, что все это ей глубоко ненужно.

Выходя от нее, я вздохнула свободно, как будто я вышла из склепа, где духовная жизнь спрятана глубоко, как в каменном футляре, и не хочет никакого общения и в нем не нуждается. В принципе я могла бы отнестись с уважением к такому затворничеству, но здесь было еще что-то невыразимо гнетущее, что вызывало жалость к ней лично… Имеются сведения о том, что она была репрессирована и выслана в Казахстан».

«Под мистико-теософским флагом». Обращают на себя внимание «принципы» ведения следствия. Создается впечатление, что следствие, поверхностное и вялое, с самого начала не ставит себе целью что бы то ни было, касающегося теософии принципиально, идейно, «выкопать» всерьез - нужно только дежурно «заклеймить инакомыслие».

Необходимо отдельно остановиться на вопросе, с какой осторожностью следует приводить материалы допросов 30-40-х гг. Когда открыли архивы КГБ, многие увлеклись прямым цитированием и публикацией материалов, которые рассматривались как исторические документы. Между тем, это в корне неверная - в свете общественных реалий той действительности - точка зрения и часто даже вредная, поскольку может искажать и исторические события и память о пострадавших людях. Поспешим утверждать прежде всего, что материалы следствия эпохи террора историческими документами не являются.

Существовало множество способов сфабриковать необходимый «обвинительный фонд» - от самых примитивных до глубоко изощренных. Например, задает следователь художнику Владимиру Милашевскому невинный вопрос, были ли Вы знакомы с Верой Пригоровской? Поскольку факт знакомства известен всем, подследственный отвечает утвердительно. - А что Вы делали вместе? - Да поскольку любим литературу, обменивались книгами…

Вот так мог выглядеть разговор следователя с подследственным первоначально. Если почти к каждому слову приложить один из однообразных унылых штампов из убогого лексического арсенала следователя, которыми пестрит все «дело» и которые отнюдь не были свойственны речи этих интеллигентных людей, из этой мешанины - «обросший» этими штампами, рождается обвинительный текст.

Особенно следователи этой группы полюбили загадочное слово «настроенный»: оно как будто им все разъясняло и всему придавало вес контрреволюционной якобы деятельности. Вариантами не балуют, их, собственно, два: «мистически настроенный» или «антисоветски настроенный». «- Были ли Вы знакомы с отдельными антисоветски настроенными мистиками? -

Я был знаком с Пригоровской Верой Константиновной, именовавшей себя «яснослышащей» и вращавшейся в кругу «бывших» людей - мистически настроенных. Пригоровская привозила отдельные книги мистико-теософского содержания и читала их мне и моей жене вслух» (Л. 195). Ни в каком бреду нельзя представить, чтобы Милашевский изобрел фразу «вращавшейся в кругу «бывших» людей».

Наверное, и об известном советском литературоведе, будущем декане филологического факультета МГУ Романе Михайловиче Самарине - на простой вопрос, кто такой? - было сказано всего на всего «молодой человек, пишущий стихи», - из чего родилось совсем смехотворное «антисоветский молодой человек, пишет антисоветские стихи» (Л. 62). Следователи цепляются к любому подвернувшемуся факту из «показаний обвиняемых», будь то любовь к поэзии, или интерес к истории: почти механически, почти до курьеза прибавляется ко всему слово «антисоветский».

Все обвинения нелепы. Например, Дмитриева Мария Васильевна «изобличается в том», что приходила в квартиру руководителя теософов Гагиной З.М., конечно, «антисоветски настроенной», и «сама переписывала теософские документы, предназначавшиеся для распространения» (Л. 21). Или «антисоветские взгляды» Елены Ивановны Ильзен, выражались в том, что она «дочь учила на дому в специальной группе в числе 8 человек детей. Это воспитание, даваемое в группе, может характеризовать то факт, что обществоведение там не проходилось. Лишь перед поступлением дочери в советскую школу там начали обучать детей обществоведению» (Л. 64).

Или такой пассаж из допроса Е.И. Ильзен, сконструированный в духе показаний на самого себя - по сказочно-кукольному принципу «Я страшный, я ужасный…»: «Состоя членом «Русского теософского общества», я Октябрьскую революцию встретила враждебно. Я считала, что большевизм прежде всего нанес удар русской культуре, русской национальности.

Последующие годы гражданской войны и начало мирного строительства не изменили моих антисоветских взглядов. Я считала, что при советском строе управление страной основывается на угнетении интеллигенции. Моя ненависть к советской власти сохранилась до последних времен» (Л. 291). Нет, не на пустом месте родилась знаменитая строка поэта: «Во всем моем моральном облике есть тлетворное влияние Запада», - вопреки ее гротеску и сарказму, она имела целую историю реальных - почти прямых и буквальных праобразов.

Думается мне, если предпринять реконструкцию, то текст Е.И. Ильзен мог первоначально быть таким: [«Когда наступила Октябрьская революция, я была членом Русского теософского общества. Последующие годы не изменили моего мировоззрения, оно сохранилось до последних времен.»] Помимо прочего, «выпирает» некультурность следователя: «удар по русской национальности» - лексика совсем другого круга, нежели тот, которому по рождению и воспитанию принадлежала Елена Ивановна.

Она родилась и выросла в интернациональной интеллигентной семье, за революционную деятельность и сочувствие полякам потомки Молессонов, как уже упоминалось, были высланы в Сибирь, ее отец, просвещенный ученый, заслуженный деятель земского движения, ее муж - старый большевик, латыш из семьи простого плотника, Алексей Иванович Ильзен. «Удар по русской национальности» - явный ляп, тут следователь перестарался, выпал из того «условно-реалистического» контекста, который удерживал следствие в рамках минимального правдоподобия. Углубляясь в «дело», все больше убеждаешься, что следователи о своих подследственных ничего не знают и знать не хотят, а осудить, они заранее уверены, всегда есть за что…

Хочу привести размышления дочери проходившей по этому делу Елены Ивановны Ильзен, Юлианы Ильзен, в свое время тоже прошедший скорбный путь тюрьмы и лагерей: «Могу свидетельствовать, что вроде бы спрашивали факты совершенно невинные, а при записи ответам придавалась соответствующая окраска, которая полностью меняла весь их смысл. Приведу типичный пример: «Сколько раз ты встречалась с таким-то и таким-то?» Ну, один, ну два раза.

