Ивашева Камилла Петровна.

Page: « 1 2 3 4 5

Posts 41 to 50 of 50

Share412020-10-27 10:05:17

Декабрист Ивашев и его семья

Из семейной хроники.

Выучка декабриста и дочь одной из виднейших деятельниц женского освободительного движения 60-х годов, я, как участница революционного движения 70-80-х годов, являюсь представительницей третьего поколения революционно настроенной семьи, о старших членах которой я, главным образом, и хочу рассказать, что помню и знаю.
О.К. Буланова.
1. IІ. 1921 г.
Петроград.

Дед мой, декабрист Василий Петрович Ивашев, был сыном богатого помещика Симбирской губернии, Петра Никифоровича Ивашева. Сам Пётр Никифорович был незаурядной личностью. В течение восьми лет он состоял начальником штаба фельдмаршала, графа А.В. Суворова, участвовал в его походах и пользовался таким доверием и расположением фельдмаршала, что тот вверил ему на сохранение свои записки. Выйдя в отставку в чине генерал-аншефа, Пётр Никифорович поселился в Ундорах, прекрасном, благоустроенном имении жены своей Веры Александровны, рождённой Толстой. Там он устроил большую суконную фабрику и разные другие заводы и фабрики и развил обширное хлебное хозяйство.

Со свойственной ему деловитостью, стремлением к нововведениям и улучшениям, клонящимся к общественной пользе, он принимал деятельное участие в разных сельскохозяйственных обществах, как отечественных, так и иностранных (сохранился диплом Лейпцигского Экономического Общества об избрании его 14 марта 1814 г. в почётные члены), вводил в свое хозяйство улучшенные машины, а в 1838 г., как видно из переписки с сыном, был поглощён опытами над изобретённой им самим жатвенной машиной.

У Петра Никифоровича было пятеро детей: единственный сын, Василий Петрович, и четыре дочери: 1) Елизавета, в замужестве за Петром Михайловичем Языковым (братом поэта Н.М. Языкова), 2) Екатерина - за камер-юнкером, кн. С.Ю. Хованским, 3) Мария (глухонемая) - за Л.В. Дроздовским и 4) Александра - за помещиком Александром Ивановичем Ермоловым.

Василий Петрович, ротмистр кавалергардского полка, служил адъютантом при главнокомандующем Южной Армией, князе Витгенштейне; увлечённый либеральными стремлениями той эпохи, он вступил в члены тайного общества - Союза Благоденствия, - основанного в Тульчине, при главной квартире, в котором участвовал весь цвет высшей аристократии, все лучшие люди из интеллигенции того времени.

В день 14 декабря Ивашева не было в Петербурге; он ещё с февраля 1825-го года находился в отпуску в Симбирской губернии у своих родителей. Когда его назвал Комаров, последовал приказ об его аресте, но приказ этот уже не застал его в Симбирске.

По-видимому, узнав о разыгравшихся в Петербурге событиях, он решил ехать на место службы в Тульчин, куда и выехал 14 января. Проездом через Москву он был арестован и 26 января доставлен в Петропавловскую крепость при записке государя: «Содержать хорошо и посадить по усмотрению».

Ивашев не отрицал своей солидарности с товарищами и подвергся общей с другими декабристами участи. Согласно сентенции Верховного уголовного суда от 12 июля 1826 года, он, как преступник II-го разряда («участвовал в умысле на цареубийство согласием и принадлежал к тайному обществу со знанием цели»), был осуждён на политическую смерть с положением головы на плаху и к ссылке вечно в каторжную работу, каковое наказание, по конфирмации Николая I-го, было заменено 20-летней каторгой с последующим поселением.

По-видимому, ещё до отъезда из Симбирска Ивашев признался родителям о своём участии в тайном обществе. Так заставляет думать с одной стороны, то обстоятельство, что отец, ввиду грозившей любимому сыну опасности, поехал вместе с ним в Москву, а после его ареста, следом за ним, в Петербург, откуда уже 3-го февраля пишет жене; а с другой стороны, из слов сестры Василия Петровича - Лизы Языковой, которая в письме от 6-го февраля говорит о своём отчаянии: «lors de notre cruelle separation» (со времени нашего ужасного расставания).

Ивашеву довольно скоро разрешили переписываться с родителями, и уже 11-го февраля он мог написать матери, которая уведомляет мужа, что письмо Базиля доставило ей чрезвычайную отраду.

Письма В.П. из крепости рассчитаны на прочтение их начальством и потому не могут служить показателем его действительного настроения, но одна записочка, по-видимому, переданная непосредственно отцу, заслуживает внимания. В.П. пишет:

«Не зная степени своей виновности и в то же время желая убедить судей в своей полной искренности, я признавался в вещах, о которых не имел понятия до самого моего задержания».

Во время пребывания Василия Петровича в крепости, - вероятно в промежуток между приговором и приведением его в исполнение, что произошло лишь в марте 1827 года, - отец его был в Петербурге и получил разрешение на свидания, что видно из его слов в позднейшем письме к сыну от 26 марта:

«По расставании с тобой, как ни спешил, не мог прежде 1 марта оставить Петербург, где я для тебя и для собственного сердца был, может быть, сколько-нибудь полезен», a также из письма Елизаветы Петровны Языковой к брату от 25 марта, где она пишет: «Мы имели счастье обнять папеньку назад тому около двух недель и до сих пор ещё не можем наговориться; ты угадываешь, кто предмет наших разговоров. Он имел счастье тебя видеть, и так сколь интересно для нас каждое его слово».

Везти Василия Петровича должны были через Казань, и было испрошено дозволение видеться с ним дорогой для матери и сестёр, которые для этого выехали в Казань и двое суток дожидались у заставы. Но маршрут почему-то был изменён, Василия Петровича провезли через Вятку, так что родные лишились и этого утешения.

В семье Ивашевых существовали исключительные отношения: родители и дети были связаны между собою нежнейшей любовью и дружбой. Горе семьи, обожавшей единственного сына и брата, не поддается описанию. С этой минуты все помыслы, вся жизнь её направлена на облегчение участи несчастного сына, к которому, как неоднократно подчеркивают родители в письмах, отношение их ни мало не изменилось.

Глубоко и искренно верующие люди, родители искали поддержки в религии, с христианским смирением переносили удары судьбы и стремились примером своим воздействовать на сына и вызвать в нём такую же безропотную покорность воле Божьей. Отец и мать пишут сыну о своей уверенности, что ничто не может изменить его прекрасных нравственных качеств, и с полным уважением относятся к его сотоварищам. Отец и, в особенности, мать, изнывавшая в тоске по своём любимце, боятся лишь, чтобы отчаянье не овладело душою их Basil'я, чтобы он не упал духом под тяжестью выпавшего ему на долю испытания и не решился покончить с собой, а потому постоянно указывают ему на его долг, как христианина, смиренно нести свой крест.

Сами же старики мечтали только об одном, чтобы власти разрешили им разделить участь сына. Они готовы на все жертвы, лишь бы быть с ним. В трогательных выражениях Вера Александровна пишет: «Мать твоя желает жить лишь для того, чтобы разделить твою долю». Или в другом месте: «Единственное счастье, на которое я уповаю, это соединиться с моим возлюбленным сыном, прожить остаток дней моих с тобою. Возможно ли, чтобы матери отказали в желании последовать за сыном?».

Отец в письме от 2-го марта говорит то же своим неуклюжим русским языком: «Может быть, через некоторое время умилосердится император и нам даст позволение приехать к тебе на безразлучное соединение, так как дозволено нынче почтенным супругам быть вместе с мужьями. Мы готовы все привилегии приватной жизни снять с себя и содержать себя такою работою, какую Государю предназначить будет угодно»...

Горе родителей еще усугублялось полной неизвестностью относительно того, куда отправлен сын; дни шли за днями, а кроме короткого известия сперва от Бенкендорфа, а затем от иркутского губернатора, сообщавших, что сын их здоров и получил всё ему посланное. они более полугода никаких сведений не имели. У сдержанного и покорного воле Провидения старика Ивашева вырываются такие слова: «Но мы не знаем, какой угол в пространном государстве определён тебе, один ли ты или есть с кем перемолвить» ... и 22 июля: «Мы дышим одной надеждой, что, может, когда тебе позволят нас утешить строчкой твоей руки, тогда только мы удостоверимся, что ты, хотя и в дальнем расстоянии, но в мире сём находишься». Старик даже допускает, что, «может быть, назначено сколько времени пропущать, не давая знать о существовании даже».

