© НИКИТА КИРСАНОВ

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Кованные из чистой стали» » Выгодовский Павел Фомич.


Выгодовский Павел Фомич.

Сообщений 1 страница 10 из 16

1

ПАВЕЛ ФОМИЧ ВЫГОДОВСКИЙ (ПАВЕЛ (?) ТИМОФЕЕВИЧ ДУНЦОВ)

(1802 - 12.12.1881).

Писец в канцелярии волынского гражданского губернатора.

Родился в д. Ружичной Проскуровского повета Подольской губернии (ныне район Ружична в составе г. Хмельницкий).

Католик.

Отец - крестьянин Тимофей Дунцов (имел «5 лошадей, 2 коровы, 16 ульев пчёл, 10 овец»). Мать N Дунцова (была жива в янв. 1848).

Воспитывался сперва церковным дьячком, а затем в духовном училище в с. Приворотье Ушицкого повета (ныне село в Каменец-Подольском районе Хмельницкой области).

В 1819 бежал из дома и непродолжительное время учился в Старо-константиновском поветовом училище в м. Теофильполе (ныне посёлок городского типа Теофиполь в Хмельницкой области Украины, административный центр Теофипольского района), принадлежавшем монахам-тринитариям; в это время уже именовался  Выгодовским. В 1819 выехал в Ровно и служил секретарём у профессора Мацея Хенцинского. В службу вступил канцеляристом в Ровенский нижний земский суд - 8.11.1823 (до этого 14.10.1819 подал прошение в тот же суд «об определении его канцелярским служителем сверх штата и находился при делах суда»), переведён «по способности к делам» в канцелярию волынского гражданского губернатора - 16.06.1824.

Член Общества соединённых славян (1825).

Приказ об аресте - 15.02.1826, арестован в Житомире - 19.02, доставлен в Петербург на главную гауптвахту - 26.02, переведён в Петропавловскую крепость - 2.03, в мае в №36 Невской куртины.

Осуждён по VII разряду и по конфирмациии 10.07.1826 приговорён в каторжную работу на 2 года, срок сокращён до 1 года - 22.08.1826. Отправлен из Петропавловской крепости в Сибирь - 15.02.1827 (приметы: рост 2 аршина 5 6/8 вершков, «лицо белое, мало рябоватое, глаза серые, нос прямой, туповат, волосы на голове и бровях светлорусые»), доставлен в Читинский острог - 15.04.1827.

По окончании срока обращён на поселение в г. Нарым Томской губернии, туда прибыл 3.06.1828, в связи с тяжёлым материальным положением обращался с всеподданнейшим прошением (на французском языке) - 31.07.1828 (ходатайствовал о возращении отобранных при аресте 250 руб. ассигнаций), из переписки видно, что эти деньги были выданы в 1827 через проскуровского исправника «родному отцу  Выгодовского  - крестьянину селения Ружичной Проскуровского повета Тимофею Дунцову»), с 1.11. 1828 получал пособие в 132 руб. 50 коп. ассигнаций в год.

В 1854 «за ослушание и дерзость против местного начальства при производстве следствия об употреблении им в официальной жалобе оскорбительных насчёт некоторых должностных лиц выражений предан, по распоряжению начальника губернии, суду и заключён в Томский тюремный замок» (рапорт генерал-губернатора Гасфорда 24.02.1855). При аресте отобраны и представлены в III отделение рукописи на 3588 листах, «наполненные самыми дерзкими и сумасбродными идеями о правительстве и общественных учреждениях, с превратными толкованиями некоторых мест св. писания и даже основных истин христианской религии».

Приговорён Томским окружным судом к наказанию плетьми (от которого освобождён по манифесту о восшествии на престол Александра II) и к ссылке на поселение - 29.04.1855, приговор утверждён - 8.06.1855, сослан на поселение в Иркутскую губернию, но по произволу администрации направлен в Вилюйск Якутской области, куда прибыл в январе 1857, в 1871 переведён в с. Урик Иркутской губернии, но жил в Иркутске при римско-католической церкви, где и умер. Похоронен на Иерусалимском кладбище (могила не сохранилась).

Имел братьев (один из них Пантелеймон) и сестёр: одна сестра замужем за Петром Ивановичем Пахутиным, с которым ссыльный Выгодовский находился в переписке.