Речь шла о почти незнакомом человеке. А напишут так: «Неоднократно встречалась…» Или: «О чем ты говорила с Машей?» «О том, как хорошо съездить отдохнуть на Угру». Спрашивают Машу то же самое, она отвечает: «О том, как готовить блинчики», например. Все. Это означает, что мы не совпадаем в показаниях, значит, был умысел, а разговор велся на антиправительственные темы.

Вот на таких вещах «ловили» и «строили дело». Одна моя солагерница, некая Головина из семьи известных театральных деятелей, у которой главный смысл тогда по молодости заключался в любовных романах, рассказывала: вот к ней приходит подруга и говорит: «Ты знаешь, новое постановление Правительства…» А та ей: «А, к черту это, когда у меня голова занята взаимоотношениями с таким-то». После подобного рассказа появлялась запись: «Посылала к черту Советское правительство», - так можно было интерпретировать практически все житейские факты. И тогда я раз и навсегда отказалась объяснять для себя действия советской власти...».

Историческая наивность в изучении «Дел» эпохи террора может обернуться порой оскорблением замученных и невинных. Помню озвученные на «Рождественских чтениях» начала 2000-х церковные «принципы» причисления к новомученикам пострадавших в репрессиях, «выработанные» при изучении «Дел»: новомучеником считается тот, кто никого не оговорил, ни на кого не донес и прочее. В нравственном отношении данное положение не вызывает сомнения. Другое дело, что данный подход как исторический метод не может быть осуществлен: определить эти обстоятельства по «документам» «Дел» не представляется возможным историку.

Далеко не всегда подследственный, подписывая материалы допроса, мог прочитать текст, который выходил из под пера следователя. И это только первая ступень лжи, которой до сих пор затянуты «Дела» сталинской эпохи. Мы не должны забывать, что допрос мог сопровождаться такими пытками и мучениями, когда подследственный не мог и различить подписываемого текста, и не до текста было. А часто случалось и так, что допрос замещался избиением, а следователь сам сочинял его от начала и до конца.

Бывали случаи, когда текст вообще позже подменялся на необходимый и заранее составленный. Да и вопрос самой подписи для такого рода ведения следственных дел - не вопрос. Историческая справедливость все-таки реализовалась, нашлись исследователи в правоохранительных органах, изучившие манеру ведения следствия тех страшных лет и описавшие ее профессиональным языком современных юристов. Только и сейчас такого рода исследования известны далеко не всем, берущимся за историю правонарушений сталинизма. Сошлемся, например, на замечательную работу полковника юстиции А.В. Чуракова «Запчасти для юстиции».

Итак, по тому, как неизобретательны следователи в средствах, видно, что «Дело теософов» - «проходное», незначительное, ведется «без огонька», по обязанности. Следователи не очень стараются: в те годы через их руки проходил целый поток подобных дел, вал только набирал обороты. И были гораздо более «серьезные» и «репрезентативные». Это все так. Но уж слишком спустя рукава. Разочаровались? Не нашли ничего, о чем доносили информаторы? Следователи заранее уверены, что все увлечения теософской литературой на фоне социалистического строительства - бред полоумных «бывших» людей.

И действительно, единственный «улов», единственная улика - приводимые на допросах тексты, записанные «свыше» «яснослышащей» Корой Антаровой, не могут вдохновить следователей как серьезный антисоветский материал, поскольку тексты не способны обладать воздействием на обычного человека. Столь специфичен язык «посвященных», что вряд ли для кого-то вне их крошечного круга внятен. Следовательно, и совершенно невнятные, а то и вовсе непонятные по содержанию для большинства тексты, не могут «тянуть» на настоящую «антисоветчину», они только формально антисоветские - раз не советские.

Происхождение теософских текстов объясняется теософами «яснослышанием» Антаровой и Пригоровской (Л. 289), фразы диктуются учителями «другого мира». Это теософическая традиция: Блавацкая тоже объясняла колоссальное количество точных сведений из разных отраслей наук, содержащихся в «Тайной доктрине», не знаниями, но «слышанием». Тексты более всего напоминают не очень ловкие переводы, осложненные специфической терминологией, понятной лишь посвященному, изобилующие восточной образностью, несущие следы переработанного в поэтическую форму учения Кришнамурти. Вот пример одного из текстов Антаровой:

«Друзья, под видом Ваших забот о благополучии Ваших дней, вы набираете так много забот в поиске хлеба, что хлеб превращается в золотой дождь, где вы пашете под непрерывным его огнем. Может ли ваше усердие дать вам удовлетворение? Найдя дом - полную чашу, шкафы и сундуки - кружев и шелков, Вы мчитесь к власти, устраиваете жизнь для мирных завоеваний. Через хитросплетения, склоки, интриги, вновь достигаете каких-то этапов и вновь вкладываете свои заработки в предметы, мертво-лежащие вокруг вас. Утраивая энергию, вы приводите весь аппарат в сверхсильное напряжение и через износ его раньше сходите с арены действия, чем дано вам.

Друзья, в хрустале находите наслаждения пряных чрезмерных блюд или тревожите все свои психические свойства и не можете ими владеть.

Можно ли владеть собою, если в очах стоят духовно-чувственные образы? Есть ли целомудрие хотя бы к детям и женам? Нет. Все смешали в кучу навоза, и нет надежды, разгребая ее, выискать жемчужное зерно. Спите ли вы, отдыхая в радости от трудностей?» (Л. 290) и т.д.