Только 24 декабря семья была обрадована получением первого письма от г-жи Нарышкиной, через которую (позднее через княгиню M.H. Волконскую) устанавливается постоянная связь с сыном. Нарышкина обещает и впредь осведомлять о здоровье Василия Петровича и сообщает, что он ни в чём не нуждается и исправно получает от родных письма. 16 января 1828 г. Вера Александровна пишет, что отец едет в Казань видеться с Фон-Визиной, отправляющейся к мужу в Сибирь, и передаст ей письма и посылку для Василия Петровича.

Отец рассказывает позднее, что видел «сию почтенную женщину, которая, оставив детей, едет дышать одним воздухом со своим другом и, ежели можно, более с ним не расставаться. Горесть и радость попеременно являются выразительными чертами на ангельском её лице. Путь её изнурил».

О этих пор устанавливается частая отправка сыну всяких вещей, провизии, табаку, книг, а Лиза, любимая сестра Василия Петровича, возбуждает даже вопрос о посылке ему рояля, что впоследствии и было исполнено. Василий Петрович был хороший музыкант и недурно рисовал акварелью, - у нас в семье сохранился альбом его рисунков, изображающих Петровский завод, отдельные казематы и сценки из жизни ссыльных декабристов. Та же Лиза Языкова просит в письме Волконскую передавать ей всякое, даже случайно вырвавшееся у Василия Петровича, пожелание, которое он, по своей крайней деликатности, может и не сообщить родным.

Письма шли через III-е отделение, и, очевидно, в них разрешалось только сообщать о здоровье и личных делах. Только в 1828 году старик Ивашев упоминает о происходившей войне с турками и, радуясь успехам нашей армии, окрыляется надеждой на разные могущие быть милости и на возможность возбуждения ходатайства о переселении их к сыну. Все письма кончаются увещаниями о покорности судьбе.

Share422020-10-27 10:08:37

II.

Старики не даром всё время тревожились за душевное состояние своего возлюбленного Basil'я.

Как известно, декабристы в июне 1830 года были переведены из Читы в Петровский завод, где специально для них была выстроена тюрьма. Декабрист Басаргин, особенно друживший с Василием Петровичем и сохранивший эту дружбу на всю жизнь, рассказывает в своих записках о состоянии, в каком находился последний перед выездом из Читы: «Я, кажется, упоминал, что Ивашев, Муханов и Завалишин по собственной просьбе, остались в маленьком каземате; я нередко бывал у них и просиживал по несколько часов. Ивашев, как я замечал, никак не мог привыкнуть к своему настоящему положению и тяготился им. Мы часто об этом говорили между собою, и я старался, сколько возможно, поддержать его и внушить ему более твёрдости.

Ничто не помогало. Он был грустен, мрачен, задумчив. Раз как-то на работе Муханов отвёл меня в сторону и сказал, что Ивашев готовился сделать большую глупость, которая может стоить ему жизни, и что он нарочно решился мне сказать об этом, чтобы я попробовал отговорить его. Вот в чём состояло дело. Ивашев вошёл в сношения с каким-то бегло-ссыльным рабочим, который обещался провести его за китайскую границу. Этот беглый завтра же должен был прийти к тыну их каземата. Тын уже был подпилен, и место для выхода приготовлено.

По выходе из острога они должны были отправиться в ближайший лес, где, по словам беглого, было уже приготовлено подземельное жилище, в котором они должны были скрываться, покуда пе прекратятся поиски, а тогда отправиться к китайской границе. Этот план был так неблагоразумен, так нелеп, что я удивился, как мог Ивашев согласиться на него. Не было почти никакого сомнения, что человек соблазнявший его побегом, имел какие-нибудь иные намерения: или выдать его начальству и тем заслужить себе прощение, или безнаказанно убить его и завладеть находящимися у него деньгами; я же знал, что они у него были: приехавши в Читу, он но объявил коменданту 1.000 рублей, которые привёз с собой, и, сверх того тайным образом получил ещё 500 рублей.

После работы я отправился к Ивашеву и сказал, что мне известно его намерение. Он очень спокойно отвечал, что с моей стороны было бы напрасным трудом его отклонять, что он твёрдо решился. На все мои доводы и убеждения о неосновательности его предприятия и об опасности, ему угрожающей, он отвечал, что далее оставаться в каземате он не в состоянии, что лучше умереть, чем жить таким образом.

Я не знал, что делать. Время было так коротко, и оставалось только одно средство остановить его - дать знать коменданту. Но быть доносчиком на своего товарища, друга - ужасно! Наконец, я решительно сказал ему: «Послушай, Ивашев, именем нашей дружбы прошу тебя отложить исполнение твоего намерения на одну только неделю. В эту неделю обсудим хорошенько твоё предприятие, взвесим хладнокровно le роur et le contre, и если ты останешься при тех же мыслях, то обещаю тебе не препятствовать». - «А если я не соглашусь откладывать па неделю», возразил он. - «Если не согласишься, - воскликнул я с жаром, - ты-заставишь меня сделать из любви к тебе то, чем я гнушаюсь, - сейчас попрошу свидания с комендантом и расскажу ему всё».

Myханов меня поддерживал. Наконец, Ивашев дал нам слово подождать неделю На третий день после этого разговора я опять отправился к Ивашеву, и мы толковали об его намерении. Я исчислял ему все опасности, все невероятности успеха. Он настаивал на своём, как вдруг входит офицер и говорит, что его требует к себе комендант. Ивашев посмотрел на меня, но, видя моё спокойствие, с чувством сказал мне: «Прости меня, друг Басаргин, в минутном подозрении. Но что бы это значило? Не понимаю».

Комендант передал ему письмо, заключавшее в себе предложение, коренным, образом изменявшее его судьбу и требовавшее немедленного ответа, и мысли Василия Петровича были совершенно отвлечены от замышлявшегося побега.

Что же было в этом важном письме? Что случилось за это время в родном Симбирске?. Мать Василия Петровича, проводившая зиму 1830 г. в Петербурге с двумя младшими дочерьми, получила письмо от француженки, Le Dantu, жившей долго гувернанткой в их доме. Г-жа Ледантю писала, что лишь недавно узнала о любви своей младшей дочери, Камиллы к молодому Ивашеву. Камилла, в детстве жившая с матерью у Ивашевых, знала хорошо всю семью и влюбилась в блестящего кавалергарда, но разница в их общественном положении заставила её заглушить в себе зарождавшееся чувство. Но вот наступило 14 декабря. Камилла, находившаяся в это время в Петербурге, с ужасом следила за участью декабристов, и любовь её снова разгорается.

Образ страдающего Basil'я стоит неотступно перед её глазами, она с умилением думает о самоотверженных жёнах, домогающихся разделить судьбу мужей и следующих за ними на каторгу. Потрясённая своими переживаниями, Камилла серьёзно заболевает и, наконец, решается открыть свою душу встревоженной матери. «Дорогая мама, - говорит она, - одна француженка поехала за товарищем несчастного Basil'я в Сибирь; позволите ли вы мне поехать за тем, кого я долго считала, что люблю лишь как брата. Найдёте ли вы силы расстаться с дочерью, если она сможет облегчить судьбу Basil'я?»

Мать отвечала, что она согласна, если это вернёт здоровье дочери и даст ей счастье, но что раньше надо узнать, захочет ли этого сам Ивашев и его родители. Терзаемая страхом за дочь, которая продолжала таять на её глазах, г-жа Ледантю решается сообщить обо всём матери Ивашева, оговариваясь, что лишь горестная перемена в судьбе Василия Петровича позволила ей открыть сердечную тайну своей дочери.

Получив это письмо, старики Ивашевы страшно обрадовались, видя в случившемся перст Провидения, и 1 мая Вера Александровна написала сыну, приложив копию письма г-жи Ледантю, просила обдумать хорошенько вопрос и написать своё решение, чтобы тогда старики могли начать хлопоты о браке. Вера Александровна пишет, что, «как ей кажется, Камилла нравилась сыну, и хотя теперь она очень подурнела, благодаря горю и болезни, но ведь это всё произошло из-за него же».

Ещё раньше, 12-го апреля, Лиза Языкова, узнавшая о письме г-жи Ледантю и живо чувствовавшая всю щекотливость положения молодой девушки, задаёт брату вопрос в следующей форме. Перебирая старые бумаги, она нашла шуточное, посвящённое ему в былые беззаботные годы стихотворение:

Сменять решил свободу
Я к радости друзей -
И жизнь холостую
На жребий мужей.
Нет, не шучу, нет, не шучу, -
Холостяком быть не хочу!