ВД. XIII. С. 379-396. ГАРФ, ф. 109, 1 эксп., 1826 г., д. 61, ч. 102.

2

Выписки из бумаг Павла Фомича Выгодовского

...От богачей кроме вреда, бед и порабощения не жди себе ничего лучшего, рабочий народ. Богачи - эта антихристова челядь - поклоняются только одному мамону. Они при своих богатствах дышат одними пакостями и злодеяниями. Тигры гораздо обходительнее их...

П.Ф. Выгодовский

Павел Фомич Дунцов-Выгодовский (1802-1881) родился в д. Ружичной, Подольской губернии, в семье крестьянина Тимофея Дунцова. Первоначальное образование получил у церковного дьячка, затем учился в сельском духовном училище, выполняя одновременно всевозможные работы по хозяйству. Детские впечатления о жизни в деревне, крестьянском труде и беспросветной доле трудового люда оставили заметный след в последующей деятельности Выгодоеского как революционера, общественного деятеля и публициста.

В 1819 году Выгодовский тайно покидает родительский дом и оказывается в богословской школе в местечке Теофильполе, именовавшейся польской народной школой. С этого времени Павел Дунцов стал Павлом Выгодовским. Новая фамилия и национальность поляка были закреплены свидетельством об окончании школы, а затем уже формулярными списками, когда началась служба Выгодовского при профессоре Мацее Хенцинском, а затем в канцелярии волынского губернатора в Житомире. Было также изменено и социальное происхождение: Выгодовский стал именоваться дворянином. Все это произошло в результате каких-то подлогов в оформлении документации и не без содействия польских доброжелателей и имело в биографии Выгодовского существенное влияние. Это прежде всего способствовало определению на службу, достаточной материальной обеспеченности, продолжению классического образования и, самое главное, знакомству с положением дел по государственному хозяйству и управлению.

Именно в эти годы Выгодовский познал и на всю жизнь усвоил, что такое «присутственные места» в России («воровские притоны») и кто такие служащие в них чиновники («разбойничьи атаманы»), В эти годы определилась и направленность жизни и деятельности - служить «истинному благу» и «общественной пользе». Как дворянин и чиновник канцелярии волынского губернатора П. Ф. Выгодовский сближаемся с кругом людей, близких ему по службе, по духу и настроению, по отношению к социальным и политическим процессам, волновавшим молодое поколение. Первым таким знакомым и близким человеком стал мелкий провинциальный чиновник Илья Иванов, через которого Выгодовский познакомился и с офицерами 8-й артиллерийской бригады - членами тайного общества Соединенных славян. Вступление в эту декабристскую организацию для Выгодовского состоялось лишь летом 1825 года, хотя он длительное время был знаком со многими членами ее, в том числе с организаторами братьями П. и А. Борисовыми, Ю. Люблинским, и оказывал ряд услуг.

Формальное членство Выгодовского в обществе Соединенных славян продолжалось до слияния его с Южным обществом в августе-сентябре 1825 года, после которого он, как «поляк» и штатский, должен был «отбыть» вместе с Ю. Люблинским к руководителям польского тайного общества для выполнения их указаний в подготовке к совместному выступлению с русскими революционерами. Однако Выгодовский и Люблинский продолжали свою деятельность как члены организации в местах своего прежнего расквартирования, не участвуя, правда, в организационных мерах Славянской управы Южного общества.

П.Ф. Выгодовский был арестован в Житомире 19 февраля 1827 года и 26 февраля доставлен в Петербург и заключен в Петропавловскую крепость. На следствии держался с достоинством, признав цели тайной организации «благородными», а принадлежность свою к ней «полагал безгрешной». Осужден по VII разряду и по конфирмации приговорен к каторжной работе на 2 гчда. Манифестом 22 августа 1826 года срок, работ сокращен до 1 года. Отправлен в Читинский острог 15 февраля 1827 года, куда прибыл 15 апреля 1827 года. Жил вместе с товарищами по Тайному обществу - «славянами» в камере, именовавшей, я «Вологдой». По окончании срока работ 7 апреля 1828 года отправлен на поселение в г. Нарым, Томской губернии, куда прибыл 3 июня 1828 года.