Ну, уж конечно, делать нечего, следователь П.И. Заблоцкий и из этого текста сооружает хоть какое-то антисоветское воззвание, причем почему-то, глупейшим образом, Советская власть трактуется как адресат обращения «Друзья!»: «Антисоветское содержание вышеупомянутых распространявшихся писем видно из следующего письма - обращения к Советской власти, начинающегося словами: «Друзья, под видом Ваших забот о благополучии Ваших дней, вы…» (Л. 290).

Эта дикость трактовок не лезет ни в какие ворота, и бесспорно, относительная мягкость первоначальных приговоров по делу объясняется полной несерьезностью для строителей социализма всей этой «старушачьей чуши». Хотя известно, что машина для изготовления компрометирующих документов в те годы уже работала, и можно было бы изобрести что-либо поинтересней.

Итак, как нам видится, цель «Дела» планово-служебная, не более: очередной раз прополоть ряды интеллигенции, что откровенно и декларируется, с поверхностно-формальным подходом к концепции теософии, чуждой большевизму, без каких бы то ни было установок следствия выяснить конкретное своеобразие ее, заглянуть внутрь учения.

Единственным интересным и живым для историка фактом среди всех этих бессодержательно нагнетенных «антисоветски настроенных» и «мистически настроенных» является посещение Кришнамурти фигуранткой дела А.В. Ефимовой-Зубовой, выехавшей в 1921 г. в Европу по командировке от Тимирязевского института: «В Голландии я пробыла 5-6 дней, посещала собрания, на которых выступал Кришнамурти. Затем я добилась у Кришнамурти личного свидания с ним в замке, где он жил. При беседе с ним я, по его просьбе, информировала его о жизни в СССР. В свою очередь он указал мне, что распускает общества его последователей, и что последние должны теперь работать индивидуально.

По возвращении из-за границы я информировала вышеперечисленных теософов о поведении Кришнамурти, беседах с ним и новых установках в работе» (Л. 206-207). Несмотря на все лексические обороты ее следователя Эпштейна, все эти «установки» и «вышеперечисленных», можно понять, что, видимо, действительно Кришнамурти, учитывая гонения власти на его последователей, предложил им путь индивидуального самосовершенствования, и в дальнейшем, как уже говорилось, оставшиеся в живым теософы серьезно следовали ему и в глубокой старости.

Правда глаза колет: другим акцентированным интересом следствия оказывается выявление отношения к коллективизации и методам социалистического строительства. Так, фиксируется пассаж: «рабочий при социализме будет являться придатком к машине, одной из частей машины, что матерьялистическое миросозерцание совершенно убивает всякую жизнь, стирая всякую индивидуальность. При Советском строе все делается по приказу, механистически, без понимания сути приказа. Приказ окрасить забор в зеленую краску - сидят, окрашивают в любую погоду, даже в дождь, лишь бы формально исполнить приказ» (Л. 208).

Или: «благодаря политике Советской власти страна доведена до полной разрухи во всех областях народного хозяйства, что индустриализация страны - это лишь пустая трата колоссальных средств, так как строят большевики плохо, неумело и поспешно, работать на них не умеют, и что вследствие этого - вся эта затея с индустриализацией закончится прахом» (Л. 62). «Коллективизация - это очередная затея большевиков, что в результате этого крестьянство разорено, что крестьян пачками ссылают с насиженных мест. Это вызвало огромное недовольство села, выливающееся в ряде мест в открытое восстание против Советской власти» (Л. 62).

Судя по грамотности текстов, скорее всего они следователем не придуманы, но даже если и так, эти тексты приводятся здесь только потому, что важна сама фиксация такого рода трезвых оценок, которая в начале 30-х действительно существовала в «социалистически настроенном» обществе.

Несколько слов отдельно об Анне Сергеевне. Здесь однозначно можно сказать о достойном, стойком и даже дальновидном ее поведении и о неутешительных для обладательницы этих качеств последствиях.

Ее арестовали перед Новым 1934 годом, 28 декабря 1933. В Деле сохранился Ордер на обыск и арест № 14127 «Производство ареста и обыска Покровской Анны Сергеевны по адресу Старый Конюшенный пер, д. 30, кв. 3», выданный оперуполномоченному ОГПУ Пряникову 28.12.1933. Подписан он зам. председателя ОГПУ Прокофьевым. Не пройдет и трех лет, как сам Прокофьев будет арестован и расстрелян «без суда и следствия».

В Протоколе задержания изъяты всего лишь машинка «Ремингтон» и «разная переписка». Какие жалкие бумажки «изъятия личных вещей»: «8 рублей 86 копеек, зеркальце, пенсне с футляром, пояс с резинками, кошелек кож. стар. [видимо, старый], ключ» (Через несколько страниц - твердой рукой, изящным старинным почерком А.С. Покровской просьба «вернуть ей 8 рублей»).

В «Анкете арестованного» в графе «состояние здоровья» имеется запись о сердечном заболевании. В Протоколе допроса 29.12.33 в графе «Показания по существу дела» только одна строка: «Я к теософскому движению примк…» [примкнула]. И более ни одного слова. Видимо, потеряла сознание или симулировала сердечную недостаточность. В последующих допросах - минимально о себе, еще меньше о других - и так все три месяца следствия и пребывания в тюрьме - до приговора и ссылки.

Между тем, голова у нее работала прекрасно, многое ей сразу удалось скрыть такого, что не удалось другим фигурантам дела (большинство их них наивно дают вполне правдивые сведения о «дворянском происхождении», «неудобных» родственниках и «компрометирующем» прошлом): Анна Сергеевна немножко уменьшила себе возраст, разумеется, не из кокетства, указав не 1885, а 1888 год рождения, а чтобы не навести мысль следователей на ненужные ассоциации (одиозно известная фрейлина Анна Александровна Вырубова на самом деле - почти ровесница Анны Сергеевны, старше всего на год, на год старше и варшавянка Кора Антарова).