Свой выбор я уж сделал,
Гадают пусть другие,
Для беленькой брюнетки,
Смазливенькой лицом.
Нет, не шучу, нет, не шучу,
Холостяком быть но хочу!

Но вот ещё другая
Красавица девица,
Что ирис белокура,
Что вешний цвет, свежа.
Нет, не шучу, нет, не шучу,
Холостяком быть не хочу.

Имеется и, третья:
Чудовище хромое,
Со впалыми глазами,
Как смерть бледна она.
О, нет, нет, нет, её боюсь,
Холостяком я остаюсь.

«Думаю, что ты помнишь, - пишет брату Языкова, - о ком идёт речь в первых двух куплетах: первая из них давно уже замужем, а вторая - белокурая ирис, - мила и добра по-прежнему. Мне пришло в голову, дорогой брат, что если бы эта молодая особа питала к тебе безграничную привязанность и считала своим единственным счастьем быть с тобой и делить твоё несчастье, как бы ты отнёсся к этому? Сообщи твой ответ князю Волконскому для передачи мне через его супругу. Я отсюда вижу твою снисходительную улыбку, слышу, как ты говоришь: «Но Лиза с ума сошла!» Брани меня, сколько хочешь, но исполни мой каприз».

Вот эти-то письма и передал комендант взволнованному неожиданностью Ивашеву. Басаргин рассказывает далее:

«Девицу Ледантю Ивашев очень хорошо знал, она воспитывалась с его сёстрами у них в доме и очень ему нравилась, но никогда он не помышлял жениться на ней. Вопрос о том, будет ли она счастлива с ним в его теперешнем положении, сумеет ли он вознаградить её своею привязанностью за принесённую жертву, не станет ли она впоследствии раскаиваться, - очень его тревожил. Мы с Мухановым знали его кроткий характер, все его прекрасные качества, были уверены, что оба они будут счастливы, и потому решительно советовали ему согласиться. Наконец, он решился принять предложение».

«Сын Ваш, - пишет родителям княгиня Волконская, - просит передать его великодушной подруге, что она никогда пе покидала сердца того, кому отдала своё, что он её обожает и ждёт, как своего ангела-хранителя».

От себя Волконская прибавляет, что с нетерпением будет поджидать свою будущую подругу и обещает быть ой верной и нежной сестрой.

Старики принялись за хлопоты, которые увенчались успехом, и 28 сентября 1830 г. Бенкендорф уведомляет Петра Никифоровича о Высочайшем соизволении на брак его сына:

«М. Г. Пётр Никифорович! Врученное мне Вашим Превосходительством всеподданнейшее письмо девицы К. Л. на Высочайшее имя о дозволении ей сочетаться браком с сыном Вашим, я имел счастье докладывать Государю Императору, и Е. И. В. собственноручно написать изволил на докладной записке моей по сему предмету следующее: «Ежели точно родители её и Ивашева на то согласны, то с моей стороны, конечно, не будет препятствий».

Объявив кому следует и т. д., долгом считаю уведомить Вас, М. Г. С истинным и пр. Бенкендорф».

В следующем письме от 16 ноября княгиня Волконская пишет родителям, что Василий Петрович получил это разрешение. Далее она говорит, что будущей жене Ивашева необходимо иметь собственное помещение, что все жёны декабристов построили себе домики, что ей таковой обошёлся в 5.000, что свекровь высылает ей ежегодно 10 тысяч, и этого едва только хватает на жизнь, благодаря дороговизне предметов первой необходимости.

Share432020-10-27 10:11:12

III.

Но Василию Петровичу ещё долго пришлось ждать свою невесту. Сперва Камиллу задержала в Москве холера, причём она отсиживается от страшной болезни, заперевшись безвыходно в Ивашевском доме под попечительным надзором доктора Мандолини. Потом, по переезде её с Ивашевской семьёй в Симбирск, приходилось выжидать снятия карантинов. Затем она поехала проститься со своей сестрой, Сидонией Григорович (матерью известного писателя Д.В. Григоровича) и, наконец, вернувшись в Ундоры, дождалась приезда молодой четы Хованских, с которыми ей хотелось познакомиться.

Во время пребывания Ивашевых в Петербурге, вторая сестра его, тихая и мечтательная Екатерина, вышла замуж за камер-юнкера, князя Юрия Сергеевича Хованского, тоже симбирского помещика, и теперь их ждали в Ундорах. Вообще, за пребывание в Симбирске Камилла близко сошлась со всей семьёй, где к ней относятся, как к любимой дочери, подружилась ещё более с сёстрами своего будущего мужа и завоевала общую симпатию. По отзывам матери Ивашева, она обладала прекрасным характером, была добра, приветлива, проста в своих вкусах и очень благоразумна. Для характеристики Камиллы я приведу отрывки из её писем к будущей свекрови.

В первом из них Камилла восстаёт против преувеличенных похвал её поведению: «В чём собственно моя заслуга? - пишет она. - Отказываясь от света, не имеющего никакой привлекательности для меня, я не приношу большой жертвы. Семья моя, - вот чего я лишаюсь. Но ведь уже четыре года я причиняла только огорчения моим родным, - и вы желаете пробудить во мне тщеславие. Нет, сударыня, любите меня, как я люблю Вас, как любит меня моя мать, позволяющая мне жить для Вашего возлюбленного сына, и так как в любви к нему вся моя заслуга, то я претендую лишь на некоторую долю неясности со стороны его родителей».

В другом письме Камилла, узнав от Лизы Языковой о готовящихся для неё богатых подарках, решительно протестует против этого: «Вы тешитесь тем, что готовите мне целую коллекцию блестящих игрушек; ради Бога, узнайте меня лучше, я желаю отличаться от подруг одной лишь простотой, которую всегда любила, и думаю, что вкусы Базиля в этом вполне сходятся с моими. Умоляю Вас, дорогая и любимая матушка, не тратьтесь на подобные безделушки, тем более, что я рассчитываю на вашу щедрость в смысле получения более драгоценных моему сердцу предметов - портретов любимых людей»...

Между тем, долгие сборы подвигались к концу: был приготовлен экипаж, нашито бельё, и путешественницу снарядили в далёкий путь.

Старый Ивашев спросил, не желает ли кто из его дворовых ехать в Сибирь служить сыну и его будущей жене? Молодого барина любили и многие вызывались ехать в Сибирь; из их числа старик выбрал недавно поженившихся Фёдора Сидорова с женой Прасковьей.

Только 1 июня 1831 года Камилла смогла, наконец, тронуться в путь с надёжной попутчицей, давно подысканной для неё заботливыми родителями, и двумя слугами. До Казани её провожала мать, расставание с которой было так мучительно, что Камилла в последний момент лишилась чувств. Путешествие длилось целых два месяца, во время которых Камилла отдыхала в Ялуторовске у Ентальцевых, принявших её с великим радушием, и в Иркутске, где её тоже встретил самый дружеский приём местного общества и губернатора.

Лишь в сентябре добралась она, наконец, до цели своего путешествия и 16 сентября обвенчалась с Василием Петровичем.

Вот как рассказывает об этом Басаргин:

«...Летом 1831 года приехала невеста Ивашева - молодая, милая и образованная девушка. Он успел приготовить дом и всё нужное для первоначального хозяйства. Остановилась она у княгини Волконской и прожила у ней до свадьбы, которая совершилась дней через пять по её приезде. Я радовался, видя Ивашева вполне счастливым и нашёл в его супруге другого себе друга. Им позволили прожить у себя дома около месяца, по прошествии которого она, по примеру других дам, перешла в его номер и оставалась тут до тех пор, пока всем женатым позволили жить у себя».

Почти за всеми декабристами последовали их жёны, но Камилла была первой невестой, приехавшей делить участь человека, ещё не ставшего ей близким, с которым она ещё ничем не была связана, и её поступок приводил в восхищение её новых друзей по несчастью.

Волконская в письме к матери Ивашева, ещё до приезда Камиллы, просила передать Камилле о её «восхищении и симпатии». А декабрист кн. А.И. Одоевский написал даже стихотворение на приезд Камиллы, причём допустил поэтическую вольность, отнеся это событие к зиме.