Двадцать шесть лет поселенческой жизни Выгодовского в Нарыме были наполнены неимоверными физическими и нравственными потрясениями, связанными с борьбой за существование, за сохранение человеческого достоинства, борьбой против произвола местных сатрапов. И в этой борьбе Выгодовский выдержал не только физически, хотя и стоял не раз на грани голодной смерти но и нравственно. И не только выдержал. Он стал, подобно Лунину в Урике, открыто и смело «дразнить медведя» посредством прошений, писем, записок и особых политических трактатов, в которых разоблачал царя и его слуг, церковь, чиновников и весь самодержавный государственный строй.

Непосредственным поводом к этой «схватке» с царизмом Выгодовскому послужила борьба с местными сатрапами - Родюковым и Борейшей, грабившими жителей Нарымского края. Вступившись за голодных и нищих, униженных и оскорбленных, Выгодовский выступил противником всего существующего самодержавного строя вместе с его главой - царем-убийцей, за что был предан в 1854 году суду в Томске, и в 1855 году осужден к ссылке в Якутскую область. «Основанием» к новому судебному преследованию Выгодовского послужили отобранные при аресте рукописи на 3588 листах, «наполненные самыми дерзкими сумасбродными идеями о правительстве и общественных учреждениях с превратными толкованиями некоторых мест святого писания и даже некоторых истин христианской религии».

С января 1857 и по 1871 год Выгодовский находился а Вилюйске (непродолжительное время с начала прибытия был в с. Нюрбинском), где отбывали ссылку и польские революционеры Ю. Огрызко и О. Двожачек. О вилюйском заточении Выгодовского известно очень немногое. Причислен он был, вероятно, к податному сословию, так как с него брался «половинной оклад». Занимался по-прежнему составлением по просьбам жителей-якутов разных прошений, перепиской бумаг у частных лиц и обучением детей. К сожалению, подробностей об этой запретной педагогической практике Выгодовского документы, по понятным причинам, не содержат. Но уже сам этот факт позволяет включать в славную плеяду декабристов-педагогов в Сибири и П.Ф. Выгодовского. Высылка из Вилюйска состоялась е 1871 году в связи с определением Вилюйского острога под место нового заключения Н.Г. Чернышевского, более «опаснейшего преступника», чем престарелые Выгодовский и Огрызко (Двожачека уже не было в живых).

Ко времени прибытия в январе 1872 года Н.Г. Чернышевского в Вилюйск прежних обитателей (Огрызко и Выгодовского) там уже не было. Они были вывезены в Иркутск и приписаны к волостям. Выгодовский был приписан к Уриковской волости, в с. Урик - прежнюю «столичку декабристов». Жизнь же Выгодовского больше протекала в Иркутске, куда он выезжал «по билету» для приискания себе занятий и пропитания. Здесь он «прописался» окончательно примерно с 1872-1873 годов, жил в приюте ксендза Швермицкого при римско-католическом костеле, так как физически был немощен, слаб зрением и к труду не способен. Между тем податная недоимка Выгодовского росла, и за нее он в 1877 году просидел две недели под арестом, пока заступничество политических ссыльных и самого Швермицкого не освободило его от заключения и высылки в Урик. Власти вынуждены были признать, что Выгодовский «действительно не имеет никаких средств к уплате числящейся за ним недоимки, по старости и болезненному своему состоянию положительно ничем не занимается, и такого из сожаления содержит ксендз Швермицкий». Однако «годовые билеты» на проживание в Иркутске продолжали выписываться «урикскому поселенцу» Выгодовскому.

Пожар 1879 года принес неисчислимые бедствия городу. Пострадал и Выгодовский. В сгоревшем костеле погибли остатки личных вещей и документов (в том числе и «вид»). Последние два года жизни Выгодовский провел в тяжелом недуге, почти прикованным к постели. 12 декабря 1881 года его не стало. Похоронен на Иерусалимском кладбище. Могила затеряна. Подробнее о Выгодовском смотри: М.М. Богданова. Декабрист-крестьянин П.Ф. Дунцов-Выгодовский. Иркутск, 1959, 115 с.