В «Анкете арестованного» в графе соц. происхождение четким изысканным почерком пишет: «дочь мещанина, сельского учителя». Хотя, например, в этом «Деле» о Владимире Милашевском написаны такие «крамольные сведения»: он «сын белоэмигранта», «б.б. [бывший белый] офицер», карандашом вписано: «адъютант Колчака». О З.М. Гагиной читаем: «Гагина, из дворян, помещица до 1922 г., была представительницей теософского ордена «Звезда» по Москве». До 1922 года помещица!..

Место рождения Анна Сергеевна указывает так: «деревня Горьково Владимирской губ.» (имеется в виду родовое имение «Горьково» Ковровского уезда, Владимирской губернии). Это заявление само по себе абсурдно: как «мещанка» могла родится в деревне? Если обратиться к значению слова «мещанин», оно буквально означает «горожанин», «житель места», «место» в данном случае означает «город». Но это проходит.

Ее девичья фамилия Вырубова упоминается один раз - Анна Сергеевна вынуждена назвать свою родную сестру, Марию Сергеевну Вырубову, живущую в Симферополе. В анкетных данных в те годы многое записано лишь со слов арестованных, не было еще возможностей тотальной проверки, кое-кому таким образом удалось уцелеть.

У дочери Ирины, арестованной раньше матери, в 1930 по делу «Темплиеров», в графе родители: «дочь инженера», бесспорно, умышленно, чтобы сделать менее значительными фигуры ближнего круга (архитектор Покровский на самом деле гораздо более видная фигура, его окружение может быть известно широкому кругу лиц); в 1934 же Анна Сергеевна - «вдова профессора». И сыскная машина была еще не совершенной, да и особо, видимо не трудились архивными сопоставлениями, осудить возможно было при желании - всякого, без особых поводов (в том числе происхождения, проступков и прочего), раз уж есть такая «установка».

В графе «Образование» - запись «незаконченное высшее»: «гимн. [гимназия] в В…» [«в В…» зачеркнуто, имелась в виду Варшава, Анна Сергеевна окончила варшавскую гимназию, но мгновенно сообразила, что писать этого не следует, думается, чтобы не навести на мысль о знакомстве с Корой Антаровой, да и вообще вывести на реальную биографию: трудно объяснить, как она оказалась в Варшаве, коль родилась в деревне.

Отсюда - один скользкий роковой шаг до сановного отца, до подлинного варшавского окружения. Кстати, последняя групповая парадная фотография Сергея Алексеевича тщательно обрезана, едва видны только плечи окружавших его, видимо, так не хотелось уничтожать портрет отца, пришлось убрать, наверное, очень узнаваемые лица рядом]; дописывает: «Харьковский университет по историко-филологическому факультету».

«Разоблачения» в связи с девичьей фамилией, которая сама за себя говорила, Анна Сергеевна, видимо, боялась смертельно. Ведь при обыске могли быть найдены фотографии с изобличающими надписями: одна из них и до сих пор передо мной: «Анна Вырубова, Варшава, 1902 год». Не обратили внимания. Уже упоминалось, фрейлина была дальней родственницей Анны Сергеевны, сразу по трем линиям: Вырубовых, Танеевых, да еще Толстых: мать фрейлины - ур. Толстая Надежда Илларионовна. Это родство, впрочем реально совершенно ни о чем не говорящее, могло иметь значение только для идеологов Советов как формальный факт «враждебного элемента»: дворянин - «преступление», родство с родом фрейлины «преступление без искупления».

Кстати, сама фрейлина - прямая прапраправнучка героя не только российской, но и советской истории, фельдмаршала Михаила Илларионовича Кутузова, но в эпоху советской власти эта информация была под запретом. Того хуже, первый председатель Временного правительства кн. Г.Е. Львов - племянник еще одной Вырубовой «московской ветви», жены пензенского предводителя дворянства В.Н. Вырубова, ур. княжны Е.А. Львовой. Еще одна кузина отца Анны Сергеевны, Е.А. Вырубова, была замужем за товарищем министра внутренних дел Временного правительства, членом партии кадетов С.М. Леонтьевым, организатором «Правого центра» (март 1918), уже к тому времени репрессированным и позже умершим в заключении.

На самом деле, дальние потомки таких родов могли и вовсе ни разу в жизни не встретиться, не быть знакомыми, не иметь ничего общего в жизненных устремлениях. Думается, при желании, среди отдаленных родственных связей всегда можно найти родство любых представителей российского дворянства, если как следует углубиться в разветвленные ветви родословных древ…

Но и родной дядя Анны Сергеевны, генерал-майор Николай Алексеевич Вырубов (1844-1917), к счастью, за несколько лет до первых революционных событий (1902) вышедший в отставку и успевший умереть от сердечного приступа в самый канун революции, в последние годы службы был начальником полицейских управлений Тифлиса (1897-98), Одессы (1898-99), Екатеринбурга (1899-1900).

«Отягчающими» обстоятельствами могли стать награды и почести: «за строительство церкви 55-го пехотного Подольского полка дано благословение св. Синода (1902), кавалер орденов св. Станислава II и III ст., св. Анны III ст. и сербского ордена Такова, высочайше пожалован золотой брошью, осыпанной бриллиантами и сапфирами», - проще говоря, получил личный подарок от царя Николая II. Так или иначе, если б просто «почуяли эту ниточку», Анне Сергеевне не выкарабкаться бы никогда.

К счастью, такого рода сведения и соображения были недоступны данной команде следователей, ассоциаций опять не возникло. Откуда было взять в тюремном одиночестве пожилой женщине столько хладнокровия ума, мужества, сосредоточенности и актерских способностей, наконец, чтобы ничем себя не выдать? Но так было.