Далёкий путь

(На приезд К.П. Ивашевой)

По дороге столбовой
Колокольчик заливается;
Что не парень удалой
Чистым снегом опушается?
Нет, а ласточка летит -
По дороге красна девица.
Мчатся кони... От копыт
Вьётся лёгкая метелица.

Кроясь в пухе соболей,
Вся душою в даль уносится;
Из задумчивых очей
Капля слёз за каплей просится:
Грустно ей... Родная мать
Тужит тугою сердечною;
Больно душу оторвать
От души разлукой вечною.

Сердцу горе суждено,
Сердце надвое не делится, -
Разрывается оно...
Дальний путь пред нею стелется.
Но зачем в степную даль
Свет-душа стремится взорами?
Ждёт и там ее печаль
За железными затворами.

«С другом любо и в тюрьме! -
В думе мыслит красна девица. -
Свет он мне в могильной тьме...
Встань, неси меня, метелица!
Занеси в его тюрьму...
Пусть, как птичка домовитая,
Прилечу я - и к нему
Притаюсь, людьми забытая!»

Share442020-10-27 10:12:12

[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTI3LnVzZXJhcGkuY29tL2M4NTgxMzIvdjg1ODEzMjY1NC82MWRjNy9fekxDa1lVM1V2Yy5qcGc[/img2]

Никита Петрович Козлов (крепостной художник П.Н. Ивашева и его доверенное лицо во всех делах по имению; биографические сведения неизвестны). Портрет Камиллы Петровны Ле-Дантю. Ок. 1831. Холст, масло. 23,5 х 19,5 см. Государственный Эрмитаж. Приобретён у З.А. Блэк, правнучки декабриста В.П. Ивашева в 1955 г.

Share452020-10-27 10:14:21

IV.

О жизни декабристов в Петровском заводе писали так много, что я не буду подробно останавливаться на ней.

В 1828-м году с них были сняты цепи, которых по закону им и не полагалось бы носить, но это делалось по особому приказанию Николая I-го, всю жизнь не могшего забыть своих «amis du 14 Decembre».

В конце 1832-го года по манифесту были сбавлены сроки, и потому в конце 1835-го года второму разряду, к которому принадлежал Ивашев, окончился срок каторги, но так как одновременно не было сделано распоряжения о местах поселения, то пребывание В.П. в Петровском заводе затянулось почти ещё на год. Старики Ивашевы, узнав о манифесте, стали немедленно хлопотать через Бенкендорфа о назначении сына в Курган, ближайший из городов Западной Сибири, и одновременно возбудили ходатайство о разрешении им иметь с ним свидание.

Помимо обращения через Бенкендорфа, Вера Александровна обратилась непосредственно к государыне, которой она была известна, как председательница совета Симбирского женского общества христианского милосердия и попечительница состоявшего при нём дома трудолюбия. Сохранился рескрипт государыни от 21 апреля 1834 г. с выражением признательности за усердные труды Веры Александровны и доброжелательности к ней высокой покровительницы. Государыня не осталась глуха к просьбе и поручила статс секретарю Лонгинову довести до сведения государя о заслугах Веры Александровны и поддержать её ходатайство. 6 апреля Бенкендорф уведомил стариков о назначении их сына в Турннск.

В августе того же года государь посетил Симбирск. Государыня просила его непременно побывать в местном доме трудолюбия, и он осведомился у губернатора Жиркевича, как переносят старики Ивашевы своё несчастье. Во время обозрения дома государь прошёл с Верой Александровной в сад и дал понять, что не желает, чтобы свита за ним следовала. Он как будто ожидал личной просьбы с её стороны, но Вера Александровна не могла собраться с духом и ничего ему не сказала. Уезжая, государь поцеловал её руку и сказал Жиркевичу, - как тот упоминает в своих записках: «Почтеннейшая женщина. Не мудрено, что ты так хвалишь этот дом, ничего лучше этого я не видал».

Царь пожаловал Воре Александровне богатый фермуар и... отклонил ходатайство стариков о свидании с сыном. Отказ этот был тяжёлым ударом для них. Все эти годы только надежда увидеть сына после каторги поддерживала их и давала им силы нести своё горе. Теперь надежда эта рушилась, Вера Александровна не могла перенести этого последнего удара, она заболела «желчной болезнью» (очевидно, болезнь печени), которая свела её в могилу месяцев восемь спустя.

Во время пребывания в Петровском заводе Ивашевых два раза посетили их родственники, приезжавшие туда по служебным делам, это были полковник Багговут (женатый на сестре Ю.С. Хованского, мужа Екатерины Ивашевой) и позднее брат Камиллы, Евгений Лeдантю, молодой инженер, нарочно взявший себе службу в Сибири, чтобы быть поближе к сестре. Он приезжал осенью 1835-го года и пробыл довольно долго. Посещение его должно было быть большой отрадой для Ивашевых в их однообразной жизни.

С окончанием срока каторги старики Ивашевы рассчитывали, что для сына явится возможность личной переписки. Но и тут их ждало разочарование. Комендант Лепарский в своей резолюции по делу декабриста Митькова говорит, что правилами для поселенцев они будут пользоваться правом личной переписки по сдаче их гражданскому начальству, а пока всё остаётся по-старому. По-старому же письма могли писаться лишь жёнами декабристов и шли они через ІІІ-е отделение, что, во-первых, задерживало их на целый месяц, а, во-вторых, чрезвычайно ограничивало темы писем.

В экстренных случаях гуманный Лепарский, по непонятному противоречию попавший начальником Петровского завода, лично писал родителям Ивашева, сокращая время их тревожных ожиданий. Так, он сообщил им о прибытии сына в Читу, о приезде Камиллы, о дне свадьбы, о рождении их первенца Александра (умершего ребёнком), о рождении дочери Марии (моей матери) и, наконец, о выезде их с Петровского завода 13 июля 1836 г.

Незадолго перед этим Камилла посылает матери письмо, в котором отразилась её грусть при мысли о разлуке с друзьями. Декабристы и жёны их жили дружной семьёй и расставались с живейшей болью, а тут ещё предстояло поселение, неизвестно где и в каком обществе. Сохранилось два письма к Камилле от Волконской и Юшневской, написанные вскоре после их отъезда и свидетельствующие о доброй памяти, оставленной после себя Ивашевыми.

Благодаря все тем же хлопотам матери Ивашева, сын их не был разлучён с ближайшим другом - Басаргиным, которому даже, вопреки правилам, разрешили и ехать вместе с ними.

В своих записках Басаргин говорит об этом и описывает их путешествие: «Природа этого края так величественна, что, не взирая на ваши грустные думы о разлуке с друзьями и неопределённой будущности, мы, как дети, восхищались красотой тех мест, где проезжали. Особенно великолепны берега Селенги. Растительность изумительна...»

Путешественники и теперь ещё не знали, куда их везут, и только по прибытии в Иркутск 24 июня им сообщили о месте поселения, и за ними было признано право личной переписки. От 26 июня было первое собственноручное письмо Василия Петровича к родителям, несказанно их обрадовавшее.

В это время в семье Ивашевых происходила своего рода трагедия. Младшая сестра Василия Петровича давно увлекалась симбирским помещиком А.И. Ермоловым, который неоднократно просил её руки, но Вера Александровна ни за что не соглашалась на этот брак, и ничьи просьбы не могли смягчить её сердца. Тогда Лиза Языкова, видя страдания сестры, потихоньку написала брату, прося его пустить в ход своё влияние на мать. Просьба Василия Петровича заставила мать изменить своё решение, - она дала согласие на брак, но подчеркнула, что делает это только по беспредельной любви к сыну и желает, чтобы дочь всю жизнь чувствовала благодарность к брату за исполнение своего желания.

Из Иркутска Ивашев и Басаргин ехали со своими слугами и двумя казаками и в Красноярске, под предлогом чинки экипажа, опять делали остановку и виделись с поселёнными там своими товарищами: фон-Визиным, братьями Бобрищевыми-Пушкиными и Краснокутским. 21 августа прибыли они в Туринск.

Share462020-10-27 10:16:42

Туринск тогда был захудалым городком с населением, едва достигавшим 4.000 человек. Жители к ним относились очень хорошо, чему, кроме их собственного поведения, немало способствовало обращение с ними высшего начальства. «Губернатор, - рассказывает Басаргин, - при посещении города обычно бывал у нас; губернские чиновники, приезжая по делам службы, старались знакомиться с нами и большую часть времени проводили у нас».