*  *  *

Ныне век железа, огня, меча и политической смертоносной лжи, лести и злобы; мужи государственные основывают все на мнении, и чем оно лживее и обманчивее, тем для мира лестнее и обольстительнее. Среди такого неистовства миру нравится один обман. Что выигрывают политики и мнимые мудрецы от своей тонкой лжи и козней? То, что падая с той высоты, на которой стоят, вечно, как псы смердящие, пропадают.

Ирод отсек главу св. Иоанна Предтечи за то, что он и любовница его йродиада не могли терпеть истин сего святого мужа. Нынешний мир со своей блудной политикой упивается кровью святых на пиршествах своих зверских и делает ежечасно то же самое, что и Ирод с Иродиадой, обезглавливает истину и отдает ее на поругание за то, что истина говорит ему: «недостоин ти блудодействовати с проклятой политикой - женой брата твоего духовного - антихриста разгрома князя тьмы».

Затем, рассуждая об отыскании свободы свободными тьмы сынами, он пишет: «Власти мира, в конце XVIII века вольнодумцами потревоженные, чтобы избегнуть этого зла в будущем, заставили всех заниматься чтением св. писания, полагая чрез то подавить в них вольнодумство, но чтение вольнодумцами библии и духовных книг, исповедь и приобщение дали совсем не те результаты, какие себе обещали власти, вольнодумцы еще более убедились, что власти, в свою безбожную и зверскую политику как во тьму смертную погруженные, должны непременно от дел своих погибнуть, ибо и самые вольнодумческие против них заговоры есть произведение властей, а не вольнодумцев, которые от них же исходят. Скиптры и престолы земных властей не в боге и слове его премудрости, а в диаволе и в слове его земно-политической тьмы безумья царствующих; это есть злоупотребление креста или власти, премудрости и истины божией, сыну человеческому дарованных. Отец не судит мирови, а даде всю власть сынови своему земнородному, да той судит в силе отца небесного и его истины.

Но этот земнородный Каин, употребляя во зло власть божию, засудил в силе отца, лжи и убийства, почему и явился на земле сын бога единородный, чтобы его победить как врага божия и сокрушить его мудрасти, истины и навеки умертвить, а власть божию отдать святым царствия своего».

Находя, что люди слишком отклонились от своего назначения и впали в самые грубые пороки и что добродетель и правда почти не существуют, Выгодовский говорит: «черти в мире и придворные при дворах царских, власти, сильные и богачи не терпят истины и тех - в них же лести не обретается, как и в боге-слове, то есть в крестьянах, составляющих церковь христову страдальную; они ее презирают и попирают наравне с верой и истиной».

Обращаясь к истинам, изложенным в ветхом завете, Выгодовский полагает, что истины сии или библия для просвещенных людей нынешнего времени вовсе не нужны, а пригодны разве только для нищих и черни. Но как просвещенные власти и правительство всемерно стараются изгнать из среды людей нищету преследованием нищих-бездельников, чтобы не шатались по миру и не жили бы подаянием, а трудились согласно законам, или бы вовсе пропадали бы с голоду, и как к тому же чернь и крестьян взялись по закону и добровольно кормить помещики, фабриканты да спекуляторы, то тем более библия делается вовсе излишней. И действительно, по закону, помещики - кормители своих крестьян, как волки также, по своему закону, - кормители овец, с той разницей, что волки тем только честнее и умнее бар, что, пожирая овец, не кричат во весь рот, что они их кормители и благодетели. Впрочем, библия разве для того годится, чтобы иногда, в случае надобности, морочить ею глупую чернь, ей верующую, и тем пользоваться властям земным в политическом отношении, но это всяк Еремей про себя разумей.

Так описывая отступление людей от истины, Выгодовский выставляет при этом в пример императорские скачки, говоря, что, по его мнению, ничего нет в мире смешнее безумия, как давать награды за скаканье жеребцам, кобылам и меринам, присуждаемые в разных дорогих призах, медалях и титулах, с запиской в генеалогические книги для славы в потомстве; но поди-ка потолкуй по-лошадиному с этими конскими мудрецами, у которых и столько нет рассудка, сколько у их скакунов. Лошади глупы, но их мудрые владельцы совершают то, что и скоты и звери бессмысленно постыдятся, да и все их занятия, упражнения и умствования похожи на их конские императорские скачки. Так-то нынешнее просвещение озарило все власти и довело до того, что они нашли тайну благоустройства и благоденствия народного в самых своих униформах, модах, лошадиных скачках и пр. Хотят, например, пособить бедным промотавшимся плутам или мотам, то и заводят бал, музыку, пение и пляску, едят, пьют и веселятся и тем благотворят своих нищих из суммы, за билеты собранной, а главное попечение о том, чтобы все одето было по форме и моде и имело бы шпагу - разбойничье украшение благородных воров и живодеров, которые были бы только одеты в мундиры и носили шпагу, то и дело свято, каких бы пакостей эти шпажники, мошенники и разбойники ни творили; все делается ими по форме и по закону потому, что и они все одеты по законной форме.