Родной брат, Владимир Сергеевич, чиновник министерства императорского двора, женатый на Ирине Ле-Дантю, двоюродной внучке последнего министра этого ведомства, барона В.Б. Фредерикса, убит в Гурзуфе в 1922 году при до сих пор невыясненных обстоятельствах. Сестра Мария Сергеевна сбежала подальше от родных мест - жила в Симферополе, но как все Вырубовы, дети Сергея Алексеевича, не хотела покидать родину, Россию, несмотря на смертельную опасность, обреченность существования. Надо было как-то жить…

В графе имущество: «не имела и не имею». В идейном и высшем для Анны Сергеевны смысле равнодушия к вещественному, ответ вполне правдивый, но все-таки, по имущественному положению до революции - она была далеко не бедной. Легко ли это было проверить? Или нам сейчас это кажется легким, исходя из современных возможностей информационных баз? Скорее всего, не было такого задания. Анкета заполнена так легковерно, как заполнялись анкеты переписи населения - со слов анкетируемого.

Неужели остались вне ведения следствия ее частые наезды к Волошину в Коктебель, ее участие в жизни теософской земледельческой общины в Лоо у Кирпичниковых (поселок недалеко от Сочи) в начале 20-х? По крайней мере, в материалах допросов фигурируют только собрания харьковского теософского общества, действительно давно прекратившего существование. Думается, что следует ответить утвердительно: не узнали. Ведь даже переписка М.А. Волошина с А.С. Покровской была открыта исследователем творчества поэта В.П. Купченко только в начале 1990-х (хранится в Пушкинском доме СПб.).

И дело тут не только в недостаточной информационной базе, а прежде всего - в глубокой некультурности следователей, которым этот круг обвиняемых людей безусловно неизвестен, а уж существо деятельности - за семью печатями. Таким образом, далеко не безосновательно предполагать, что данные «фигуранты» в глазах ГПУ - помешанные «остатки интеллигенции». Деятельность их - бред. И невозможность всерьез относится к теософам логично ведет следователей к поверхностному изучению дела, которое и так - рука набита - сформируется по общепринятому шаблону: «вредный обществу» и «антисоветский».

Как упоминалось, Анна Сергеевна единственная из всех, не признала себя виновной (Л. 181), однако из всех арестованных по этому делу только она и Милашевский получили наибольший срок: по 3 года ссылки. Трудно во всем это разбираться и очень горестно, и видимо, никогда не разобраться до конца. Но по материалам допросов Анны Сергеевны, а их немного, и я их видела полностью, и потому, что в данном случае подробно знаю о судьбах и положении упоминаемых, осмелюсь утверждать.

Анне Сергеевне удавалось сохранять по возможности присутствие духа, сознательно лгать «во спасение» и любую лишнюю информацию умалчивать на допросах, называя только тех лиц, знакомство с которыми было очевидно следствию, или уже сосланных, или умерших. Может быть, в этом кроется большая строгость приговора по отношению к ней. Приведем ее допросы подробно.

«Л. 182.

Протокол допроса Покровской Анны Сергеевны 22.02.34.

Вопрос. Признаете ли Вы себя виновной в том, что принимали участие в нелегальной деятельности антисоветской группы, действовавшей под мистическо-теософским флагом, в состав которой входили Ильзен, Кирпичников и др., и в том, что вели пропаганду антисоветских теософских взглядов.

Ответ. В предъявленном мне обвинении в участии в антисоветской группе и ведении антисоветской пропаганды виновной себя не признаю. Протокол мне прочитан. Записан с моих слов верно. А. Покровская [Машинопись без ее подписи и Л. 88, повторяющий текст от руки и с ее подписью].

(ЛЛ. 183-186. Протокол допроса Покровской А.С. 22.2.34 (продолжение).

Л. 183. В. Расскажите про Ваше окружение.

О. Моими знакомыми по Москве являются Ильзен Елена Ивановна, 2) Кирпичникова Юлия Николаевна. С ней познакомилась в Харькове. В 1930 г. Кирпичникова состояла в теософском обществе, последнее время принадлежала к последователям Кришнамурти. Ильзен и Кирпичникова были моими личными знакомыми и несмотря на отход мой от теософии, я продолжала поддерживать с ними, особенно с Ильзен, отношения.

1) Лурье Юлий Юльевич - и жена Нина Александровна - познакомилась в Харькове у Молокиной В.А. 2) Столкнулась один раз с Борисом Александровичем Гольдштеге. 3) Снегирева Александра Петровна, старая теософка. 4) Герье Софья Владимировна. Преподавала в университете, насколько мне известно, была председательницей Московского отдела Теософского общества, женщина образованная, пользовалась среди теософов большим авторитетом. Ей я передавала письмо Молокиной. Герье я также однажды встретила у Кирпичниковых. 5) Юргенсон, учительница английского языка в группе Ильзен.

Про Гагину и Луцкую я слышала, что они теософы. Видала ту и другую мало, характеристику дать не могу. Из Харьковских теософов я знаю близко 1) Молокиных Веру (Александровну и Александра Георгиевича - А.Г. профессор архитектуры, товарищ моего мужа, крупный специалист, активный работник, - и несмотря на это, разделяющий теософские взгляды. Жена его, Молокина В.А., руководительница и основательница Харьковского теософского кружка. Она помогала своему мужу. Вокруг них группировались харьковские теософы, собиравшиеся у Молокиных, как во время существования официального теософского отдела до 1923 г., так и после ликвидации.

На этих вечерах - вторниках - 2 раза в месяц собирались как бывшие теософы, так и другие знакомые Молокиных. Выполнялась музыкальная программа, сообщались новинки техники, художественной литературы, делились впечатлениями о путешествиях и т.п. За полчаса-час до общего съезда всех гостей - собирались одни теософы - 6-7 человек, которым Молокина В.А. читала получаемый ею теософский журнал «Бюллетень», издававший Кришнамурти…

В. Расскажите про вашу теософскую деятельность?

Л. 186.

О. Я познакомилась с теософией в 1918 году и вступила в члены теософического общества в 1920 г. в г. Харькове, организованного Молокиной. В 1922 и 1923 гг. общество было ликвидировано, библиотека закрыта. Несмотря на ликвидацию, я продолжала разделять теософические взгляды и поддерживала связь с бывшими членами теософического общества в Харькове.