В материальном отношении жизнь поселенцев сложилась тоже хорошо. Был нанят дом, а в октябре сразу сказалась близость к Симбирску, - прибыл целый обоз на шести возах с мебелью, провиантом, сбруей (позже пришли и лошади) и т.д., так что надо думать, что они были обставлены всем необходимым. Ввиду того, что фортепиано их осталось на Петровском заводе у кн. Трубецкой, немедленно и Лиза Языкова, и Катя Хованская решают послать им на новоселье новый инструмент, отсутствие которого было очень чувствительно для обоих Ивашевых.

Действительно, Камилла, благодаря за присылку фортепиано, пишет, что она так привыкла слушать импровизации своего Базиля, что ей очень этого недоставало. Сама Камилла была тоже хорошей музыкантшей и пела. Есть указания, что в Петровском заводе она певала дуэты с M.Н. Волконской, которую родные в изобилии снабжали нотами.

Устроившись в Туринске, Ивашевы отправили в Симбирск свою Прасковью с мужем, желавших побывать на родине, и их приезд дал возможность старикам узнать от очевидцев разные подробности о жизни сына, о которых писать было нельзя.

С приездом в Туринск совпадают первые тревожные известия о болезни матери. Василий Петрович сразу угадал серьёзность ее заболевания и сознавал опасность её положения, несмотря, на успокоительные письма сестры Е. Хованской. Сама Вера Александровна, со свойственной ей прямотой, не скрывает в своих письмах серьёзности своей болезни.

Ввиду болезни матери, свадьбу Саши Ивашевой, отложенную было на два года, ускорили, и 3 февраля состоялось её бракосочетание с Ермоловым в домовой церкви Ивашевского дома, но Вера Александровна была уже так слаба, что не могла на нём присутствовать.

На свадьбу съехалась вся многочисленная родня Ивашевых: Наумовы, Родионовы, Тютчевы, Татариновы, Толстые и т.д. и, между прочим, приехал воспитанник стариков Ивашевых А.Е. Головинский (незаконный сын брата Веры Александровны, выросший в Ивашевском доме вместе с их детьми).

Присутствием Головинского, который считался дельцом, семья воспользовалась, чтобы совершить целый ряд имущественных актов. Были составлены согласованные между собою завещания Веры Александровны и Петра Никифоровича. Вера Александровна завещала всё своё состояние в пожизненное владение мужу, с тем, чтобы дочерям Марии и Александре были выделены части, равные тому, что при жизни завещательницы получили старшие дочери. Капитал в 50.000, внесённый на неизвестного в Московскую сохранную казну, завещан Камилле.

По окончании пожизненного владения, дочери, назначенные наследницами, должны выполнить акт, который сделан по обоюдному согласию родителей и дочерей. Акт этот в проекте тоже имеется. Предполагалась выдача дочерьми родителям заёмных обязательств по 150.000 каждое, всего на 600 т. руб. Самые капиталы должны быть внесены в Московский Опекунский Совет с тем, чтобы проценты шли на содержание Василия Петровича, его жены и дочерей. Это соглашение хотели довести до высочайшего сведения и соизволения.

Утверждение этого акта встретило препятствие, так как существовали правила о предельных суммах, какие разрешались доставлять ссыльным декабристам, но он показывает, как семья думала обеспечить лишённого прав брата.

Болезнь Веры Александровны прогрессировала, и утром 7 мая 1837 г. её не стало, о чём с величайшей осторожностью было сообщено Василию Петровичу.

В 37-м же году наследник престола, совершая путешествие по России, посетил Курган. Находившийся в его свите, всегда чуткий к чужому горю В.А. Жуковский не преминул разыскать поселённых в Кургане декабристов, хотя лично с ними знаком не был, и обратил внимание великого князя на незавидную их долю. Наследник тогда же из Кургана, 6 нюня, написал царю письмо, в котором, упоминая о безукоризненном поведении курганских декабристов, ходатайствовал об облегчении их участи. 23 июня, по дороге в Симбирск, он получил от государя благоприятный ответ, о котором Жуковский в восторженных выражениях писал императрице Александре Фёдоровне.

В Симбирске дворянство приготовило к приезду наследника выставку изделий и достопримечательностей губернии. Пётр Никифорович, не оправившийся ещё от горя, хотел было устраниться от торжеств, но упрашиваемый со всех сторон должен был принять участие в выставке, экспонентом на которой являлся и Языков, муж Лизы Ивашевой. В честь наследника дворянство давало бал, устроенный в доме Ермолова, которому в хлопотах помогал кн. Ю.С. Хованский, и таким образом вся семья Ивашевых была занята предстоящим приёмом высоких гостей.

Старик Пётр Никифорович был знаком с Жуковским. Они обнялись со слезами. Жуковский посетил Петра Никифоровича в его доме. Речь, конечно, зашла о сосланном сыне, что подтверждается двумя сохранившимися собственноручными записками Жуковского. Первая такого содержания: «Напишите письмо на имя великого князя, изложите ясно, в чём дело, и упомяните, что уже просили, гр. Бенкендорфа, но что болезнь его всё остановила. Завтра письмо Ваше будет послано с фельдъегерем. Душевно преданный Вам Жуковский. Пришлите ко мне».

Ивашев не решался утруждать наследника, что побудило Жуковского прислать вторую записку: «Я уже сказал великому князю, что Вы хотите просить его. Почему Вам не писать... Думаю, что Вам писать можно». Речь шла об обеспечении Василия Петровича капиталом. Старик Ивашев последовал совету Жуковского, но в ходатайстве его было отказано.

Указ об облегчении участи декабристов, последовавший в силу заступничества наследника, до крайности суживал круг лиц, к которому мог быть применён, и Василию Петровичу, не прибегнувшему к покровительству великого князя, никакой пользы не принёс. Но, одновременно с указом, Николай Павлович повелел опросить менее виновных декабристов, не пожелают ли они поступить на военную службу; тем же, которые не могли воспользоваться этой милостью, по состоянию здоровья или семейному положению, разрешалось поступать на гражданскую службу в Сибири.

Об этом, по-видимому, стало известно в Симбирске, потому что старику Ивашеву пришла мысль посоветовать сыну проситься в преподаватели симбирской гимназии, а Лиза Языкова уже мечтала, что Василий Петрович будет повышаться на службе, и это может повести к разрешению свидания с ними. Но все эти планы не осуществились.

Share472020-10-27 10:19:51

VI.

Между тем Лиза Языкова затеяла важное, небезопасное дело, которое открыла одному отцу. Любимая сестра Ивашева, связанная с ним самой тесной дружбой, была она живая, пылкая, умная и, очевидно, очень интересная женщина. Познакомившийся с ней лишь в 1836 году приятель её мужа, П.В. Зиновьев, безуспешно сватавшийся к её младшей сестре, становится неразлучным другом и спутником её, вполне проникается её интересами и усваивает себе тот культ отсутствовавшего брата, который являлся conditio sine qua non хороших отношений с Лизой.

Да, впрочем, и не с одной Лизой. Екатерина Петровна Ивашева, выходя замуж за князя Хованского, поставила ему условием не препятствовать ей ехать в Сибирь к брату, если семье будет разрешено туда переселиться. Зиновьев, зная восторженную любовь Языковой к брату и её пламенное желание доставлять ему малейшее удовольствие, предложил съездить в Туринск и свезти Василию Петровичу письмо и деньги. При строгости Николая Павловича такое предприятие, без надлежащего разрешения, могло дорого обойтись Зиновьеву.

8 июля Лиза написала брату длинное откровенное письмо, в котором, не опасаясь просмотра начальства, высказывается без опасения. Она горячо рекомендует брату подателя письма, верного друга всей семьи и нежного почитателя покойной матери, который будет в состоянии дать все необходимые сведения и разъяснения. Брата просит быть с Зиновьевым совершенно откровенным и не скрывать своих сокровенных мыслей, которые он сумеет передать ей.

Уславливается называть Зиновьева в письмах Пьером, в отличие от мужа, которого будет называть в письмах Петром Михайловичем или «mоn mari». Сообщает, что на время своего предстоящего путешествия за границу заботы о брате передаст сестре Саше Ермоловой. Посылает деньги 7.000 руб. и несколько вещей па память о матери. С этим письмом Зиновьев тронулся в путь и благополучно выполнил поручение, что подало Лизе мысль, что такое посещение брата выполнимо и для неё.