После сего идут обширные рассуждения о мифологических богах. Здесь Выгодовский делает сравнения некоторых событий ветхого и нового заветов с мифологическими преданиями, и если, - говорит он, - древние не достигали всех тайн оных, то это потому, что Аполлон их был одно знаменование в их чувствованиях, в идеях или предначертание богаслова, а не сам бог, так же как в скинии моисеевой, в ее святая святых, в двух скрижалях закона, перстом самого бога начертанного, было только предначертание бога-слова, в двух естествах - божеском и человеческом - явиться миру имевшего.

В веке истинной патриархальности Аполлон властвовал на небеси (одесную бога отца), а Церера - на земле. Аполлон истреблял среди мира (церкви своей) хищных волков и зверей нравственных, т. е. пороки и алчных губительных чудовищ, т. е. страсти, а Церера, как мать мира и хозяйка бога на земле, кормила мир и благотворила не только хлебом, вином и елеем чувственным, но и самым нравственным; но когда мир преисполнился гордости и согнал с неба самого Аполлона, то он пришел на землю к своим земнородным, ведшим жизнь пастушескую, униженную, бедственную, и они его с умилением, радостью и песнопением приняли (смотри поклонение пастырей родшемуся в яслях вифлеемских богу-слову), которым он и дал власть сынами божьими быти, даровав им прозрение и прогнав тьму бесовскую, которая вся и обрушилась на главы изгнавших его с неба и уничтоживших.

Тут же, говоря о Сатурне, Юпитере и Юноне, Выгодовский сравнивает их с отцом, сыном и духом или с троицей единосущной и нераздельной, а, рассуждая о кресте, выражается так: «раздавать в знаки отличий крестное изображение ворам, служащим антихристу подлым орудием в порабощении и терзании бедного народа, под крестом христовым стенящего, есть то же, что и крест спасительной власти господней превращать в каинову убийственную дубину».

Говоря о трудах императорского Вольного экономического общества и о бесполезности их, Выгодовский спрашивает: «Почему оно вольное? Потому, видно, что своевольное трудится без всяких правил, узды и кормила, какие грезы и бред ни навернутся, все хватает, усваивает и печатает. Почему же оно императорское? Как же иначе? Нельзя же прямо сказать: антихристовское, - политика запрещает, а она повелевает все глупости, пакости и беззакония титуловать императорскими и все блудни совершать именем и властию императорского величества. В мире на это свой устав, - и каких мерзостей, сумасбродств и беззаконий не делается в России всеми штатами, чинами и прохвостами, и все по указу его императорского величества, а без того нет форсу, и ни плутни, ни воровство, ни грабежи, ни самопросвещение экономии недействительны.

Эта одна необходимость в его имени и держит государей в России. Церковь и религия на откупу у самых злейших синодальных Иуд-христопродавцев, всем священным в церквах промышляющих и во взяточничестве и хищничестве наравне с мирскими властями упражняющихся, не говоря уже о их мошеннических чудотворных иконах, древах, мощах, потому что здесь чистое безбожнейшее шарлатанство и злоупотребление истины: это - истинная мерзость запустения, стоящая на месте святе.

В статье под заглавием «О свободе свободных, свободы ищущих, и о рабстве работных, свободой пользующихся» Выгодовский, приводя тексты св. писания, входит в рассмотрение настоящего положения рода человеческого, которое, по его мнению, совершенно несогласно с духом веры, и в доказательство сего говорит:

«Возьмем в пример из самых разительнейших примеров Русское царство к его благородное дворянство, которое пользуется не только неограниченной свободой, но и таким своевольством, которому нет ни меры, ни предела, ни примера. Все хищные звери перед ним ничто, и если ты дворянин, то всегда будешь во всем прав.