Приезжая в Москву - я несколько раз - по поручению Молокиной В.А. передавала теософско-мистическую литературу (статьи Кришнамурти) - Кирпичниковой, Герье и Снегиревой. За последнее время я от теософии отошла, не считая теософию учением, приложимым к жизни. Однако с некоторыми теософами (Молокины, Ильзен) у меня сохранились дружеские личные отношения до последнего времени.

В. Расскажите в чем сущность теософического учения?

О. Теософия является учением прежде всего идеалистическим, не совпадающим в целом ряде элементов с советскими установками. Теософы стоят на платформе теории эволюции, а не революции, отсюда теософы принимают существующий порядок вещей (наличие капитализма), не считая себя обязанными разрушить существующий строй - стремясь изменить человеческие общественные отношения путем индивидуальной работы человека над самим собой.

Теософы не отвергают религии, считая, что она может способствовать усовершенствованию человечества. Ставя в идеале задачу построения общества без классовых, религиозных, расовых и других перегородок, теософы стремятся к этому путем эволюционного развития отдельных людей, отвергая всякую насильственную революционную борьбу. Теософы выдвигают также учение о перевоплощении и карме, т.е. непрерывность человеческого существования.

В. Оказывалась ли теософами какая-либо денежная или другая материальная помощь теософам, пострадавшим в той или иной мере?

О. Некоторым теософам, находившимся в тяжелом материальном положении, помощь оказывалась через Молокину В.А. Так, производились сборы в помощь Гернет - старой теософке я дала рублей 10, Унковской и, кажется, Герье…

В. Каковы Ваши политические взгляды?

О. Я долгое время страдала полным игнорированием всяких политических вопросов, в силу чего дать характеристику своим политическим взглядам я затрудняюсь. С 1928 г. я начала проявлять больший интерес к политике. Протокол мною прочитан и с моих слов записан верно. Допросил уполномоч. 4 отд. СПО ОГПУ П. Заблоцкий».

В последнем ответе для знающих Анну Сергеевну виден ее несокрушимый юмор. Сарказм невольно выдала и следующая фраза: «Теософия, является учением прежде всего идеалистическим, не совпадающим в целом ряде элементов с советскими установками». Известно, как широк был этот «ряд элементов несовпадения».

Как упомянуто, она старается назвать тех, кого и так заранее знает следствие как ее постоянных приятелей (Молокину, Лурье, Ильзен). Среди других имен - или умершие, или уже находящиеся в ссылке: «Иных уж нет, а те далече»: Унковская, Кирпичникова, Герье и пр. «Отработанный материал». Старушка среди теней. Следователи, видимо, хорошо понимают, что перед ними - несколько переживших свою эпоху никому не нужных дам, когда-то на свою беду заинтересовавшихся непонятным экзотическим учением.

Но на самом деле, Анна Сергеевна была в свое время в самой гуще теософской среды, давней знакомой и приятельницей тех, которых современные исследователи называют «первыми теософами России»: ранее упоминаемая нами Философова, а также Герье, Кирпичникова. А затем Унковская, Гернет, Лурье - звезды на небосклоне международного теософского движения. Вот тут следователям и карты в руки!? Но не заметили. Потому что никого не знали.

Поскольку перечисленные фамилии нигде больше не всплывают, вопросы по поводу них не задаются, приходится склоняться к выводу, что они ничего не говорят следователю: «бревна» он не видит, заостряет внимание на «щепке» - самом «вопиющем факте» - материальной помощи «пораженным в правах», что отдельным пунктом войдет в обвинительный приговор, раздуется до невиданных размеров. Хотя на самом деле сами по себе тесные и давние связи с лидерами теософского движения могли оказаться - при определенной культурной сноровке следователей - куда более отягчающим обстоятельством.

Но, к удаче для арестованных, этот следователь или эта группа следователей, как уже говорилось, оказались необразованными людьми. Думается, глубина невежества и серости ведущих допрос спасла жизни фигурантов процесса. Косвенным образом это подтверждается тем, что даже фамилию С.В. Герье в другом месте следователь пишет неправильно: Герое. По всякому бывало в те времена, порой следователи оказывались весьма сведущими, но иногда - такими, как в этом деле. Одно можно сказать, фигурантам несомненно, колоссально повезло. Анна Сергеевна огляделась и, разумеется, поняла, с кем имеет дело.

Следствие все-таки набирает обороты. Есть план, есть отчетность. Не выпускать же, если взяли. Первоначально искали нечто конкретное, серьезное, нужное для каких-то своих целей; видимо того, чего искали, не нашли: материала почти никакого, кроме нескольких «клеенчатых тетрадок» - для чтения дамской «мистической мути».

«Л. 228. Рапорт Г. Молчанова Агранову о продлении дела. [Кстати сказать, Агранов был сведущ в «оккультных делах» и курировал их в НКВД; через несколько лет он расстрелян].

Зап. Пред ОГПУ Агранову. Рапорт. Следствием по делу Покровской А.С., Ильзен Е.И., Ушакова С.Ф. установлено, что они являются участниками к./р. организации, действовавшей под мистическо-теософским флагом, и имеют связи с рядом участников данной организации в Ленинграде, Харькове, Ростове-на-Дону. Ввиду необходимости дополнительно выявить ряд новых моментов их к./р. деятельности и новых линий, а также вследствие необходимости производства дополнительных арестов по г. Ленинграду, Харькову и др. городов, прошу разрешения войти с ходатайством во ВЦИК о продлении срока ведения следствия Покровской, Ильзен, Ушакова на один месяц. Нач. СПО ОГПУ Г. Молчанов. 23 февр. 34» (машинопись). Дело продлили.