Посещение Зиновьева, который, никем не тревожимый, прожил в Туринске четыре дня, было огромным утешением для Ивашевых. По словам Камиллы, приезд его вырвал их из состояния подавленности, выносить которую было свыше сил. Слышать о последнем благословении матери, о её прощальных словах, полных любви, было потребностью. Посылая с ним письмо к отцу, Василий Петрович даёт о себе характерный отзыв.

Зиновьев и Басаргин слегка потешались над его непрактичностью, апатией и неопытностью в житейских делах, которою, но словам Зиновьева, он напоминает Лизу. Но их насмешки мало его трогают. Приняв какое-нибудь решение, он, правда, медленно, но осуществляет его. Если дело идёт о деньгах, и они у него имеются, то сперва они быстро утекают, но потом он приостанавливается и наводит экономию, чтобы не было перерасходов. В общем, на него и Камиллу требуется очень мало, и в этом их «единственное достоинство».

Возвращение Зиновьева явилось для семьи большим праздником. Это был первый, вполне интеллигентный человек, которого можно было расспросить во всех подробностях о жизни Ивашевых в Туринске и который привёз письмо, написанное в уверенности, что оно минует «глаза аргусов», как выражается Лиза.

В сентябре 1837 года в Симбирск приехали отправлявшиеся на военную службу на Кавказ бывшие курганские декабристы: Назимов, Нарышкин, Лорер, Лихарев, Черкасов и Одоевский. Последнего в Казани встретил и проводил до Симбирска его престарелый отец. Можно себе представить, как приезд этот взволновал Петра Никифоровича. Пример возможности свидания отца с сосланным сыном был перед глазами. Настроение переводимых было бодрое, они надеялись, что службой на Кавказе проложат себе дорогу к возвращению на родину.

Проезжавшие были в одинаковом положении с Василием Петровичем, также бывшие каторжане. Понятно, что Петр Никифорович, старый суворовский воин, для которого кавказские бои не казались страшными, воспламенился мечтою выпросить и сыну такую же милость и в конце года в письме намёками, понятными сыну, запрашивает его согласия на возбуждение подобного ходатайства.

Сперва Василий Петрович и Камилла ответили положительно, но, очень быстро передумали и отклонили предложение отца. Очевидно, Василий Петрович в своём сорокалетнем возрасте не обладал уже юношеской предприимчивостью, необходимой для такого крутого перелома жизни. Он не мог решиться предоставить жену и двух малолетних детей неопределённой участи семьи рядового в неведомой стране. С положением поселенца он уже свыкся, только что устроился в собственном доме и чувствовал себя счастливым в семейной обстановке. Старик, однако, уже возбудил ходатайство, на которое, впрочем, соизволения не последовало.

Когда, таким образом, мысль о Кавказе была оставлена, Лиза снова ухватилась за мечту повторить предприятие Зиновьева. Она пишет брату, что, вместо оставляемой мысли съездить на Кавказ, она предпринимает свой давно задуманный «pelerinage» (паломничество), под которым, понятно для брата, разумелась поездка в Туринск.

Между тем тихая жизнь туринских Ивашевых была нарушена следующими событиями. Василий Петрович, гуляя, поскользнулся и вывихнул себе ногу. Вправить ногу врач не смог или не сумел, и Василий Петрович был осуждён на весьма продолжительные страдания.

Верный друг его Басаргин, приступивший тоже к постройке собственного дома, переселился к Ивашевым, чтобы помочь ухаживать за больным. Он привёз с собой крупную сумму денег и положил в шкатулку, служившую Ивашеву для хранения собственных. Шкатулка стояла па чердаке, рядом с комнатой Камиллы, в котором было слуховое окно. Ночью Камилла проснулась от шума, испугалась, крикнула было няню, но, не слыша дальнейшего шума, успокоилась и заснула.

Утром обнаружилось, что шкатулка украдена; на след воров быстро напали, но вся история грозила большими неприятностями, так как сумма денег в шкатулке значительно превышала то, что декабристам дозволялось иметь. На деньги, отобранные у воров, местная администрация наложила арест, и только после приказа генерал-губернатора Зап. Сибири кн. Горчакова они были возвращены Ивашеву и Басаргину.

В годовщину смерти Воры Александровны вся Ивашевская семья собралась в Симбирске. Когда же все разъехались по домам, Лиза Языкова поехала в сопровождении Зиновьева за Волгу. Отцу она сказала, что едет на богомолье, а когда продолжительное отсутствие дочери стало его тревожить, то ему сказали, что она дорогой упала из экипажа и повредила ногу.

Самовольное, без особого разрешения посещение поселённых в Сибири декабристов родными правительство считало недопустимым, и местные власти имели секретное предписание в таких случаях немедленно выпроваживать подобных смельчаков. Насколько известно, поездка Языковой была явлением совершенно исключительным, чуть ли не единственным такого рода примером и доказывала решимость её характера.

Приходилось принимать меры предосторожности. По преданию, передаваемому в книге «Памяти А.И. Философовой», Языкова добыла себе для этой поездки подорожную на имя какой-то купчихи, а по другой версии она ехала, переодетая камердинером Зиновьева. Во всяком случае, это посещение было обставлено таинственностью, произведшей на трёхлетнюю дочь Ивашевых Марию (известную, впоследствии, Трубникову) такое сильное впечатление, что воспоминание о нём остаюсь на всю жизнь в её памяти. По её словам, она помнила приезд таинственной гостьи - тёти Лизы, и радость в доме, и закрытые ставни, и общую настороженность.

Как бы то ни было, но Языкова благополучно добралась до Туринска и прожила у брата около двух недель. Это могло случиться только благодаря сочувственному попустительству туринского городничего, так как трудно себе представить, чтобы в маленьком городке приезд к ссыльному поселенцу дальних гостей мог остаться незамеченным.

Состоялось, таким образом, то свидание, о котором Лиза так пламенно мечтала с самого 1826 года. Для туринских же Ивашевых это был луч счастья, оставивший им надолго светлое воспоминание. Состоялось и личное знакомство Лизы с Басаргиным, давно ей близким по дружбе с братом.

Пётр Никифорович тем временем беспокоился о судьбе своей любезной Лизы на её, как он выражался, «заволжских разгульях». Неприбытие Лизы к Петрову дню сильно раздосадовало старика.

7 июля с рассветом приехала Лиза и нашла у себя дома Марию Петровну Ледантю с дочерью Амалией в страшном беспокойстве: они уже думали, что «её куда-нибудь упрятали». Лиза поспешила к отцу. В письме к брату, отправленном с оказией, она очень образно описывает это свидание. Свои объяснения она начала извинением за неприбытие к отцовским именинам. Пётр Никифорович, принявший её сурово при первых её словах прервал дочь: «Что за pardon? Что твоя нога?» Тогда Лиза сказала: «Папа, простите ещё раз. Я вас обманула, со мной ничего не случилось, я была у Базиля».

Впечатление от этих слов испугало Лизу: отец прижал её к груди, зарыдал, долго не мог ничего выговорить, только крестил и целовал дочь. Наконец, несколько успокоившись, он сказал: «И я посмел сердиться на тебя... Мне надо просить у тебя прощения. Ну, Христос с тобой. Садись и рассказывай».

Пошли разговоры о жизни туринских Ивашевых, о беспрепятственной поездке, о возможности посещения сына отцом, и эта мысль так воспламенила его воображение, что он готов был «сейчас же ехать», и пришлось его уговаривать отложить и подготовить такое предприятие. Оказывается, в Туринске было говорено о плане сближения отца с сыном путём приобретения Петром Никифоровичем завода близ Туринска. С этим проектом старик немедленно согласился, и было решено лишь переговорить с Зиновьевым.

Проект этот так и остался проектом, но воодушевление, с которым его принял старик, характеризует степень его готовности на всё, лишь бы свидеться с сыном.

То, чего так тщетно добивался старик Ивашев, довольно легко удалось M.П. Ледантю. Мать Камиллы, давно уже носившаяся с мыслью поселиться у дочери, после возвращения Языковой из Туринска обратилась к гр. Бенкендорфу с просьбой испросить ей на это Высочайшее разрешение, заявляя заранее согласие на все условия, которые ей будут поставлены, и ходатайствуя лишь, чтобы ей было дозволено получать на свое содержание такую же сумму, какая была определена на содержание каждого поселённого декабриста, т.е. 1000 руб. в год.

В начале 1839 года г-жа Ледантю получила просимое разрешение на переселение к дочери, но без права на обратное возвращение в Европейскую Россию.