Итак, дворянин... отняв разбойнически чужую собственность и передав оную своим царственным братцам, почти будет как внутри, так и вне своего отечества, хотя бы от этого подверглись страданиям миллионы людей. Тем-то мы и живем и красуемся, говорят царственные братцы, заодно с ворами и разбойниками, помышляющими и промышляющими о выгодах, удобствах жизни и пр. и делящимися с сими царственными братцами, которые за то и даруют им полную свободу и ненаказанность, с коими они могут без всякой помехи мошенничать, лгать, воровать, грабить бедных и драть, а если хочешь, то, пожалуй, и лежать на боку, занимаясь мечтами завоеваний и преобразований на свой лежачий лад.

Словом, такой дворянин делается никому и ничем не обязанным, - напротив, ему же все обязаны раболепством и повиновением, какой бы он ни был бездельник; законы составлены в защиту его такими же, как и он, ворами, и сверх того он же еще защищен и чинами и орденами, этой антихристовой блестящей заманкой и ловушкой, на дурней расставленною. От богачей, кроме вреда, бед и порабощений не жди себе ничего лучшего, рабочий народ. Богачи - эта антихристова челядь - поклоняются только одному мамону. Они при своих богатствах дышат одними пакостями и злодеяниями. Тагры гораздо обходительнее их. Церковь христова в богатых бездельниках, ворах и живодерах не нуждается: Христос и апостолы предали их анафеме».

Вот какою свободою, по мнению Выгодовского, пользуются русские дворяне, и вот в каком унижении низший класс!

Касаясь после сего в рассуждениях своих земных властей, Выгодовский выражается так:

«...Дворяне, проклятый хамов род, вообще состоящий под монархиею, для того только держит себе царей, чтобы было кому служить, иметь честь и счастье рабом их быть, да их именем воровать. Республика обыкновенно существует до тех пор, пока в ней наплодится вдоволь богачей, которые вместо того, чтобы дорожить своим достоинством свободного человека, требуют себе, как на пакость царя, чтобы было кому собакой служить и придворным подлецом быть. Пророк Самуил недаром укорял израильтян за то, что они захотели себе царя подобно язычникам. Царь в мире один бог, цари же земные всегда почти есть сила и орудие одного дьявола. Древние греки и римляне, пока сохраняли простоту ума и строгую нравственность, царей у себя терпеть не могли, как червей-поработителей души, и это имеет свою таинственную инстинктивную причину, которая зависит от бога и его истины».

Засим Выгодовский описывает положение трудящегося народа, говорит, что он вместо должного, следующего ему возмездия угнетается богачами и знатными, от него же приобретающими изобилие, что тот, кто поклоняется богачу, поклоняется самому дьяволу, в нем царствующему, и что власти не знают, над кем шутят и издеваются, забывая, что они, будучи сами хамы, зависят от мужиков.

К сему Выгодовский присовокупляет, что крестьяне, как страждущий сын человеческий, говорят миру: ядите плоть нашу, вами для вас ломимую «о оставление грехов наших, а в вашу пагубу; пиите кровь нашу, вами для нас изливаемую во оставление грехов наших, а в умножение ваших.

В статье под заглавием письма к брату от 7-го июня 1851 года Выгодовский после выражения искренней любви к матери своей и благодарности за память к нему, переходя к суждениям о необходимости любви детей к родителям и родителей к детям, погружается в самое пространное толкование об Иисусе Христе. Тут, описывая жизнь его, несправедливый суд над ним и крестную смерть, он между прочим говорит, «что люди-крестоносцы суть друзья и братья спасителя потому, что сподвижники его, что земледельцы не напрасно носят на себе звание крестьян, они страдательные оруженосцы царя своего и владыки и его единственные легионы, по сему и избавляются от присяги на верноподданство всякому царю иному».

Засим, обращаясь к гербу Российской империи, Выгодовский объясняет, что оный заимствован у греческой империи; известна, как и Россия, своими пакостными делами; а Георгия-победоносца, изображенного в щите сего герба, называют... наездником, удалым детиной, переименованным в святого и победоносца..., занятых одними войнами, разбоями и победами. Двуглавый черный орел с тремя коронами и царскими регалиями на золотом поле означает власть царственного черного диавола среди своей просвещенной огненной политики и мирскую и духовную власть, три же короны означают триипостасность диавола и мира, т. е. змия-отца, зверя из вод - сына и зверя из земли.