Отдельными пунктами Анне Сергеевне вменялось: а) являлась участником контрреволюционной группы, действовавшей под мистическо-философским флагом б) вела контрреволюционную пропаганду, распространяя нелегальную контрреволюционную литературу в) оказывала денежную помощь ссыльным г) была связана с кр. группой проф. Самарина, проживающего в Харькове.

13 марта 1934 решением Особого совещания при СПО ОГПУ арестованные приговорены к ссылкам на разные сроки.

«Л. 301. Слушали дело № 3194 по обвинению гр. Ильзен Елены Ивановны, Покровской Анны Сергеевны и др. в числе 12-ти человек по 58/10, 11 ст. УК Постановление от 13.3.34

1) Ильзен Е.И. выслать через ППОГПУ в Казахстан сроком на 3 года, считая с 28.12.33

2) Покровскую Анну Сергеевну, Милашевского Владимира Алексеевича - выслать через ППОГПУ в Баш. Республику сроком на 3 года, считая с 28.12.33

4) Кирпичникова Александра Александровича … в Карелию (район Белбалкомбината) сроком на три года, считая…

5) Гагину Зинаиду Михайловну … в Карелию (условный приговор)…

6) Пригоровскую Веру Константиновну, и

7) Воскресенскую Марию Ивановну … в Татросибкомб. Сроком на 2 года…

8) Звенигородского Андрея Владимировича в Казахстан на 2 года (условно)…

9) Дмитриеву Марию

10) Буткевич Ольгу Александровну в Татарст. (условно), подписка о невыезде аннулирована

11) Ушакова Сергея Федоровича …в Карелию на 2 года…

12) Ефимовой-Зубовой Александры Владимировны дело прекратить.»

Отдельная справка касается двух фигурантов, получивших наибольшие сроки. «13 Марта 1934 г. Справка: Постановлением Особого Совещания при коллегии ОГПУ были осуждены: Милашевский Владимир Алексеевич, 1893 г.р., сын члена ЦК партии эсеров, ныне белоэмигранта, б.б. офицер, прапорщик Колчака [вписано каранд.], художник. а) возглавлял к.-р.группу, связанную с группой Гагиной б) вел к.-р. пропаганду фашизма. Виноватым себя признал, показав о своих к.р. фашистких взглядах, о наличии вокруг себя к.-р. группы и о своих к.-р. связях. Показаниями Пригоровской изобличается в террористических высказываниях по отношению к руководству РКП (б) и Правительству.

Покровская Анна Сергеевна, 1888 г.р. б/п, из мещан, образование высшее, вдова профессора. а) являлась участником к.-р. группы, действовавшей под мистическо-теософским флагом б) вела к.-р. пропаганду, распространяя нелегальную к.-р. литературу в) оказала денежную помощь ссыльным г) была связана с к.-р. группой проф. Самарина, проживающего в Харькове. На следствии подтвердила свои к.-р. связи с участниками к.-р. группы, факт распространения к.-р. литературы [на самом деле имеется ввиду лишь теософский «Бюллетень»] и оказания денежной помощи ссыльным. Виновной себя не признала (см. л. д. 181)» (Л. 335)…

«Заблоцкий! Не поскользнись на этой рыбке».

17 мая 1934 г. Прокурор СССР И.А. Акулов (через три года, в октябре 1937 и он будет расстрелян) выходит с секретным предложением: «членам русского теософского общества» - «заменить назначенную им меру социальной защиты условным осуждением». Бумагу подписывает заместитель Прокурора СССР А.Я. Вышинский, тот самый, позже прославившейся абсолютной безжалостностью Андрей Януарьевич (Л. 331).

Неслыханное смягчение по тем временам! Аргументы приводятся следующие: «Ввиду того, что совершенные деяния вышеперечисленными людьми не имели серьезных последствий», что осужденные - «трудящиеся», а В.К. Пригоровская «имеет преклонный возраст (50 лет)», что «направление их в ссылку является нецелесообразным и не вызывается необходимостью».

Видимо, это не первое письмо, подписанное Вышинским, поскольку служебная записка сходного содержания с грифом «секретно» (Л. 302) «В СПО ОГПУ тов. Андреевой», датирована 16 апреля 1934: «По предложению прокурора Союза т. Акулова прошу поставить на пересмотр… на предмет замены определенном им меры соц. защиты на условное осуждение». Но мне довелось видеть полностью лишь приведенное здесь майское письмо.

Переписка Прокуратуры и ОГПУ долгая, путаная и тягостная игра, в серьезность которой чекисты поначалу не поверили. Очевидно, что органы недовольны вмешательством и даже, вероятно, поражены заступничеством Призидиума ВЦИК, примеров которому просто не знают, может быть, даже первоначально отказываются верить упорству и последовательности, с которым оно осуществляется, принимают за нежелательный эпизод, за временное заблуждение «отдельных личностей», вскоре вынужденных отстать от мощной машины репрессий.

Итак, Коллегия ОГПУ не соглашается. В справке ОГПУ, подписанной Заблоцким в том же мае 1934, говорится: «Коллегия ОГПУ с пересмотром дела не согласилась. Приговор ОС был оставлен в силе». Вновь «Прокурор СССР вышел с ходатайством в Президиум ЦИК СССР об изменении приговора», но «виновность всех обвиняемых доказана и оснований для пересмотра дела не имеется» (Л. 332-334).

Можно предположить, что недоумению рядовых следователей не было конца: где Президиум ВЦИК - а где жалкие остатки «мистически настроенных» «бывших людей»? Однако ж еще в марте на Обвинительном заключении, под шапкой «Утверждаю. НАЧ. СПО ОГПУ Г.Г. Молчанов», над текстом: «СПО ОГПУ ликвидирована контрреволюционная группа остатков буржуазной интеллигенции из числа бывших людей, действовавшая под мистико-теософским флагом» - выразительная запись карандашом: «Заблоцкий! Не поскользнись на этой рыбке», датированная 10.3.34 (Л. 287).