Share482020-10-27 10:23:10

VII.

До конца жизни Пётр Никифорович оставался горячим почитателем Суворова и гордился, что в одном из писем к нему Суворов «осчастливил его названием друга». Ещё в 1795 году, когда вышло сочинение Антинга, посвящённое Суворову, последний попросил Ивашева исправить неточности, допущенные автором в изложении событий. Мало-помалу Пётр Никифорович написал кое-какие замечания и свои воспоминания о своём вожде.

Летом 1838 года Пётр Никифорович в письме к сыну сообщил ему о своей работе и спросил, не возьмётся ли он за перевод её на русский язык (старик писал по-французски). Василий Петрович с величайшей готовностью откликнулся на предложение отца. Но отсылка рукописи почему-то затянулась, и когда она, наконец, дошла до Василия Петровича, в далёкой Симбирской губернии отца его не стало.

Воспоминания Петра Никифоровича о Суворове не пропали. В 1841 г. они появились в «Отечественных Записках», редакции которых были сообщены графом Сологубом. Каким образом они попали в руки Сологуба, остаётся невыясненным. Эти воспоминания очень характерны и прекрасно рисуют причудливую фигуру гениального полководца.

Пётр Никифорович скончался неожиданно, и известие о его кончине взялся передать Василию Петровичу родственник Ивашевых Г.М. Толстой. С ним отпросился ехать грубоватый муж Прасковьи, служивший у молодых Ивашевых, у которых только что родилась дочь Вера. Сообщая об этом и о надежде на приезд матери Камиллы, Василий Петрович пишет, что «давно не наслаждались мы такой полнотой душевного мира». Вскоре этот душевный мир был нарушен.

Около 15 декабря Толстой со своим спутником прибыли в Туринск, и подвыпивший великан Фёдор Сидоров, несмотря на ночное время, с шумом ворвался в дом Ивашевых и грубо объявил, что Пётр Никифорович приказал долго жить. Так дошла до Василия Петровича весть о кончине отца. Толстой пробыл лишь сутки и па другой день уехал. Сохранился полулист бумаги, очевидно, привезённый Толстым, с собственноручным волеизъявлением Василия Петровича:

«Согласившись с истинною благодарностью на предложение моих сестёр и их мужей, оказывающих такую добрую волю в исполнении их против меня обязанностей, я, с своей стороны, считаю долгом сделать следующее распоряжение: прошу сестёр моих из всего капитала, который будет назначен мне и детям моим, выделить третью долю брату А.Е. Головинскому, что будет согласно с известной мне волею покойной моей матери».

Эта бумага свидетельствует, как трогательно Хованская и Ермолова (Языкова была за границей) поспешили подтвердить брату свою непреклонную решимость обеспечить его материально, а, с другой, показывает бескорыстие Василия Петровича и его родственную заботливость о Головинском.

Грусть по скончавшемся отце смягчалась для Ивашевых радостным ожиданием приезда М.П. Ледантю, который и состоялся 19 февраля 1889 года. Присутствие всегда бодрой и деятельной старушки внесло много оживления в дом Ивашевых, а для Камиллы, восемь лет не видавшей любимой матери, - было настоящим счастьем.

Несколько раннее приезда М. П., в Туринск был переведён декабрист Анненков с женой и детьми.

Приезд Анненковых не мог не оживить жизни Ивашевых в Туринске, где у них был один близкий человек. В письме к сестре Лизе от 26 января Василий Петрович радуется, что ожидаемой тёще Туринск уже не покажется так пуст и скучен, ибо в жене Анненкова, она найдёт женщину приятную и к тому же соотечественницу. 27 января Камилла пишет, что вот уже два дня, как она чувствует себя как бы опять в обществе Петровского завода: прибыли долгожданные Анненковы с четырьмя прелестными детьми, в которых дети Ивашевых найдут себе товарищей. Анненков был невозможный флегматик. Бобрищев-Пушкин писал о нём фон-Визину, что он два часа собирается пересесть с одного стула на другой.

Относительно жены Анненкова все отзывы сходятся. Камилла называет её "cette excellente personne". Весёлая и деятельная за двоих, она наилучшим образом устроила свою домашнюю обстановку.

С Анненковыми у Ивашевых установились самые близкие отношения. Дочь их Ольга ежедневно приходила брать уроки музыки у Камиллы Петровны, а старушка Ледантю стала заниматься её общим образованием.

Вскоре кружок декабристов в Туринске пополнился ещё одним членом: около 17 октября 1839 г. прибыл туда Иван Иванович Пущин, любимый товарищ Пушкина по Лицею. Такую же привязанность возбудил Пущин и в своих товарищах по ссылке. Одаренный счастливым характером, всегда бодрый и сообщительный, он переносил безропотно свою трагическую судьбу, занимался переводами, которые бросил лишь тогда, когда убедился в невозможности их печатать, и усердно заботился о нуждавшихся декабристах, состоя деятельным членом так называемой «малой артели», учреждённой декабристами для поддержки товарищей на местах поселений. Вскоре после прибытия в Туринск Пущин писал сестре:

«Сюда я приехал десять дней тому назад. Всё это время прошло в скучных заботах о квартире и т. д. От хлопот отдыхаю в кругу здешних товарищей. Я очень рад, что, расставшись недавно с большой моей сибирской семьей, нашёл в уединении своём кого-нибудь из наших. В них для меня заключается всё общество, можно разменяться мыслью и чувством. Новый городок мой не представляет ничего особенно занимательного. Я думал найти больше удобств жизни, нежели на самом деле оказалось. До сих пор ещё не основался на зиму, - хожу, смотрю, и везде не то, чего бы я хотел без больших прихотей. От них я давно отвык. Природа здесь чрезвычайно однообразна, все плоские места, которые наводят тоску».

Упоминая, что сестра напрасно воображает, что он сделается хозяином, к чему у него нет призвания, он продолжает: «Главное, не надо утрачивать поэзии жизни, она меня до сих пор поддерживала, и горе тому из нас, который лишится этого утешения в исключительном нашем положении».

Share492020-10-27 10:24:56

VIII.

Если и в предшествовавшие годы Ивашевы, несмотря на общество лишь одного близкого человека, не жаловались на свою туринскую судьбу, теперь, с прибытием Анненковых, Ледантю и Пущина, жизнь их сложилась ещё удачнее. В письме к сестре Хованской Василий Петрович описывает времяпровождение в Туринске в столь радужных красках, что это заставило сердце сестры забиться от радости. И она испрашивает у Бога для туринских ссыльных продолжение счастья и спокойствия. Хованская не знала, когда писала это ответное письмо, какая грозная беда постигла уже в это время ивашѳвскуго семью.

18 декабря Камилла, бывшая в последних месяцах беременности, сильно простудилась на прогулке, что вызвало преждевременные роды. 30 декабря она скончалась от последовавшей горячки. Василий Петрович в письме к сестре Лизе так описывал её последние минуты: «она с умилением принимала утешения религии, благословляла дважды детей, прощалась с друзьями, каждому служителю сказала утешительное слово, соединила руки матери и мужа. Последние, её слова были: «Pauvre Basil!» («Бедный Базиль!»).

Так трагически кончился для Василия Петровича 1839 год. Смерть жены была страшным ударом для Василия Петровича, - он был близок к отчаянию. Но всё же, принимаясь за тяжелую обязанность известить своих о постигшем его несчастье, он и в эти минуты опасается, чтобы роковая весть не слишком тяжело отразилась на здоровье сестры Лизы Языковой. Он принимает все предосторожности и пишет Зиновьеву, чтобы он приготовил Лизу к новому удару.

Он умоляет Лизу не предаваться отчаянию и ставит в пример матушку, её религиозное смирение и твёрдость, а сам уверяет, что постарается сохранить мужество (etre homme) до конца.

Но уже в письме к зятьям - Хованскому и Ермолову - видно, то он изнемогает от горя: «Не стало моей Камиллы, обожаемой, нежной, милой моей Камиллы! Не ропщу, Боже мой, но тяжёл мой крест... О, тяжёл, Боже мой». И потом, описывая свою жизнь и как они с Марьей Петровной поддерживают друг друга в горе, он жалуется на «холод одиночества», - «так легко я задумываюсь и так тяжело мне навести мысли к делу».