В статье под названием «Очки» Выгодовский рассуждает о разных предметах, касающихся древнего Египта, образованности европейских народов и, наконец, между прочим, об увеселениях и в том числе о плясках. Останавливаясь на этом последнем предмете, он говорит, что ряд плясок зависит от различных причин. «Кто пляшет по воле, а кто поневоле. Насилие и палка составляют собой такую музыку и гармонию, которая добывает из человека одни слезы и страдательные стенания...».

В дальнейших сочинениях своих о происхождении вселенной, о Вавилоне и антихристе Выгодовский входит в чрезвычайно пространные рассуждения о могуществе бога, падения и греховном состоянии человека и в особенности об антихристе. Здесь, говоря о имеющем быть в мире явлении его, он между прочим порицает тут как власти вообще, так преимущественно власть царскую, которая «не щадит для богатых, честных и мудрых мерзавцев ни золота, ни чинов, ни ошейников, чтобы только привлечь их к себе, расположить и выдрессировать в своих лягавых и борзых собак или смирных ослов и скакунов, сделать наездниками, гайдамаками, алчными ворами и пр.

Как не рассудить нам умно, если лукавый дал нам столько же ума, сколько и двуглавому орлу нашему всепресветлейшему (а между тем орел как тьма черный), державнейшему великому самодержавнейшему всея Северные страны повелителю и всея великие, малые, белые России и всех вокруг побежденных и впредь покориться имеющих стран обладателю и хищнейшему всего заедателю и обдирателю и проч. и проч. (Смотри собрание всех царских титулов царя православного, вместо символа веры в русскую православную казенную, кацапскую веру и в церковь введенное и в храмах их непрерывно провозглашаемое)...»

В числе множества замечаний Выгодовского на разные предметы заслуживает внимания следующее в высшей степени дерзкое и преступное рассуждение его:

«Николай сперва удавил пять человек на виселице, а потом уже отправился в Москву под венец короноваться. Итак, московские архиереи должны были короновать на царство душителя, фарисея, и он похож на палача и заплечного мастера; что за рост, что за осанка, а ума у него столько же, сколько и в его короне. Вместо скипетра дай ему только в руки кнут - и заплечный мастер готов. Московские архиереи никак в заплечные мастера и короновали его потому, что он весь свой век одним кнутом и занимается, да формами, пуговичками, петличками и ошейниками, да еще кобылами, т. е. усовершенствованием в России рысистой породы придворных буцефалов, лямочных кавалеров, везущих на своих орденских лямках великолепную антихристову колесницу, на козлах которой сидит Николай торжественно вместо кучера со своим 15-фунтовым кнутом в руках и хлещет не по коням, а по оглоблям. Эка мастер! Ай да наездник! А под Казанью чуть-чуть не сломил себе шею, после сего и ездить закаялся. Садись на козлы в свою тарелку, так этой беды не последует. Нет - на верховой отличился, и то дело - лихая фигура, настоящий кавалергардский фланговой, драгун, кирасир, как дуб солдат, но все не царь, хоть не прохвост, а на вождя столько же похож, сколько прохвост на царя».

После этого, переходя к тому, до какой степени преобладает в людях самолюбие и честолюбие, Выгодовский выставляет в пример особ императорского дома.