Документ подготовлен Заблоцким для Молчанова, и запись, по-видимому, принадлежит его руке. Между прочим, Г.А. Молчанов родился и провел юность в Харькове, вполне мог хотя бы слышать о семьях Моллессонов-Ильзенов, Покровских, Молокиных… Он тоже умрет через три года.

Трудно найти хронологическую последовательность обращений Прокуратуры «к тов. Андреевой», на одном из документов, например, синим карандашом наискосок надписано, что, оказывается «ЦИК постановил» заменить условным сроком - реальный еще 4 апреля 1934. Следовательно, было не одно постановление ЦИК по «Делу»? На первое ОГПУ не откликнулось, а на вторичное уже не смогло не реагировать?

Так или иначе, эти удивительные документы поддаются объяснению. Муж Елены Ивановны, А.И. Ильзен, влиятельный старый большевик, был давним приятелем Ленина и Луначарского. Он профессиональный революционер, первый организатор марксистских кружков в Риге и подпольной типографии. В 1903 за распространение листовок в церкви попал в рижскую тюрьму, за организацию тюремного бунта переправлен в Петропавловскую крепость Петербурга. Через некоторое время Алексей Иванович оказывается в Швейцарии, в Цюрихе защищает диссертацию, становится доктором, как тогда говорили, philosophia naturalis, доктором естественных наук, водит знакомство со многими видными большевиками…

После революции Ильзен занимал высокий пост заместителя председателя Госплана Украины. В 1928 году, не согласившись с новым курсом партии, в том числе с коллективизацией, из партии вышел: сознательно продумав последствия поступка и не придя на очередную «чистку», был определен в разряд «механически выбывших». Это, пожалуй, если и не единственный такого рода поступок среди старых большевиков, то, думается, немного можно привести подобных примеров.

Тем не менее, тогдашний Председатель Госплана Украины будучи переведен в Москву, и ценя Ильзена, и того переводит в Москву и даже «выбивает» ему квартиру в Новинском переулке в «доме Госплана». Последним местом работы Ильзена был Наркомздрав СССР, под началом наркома Григория Наумовича Каминского. Как говорили, Каминский так ценил Ильзена, что специально «изобрел» для него должность «старшего консультанта Наркомздрава»… Забегая вперед, скажем, что Ильзена арестовали 5 июня 1937 года в Сочи: приговор «десять лет без права переписки», Каминского расстреляли - в невиданные даже по тем временам кратчайшие сроки - несколькими месяцами ранее.

А в 1934 Ильзен еще имеет очень высокий вес среди многих высокопоставленных партийцев. Убийство Кирова произойдет через несколько месяцев, 1 декабря 1934 года, и тогда «посыплется» когорта старых революционеров… Ильзен хлопочет за жену и задействует самые высокие связи в Президиуме ВЦИК и Прокуратуре. Еще с дореволюционных харьковских времен ни для кого не осталась тайной влюбленность Алексея Ивановича в Анну Сергеевну. По всей видимости, идут хлопоты и за нее, и чтобы завуалировать их конкретность - за других «осужденных». Конечно, при беспрецедентности счастливого исхода дела мы можем предположить, что действовали и еще какие-то мощные силы, нам неизвестные.

«Дело Е.И. Ильзен» пересмотрели отдельно ранее других: «Арестована по обвинению в проведении антисоветской агитации и к/р деятельности ОС при ОГПУ 13.03.34. ОС при ОГПУ 20.04.34 из-под стражи освобождена, дело прекращено Л. 332)». Объяснения прекращению дела в документе просто не дается, вопреки всем действовавшим правилам. Ее освободили. Но через три года, когда был расстрелян ее муж, Елену Ивановну ждал новый арест, а потом лагеря, от которых она уже не оправилась; вслед за нею - через несколько лет - в лагеря, одна за другой, были отправлены и ее юные дочери…

В конечном итоге, несмотря на «стойкость» органов ОГПУ, в конце «Дела № 3194» обнаруживаем скромную справку - трудно представить себе сейчас, какими гигантскими усилиями удалось добиться подобных результатов, и, видимо, эти результаты беспрецедентны: «Пригоровской В.К. приговор оставить в силе», но остальным «на оставшийся срок условно. В Москву въезд не разрешен» (Л. 332-334, май 1934). Синим карандашом наискось написано: «ЦИК 17/VII. Постановление». Наверное, Пригоровская впечатлила следственную группу хоть какими-то «серьезными» проявлениями теософической деятельности, видимо, экстрасенсорными. Ее сочли «вредной» для общества.

В какой-то мере Анне Сергеевне повезло: она не попала в основную волну репрессий. В 1937 заступничества каких бы то ни было «высших сил» быть не могло, и «высшие силы» бы уже не осмелились, и ропот их не только не был бы услышан, а их самих мгновенно смыло бы в тот же водоворот. Впрочем, так и случилось, ее защитника 34-го накрыло девятым валом 37-го…

После замены «срока» на «условный» в августе 1934 Анна Сергеевна жила «на поселении», ведь положение «минус 100», то есть запрещение жить в крупных городах, действовало. Когда началась война, младшей дочери Елене удалось забрать ее с собой в эвакуацию. После войны ей было уже за шестьдесят, она по тем временам воспринималось в каком-то смысле «отработанным материалом», старухой, о ней не вспомнили и больше не трогали…

Помнится, в ту ночь, когда я вернулась из архива, прочитав «дело» Анны Сергеевны, она мне единственный раз в жизни приснилась, радостно и тепло. Под старость, как упоминалось, у нее ничего материального не сохранилось - в полном соответствии с ее идеями, но комната ее в последней квартире, где она жила, в пятиэтажке на улице Шверника, так осталась для меня ее комнатой: почему-то долго не выветривался запах ее духов, редких, наверное, и некогда дорогих. Старинный запах, никогда более не встреченный мною, сопровождал для меня ее присутствие, даже не чувственной памятью обоняния, а перешел в плоскость какой-то другой памяти. Мне кажется, если я его встречу, тут же узнаю.