Иногда, конечно, Манечка и забавная Верочка вызывали мимолётное оживление. 29 ноября Василий Петрович пишет Лизе, что, получив её письмо с описанием; её жизни с дочерьми, он «взял Манечку за руку, довёл молча до залы и предложил в честь вашу проскакать на одной ножке; мы с ней пустились взапуски. Слышу, кто-то ещё скачет, - это была матушка». (Характерно для 70-летней Марьи Петровны).

Сохранилось ещё одно письмо Василия Петровича к А.И. Ермолову, написанное с разными недомолвками и подписанное «Unt Schmidt», как родные условились называть Ивашева. Там он снова возвращается к покинутому проекту о переводе на Кавказ. Его к тому побуждает забота о будущности детей и желанно утешить престарелую матушку. Она пожертвовала собой ради дочери., а её не стало, а её жертву он хочет отплатить своей.

Share502020-10-27 10:27:24

IX.

После смерти Камиллы Василий Петрович прожил всего год с своими тремя малолетними детьми; главную заботу о них и домашнее хозяйство взяла в свои энергичные руки старуха Ледантю. Переселился к Ивашеву и Иван Иванович Пущин; тем избавивший от домашних хлопот; но надо полагать, что им руководила и надежда принести своим присутствием пользу и развлечение изнемогавшему от непосильного горя товарищу. Он ни за что не хотел пользоваться даровым гостеприимством, которое ему предлагал Ивашев; было решено, что третейским судьёй между спорящими друзьями будет деловой Басаргин, который и определил годовую плату Пущина в 50 рублей.

Душевное состояние Василия Петровича в этот последний год его жизни подробно описано Басаргиным в его письме к Лизе Языковой, в котором он по её просьбе дал ей обстоятельный отчёт о состоянии её брата после кончины жены. Это письмо, характеризующее и симпатичную личность Басаргина, я привожу почти целиком:

«Исполняю Ваше желание, почтенная и добрая Елизавета Петровна, и хотя мне тяжело будет говорить о бедном нашем друге, потеря которого так для меня чувствительна, но, зная, как дорого для Вас всякое о нём воспоминание, я пересилю себя и постараюсь собрать мои мысли, чтобы рассказать Вам с подробностью последний год его страдальческой жизни. Я уверен, что письмо моё, как ни грустно Вам будет его читать, убедит Вас, что кончина доброго друга нашего собственно для него была явным милосердием Всевышнего и что одни только обязанности и любовь к детям не позволяли ему желать разрешения от земных уз. Эти обязанности смертью своею он передал тем, для которых память о нём останется навсегда драгоценной...

С другой стороны, хотя много испытаний он должен был перенести в своей недолговременной жизни, но девять лет он наслаждался завидным счастьем и постоянно видал самые убедительные доказательства беспредельной любви своего семейства. Много ли смертных могут похвалиться таким уделом? Мысль о потере его волнует наше сердце лишь по врождённому чувству эгоизма. Со смертью Камиллы Петровны исчезла для брата Вашего всякая надежда быть когда-либо счастливым в этом мире. Удар был слишком для него силён.

Год, проведённый им во вдовстве, был для него годом самого тяжёлого испытания. Никакие занятия, ни ласки детей, ни попечения и любовь почтенной его матушки, ни дружба товарищей, - ничто не заживляли его раны. При других он редко предавался своей горести, но душевная борьба была слишком заметна и проявлялась в каждом его действии. При получении писем от Вас он на минуту оживлялся, радовался и потом вновь предавался какой-то апатии, которая приводила в отчаяние окружавших его. Самый образ erо жизни изменился. Он перестал выходить из дому и проводил целые часы в бездействии, сидя с трубкой перед столом и не замечая приходивших к нему.

Летом мы с Пущиным иногда брали его прогуливаться, но, пройдя несколько шагов, он прибегал к обыкновенной своей отговорке - боли в ноге - и возвращался домой. Бедная Марья Петровна думала развлечь его иногда занятиями в саду, и он, по врождённой своей уступчивости, исполнял ее желание, но делал всё нехотя, без всякого внимания, и спешил удалиться в свою комнату. Единственная прогулка, от которой он никогда не отказывался, - на могилу покойницы, - усиливала лишь его грустное расположение, и мы, сколь возможно, отклоняли его от этого.

Наступил праздник Рождества. Это время было самое горестное для нашего друга, каждый день, каждый час напоминал ему несчастный ход болезни Камиллы Петровны. Василий Петрович сделался ещё мрачнее. Бессонница его усилилась. Поутру он занимался учением Манечки, рисовал, давал каждый день урок на фортепиано дочери Анненкова, а остальное время проводил или один в своей комнате, или с детьми и с нами. Один раз поутру он признался мне, что каждую ночь видит во сне покойницу и что однажды она неотступно приглашала его к себе.

«Как счастлив бы я был, друг мой, - прибавил он, - если бы это совершилось вскоре!» - «Грех желать тебе этого, Базиль, - отвечал я ему, - у тебя дети». - «Правда, - возразил он, - я могу ещё им быть нужен. Если бы Лиза была покрепче здоровьем, то я бы не так беспокоился о них». Этим кончился наш разговор, который сохранился у меня в памяти.

Ко дню кончины Камиллы Петровны он сделал распоряжения, приказал очистить от снега могилу, топить к этому дню церковь и, приехавши домой, распорядился о столе для священников, желая после панихиды позвать тех из них, которые были при её погребении. Бедный друг наш приготовлял всё это для себя, ибо именно 30-го числа были его собственные похороны.

28-го вечером он играл с детьми и тут впервые пожаловался на боль в плече. Детей укладывали спать, он вошёл к ним, благословил их всех, снова стал жаловаться на усилившуюся боль и ушёл к себе. Прибежавшую к нему Марью Петровну он успокаивал, что это скоро пройдёт, но, вместе с тем, послал за мной и за лекарем, чтобы пустить себе кровь. Каждую секунду ему делалось всё хуже, лицо изменилось, дыхание спиралось, и он потребовал священника.

Когда пришёл лекарь, он едва мог сказать ему: «пустите кровь», но лишь только его приподняли, бедный друг наш упал, «как громом поражённый». Я прибыл в эту самую минуту. Вхожу в переднюю, вижу шубу лекаря, надежда возбуждается у меня, спешу наверх и, отворив двери, вижу зрелище, которого не могу и не стану вам описывать. Убедившись, что никакая человеческая помощь не нужна ему более, первою мыслью моей были дети и почтенная несчастная Мария Петровна, положение которой сильно меня тревожило. Я боялся, чтобы с ней не сделалось то же, что с бедным нашим другом.

Лицо её посинело, она была в каком-то оцепенении, и я всячески старался заставить её плакать, но тщетно, слёзы но появлялись. Боялся я я за детей, особенно за Манечку, которая могла уже понимать свою потерю.

Я описал Вам, моя добрая Елизавета Петровна, несчастие, так внезапно, так неожиданно нас поразившее. Богу было угодно призвать к себе Вашего брата и мгновенно спять с него тягостные узы этой жизни. Наше дело безропотно повиноваться Его воле и исполнить те обязанности, которые кончина друга нашего возложили на нас. Трое сирот ожидают от Вас и всех тех, которые были так близки ему, забот, попечений, одним словом, всей своей будущности, - подвиг трудный и, вместе с тем, утешительный.

Я питаю надежду, что им позволено будет жить в кругу родных своих. Здесь положение их было бы ужасно. Старушка-бабушка, несмотря на все пожертвования, которые она готова для них сделать, на всю твёрдость её характера, заслуживающего удивления, не может быть для них надёжной опорой. Силы физические, видимо, ей изменяют. Мы, с своей стороны, в нашем положении не можем сделать многого... Грустно, больно мне будет с ними расстаться, но в этом случае обязанность моя забыть о себе и думать только о их счастье. Я уверен, что родные не откажутся хотя изредка говорить о них со мной, потому что, где бы они ни были, я не перестану мысленно следить за их судьбой».

В заключение приведу ещё отзыв Басаргина:

«Я невольно удивлялся той неограниченной любви, которую родители и сёстры Ивашева питали к нему. Во всех их письмах во всех действиях было столько нежности, столько заботливости и душевной преданности, что нельзя было не благоговеть перед такими чувствами. Последствия доказали, что тут не было ничего искусственного. По смерти родителей Ивашева и его самого с женой, сёстры отдали трём детям его всё состояние, которое следовало Василию Петровичу, если бы он осуждением не потерял прав своих и которое по закону принадлежало уже им, а не его детям».

О. Буланова.