«Это еще ничего, - говорит он, - что принцы, едва родясь, а уж приветствуются из пушек громкими титулами, орденами и облекаются первыми в государстве должностями, как-то: шефами, генерал-инспекторами, начальниками ученых заведений, атаманами и самыми адмиралами и главнокомандующими как флотами, так и армиями. Здесь, очевидно, страшное помешательство рассудка властвующих для одного тщеславия, забав и удовольствия, - ребячество, ребячество! Здесь хотя взрослые ребятишки, сравниваясь со своими новорожденными ребятками, делятся с ними своею властью, силой, славой и честью ребячьею, и хотя по крайней мере тем кстати, что к лицу, т. е. свойственно полу. Маленький ребенок мужского пола может возрасти в большого ребенка и тогда, хотя видом, если не внутренними достоинствами, может смело пользоваться дарованными высокими степенями, и если не по-достоинству, как чучело наряженное, то хоть по титулу, полу и возрасту соответственному. Но женскому полу уже вовсе не к лицу быть полковым: например, чучелом-шефом, хотя и им поручают в команду полки, палки и пр. Дело всякой женщины, какая бы она мудрая и гениальная ни родилась, должно ограничиться сферой домашней жизни. Представьте же себе шефа в юбке, фризуре и прочих женских принадлежностях, командующего усатыми гренадерами в обтянутых панталонах... Иное дело, если бы у нас были, как у африканцев, женские полки амазонок, то еще туда сюда и т. д.».

Обращаясь к портрету ныне царствующего государя императора, Выгодовский выражает мысль свою так: «Вышел в свет портрет наследника, черкасского наездника, в шапке не то черкасской, не то дурацкой, с ярлыком на лбу «за отличие». Да, кто терпит головокружение, тому, говорят, хорошо носить подобные шапки; человеку же с полным рассудком, да еща на портрете, она не к лицу. До какого, подумаешь, мелочного и презренного тщеславия человек в чести своей не унизится. Видно, за всем величеством душа пуста, как и голова. Многого ей недостает: она мучится, как гладом и жаждою. Не будь на этой шапке хоть ярлыка с надписью «за отличие», - еще полгоря: можно бы принять за порыв юноши показаться в новом виде из новых вояжей, а то, а то... Но пороки у мелких дурней мелки, а у крупных выходят из границ».

Далее, рассуждая о благости божией, коему принадлежит вся честь, слава и благословение, Выгодовский говорит:

«Будь ты по боге первое существо во вселенной и совершай в мире благо самое божественнейшее, но если ты будешь делать его вне бога и его имени, а для одной своей чести и славы, но не в прославление имени бога, то ты уже враг божий, и потому своими божественными добродетелями совершишь одну свою вечную погибель. Это видно и на практике, например: Паскевич-Эриванский и князь Варшавский столб, подпора отечества и яростный бич и гроза врагов его, совершает все мнимое благо (а в сущей истине зло) для России именем царя, и поэтому только все его пакости прикрываются царским божественным величеством, и, как они ни гнусны, принимаются однако же за честь, славу и украшение России, от царского престола истекающими. Паскевич потому только и слывет героем и доблестным государственным мужем, фельдмаршалом и разных всемирных орденов кавалером и царским дядей, что он производит все свои пакости именем своего царственного племянничка; но начни Паскевич все это делать от своего имени, для своей чести и славы, и тогда ясно для всех окажется, что нет подлее, гнуснее и омерзительнее в мире мерзавца, канальи и людоеда, как Паскевич - урод и чудовище; сам диавол красавцем покажется против него».

«Турки или турецкие бакалавры приняли за правило надевать в наказание своим школьным ослам европейскую шляпу, и эта выдумка недурна, - говорит Выгодовский, - но непросвещенным азиатам не досталось дойти до выдумки просвещенных европейских бакалавров; надевать на своих школьных ослов княжеские и царские короны. Выдумка очень статная и обстоятельствам приличная - не думаючи очень умно выдумана.

Куда вам дрянным туркам! Спрячьтесь вы в угол со своей европейской шляпой! Правда, что и под всякой европейской шляпой ходит набитый дурак, но все же не такой, как под короной. Нет глупее в мире твари, как человек, достигнувший до того пункта безумия, что берет и надевает на себя корону. После этого так и знай, что он уже не человек, а осел и пропадет, как скотина».

Далее Выгодовский продолжает, что на земле существует и красуется политическим бытием и жизнью, то заживо умерло вечной смертью, и, наоборот, что только здесь лишено политического бытия и живота, а существует в уничтожении, отражении от мира политического, в преследовании и страдании от него, то образуется здесь в живот, славу и блаженство вечного живота.

Упоминая о содержащихся в тюрьмах арестантах, Выгодовский говорит, что там большая половина находится таких, которые искали себе только защиты и правосудия у правительства за обиды, им причиненные. Нет тягчайшего, уголовного в России преступления, как жалоба на своего начальника, никогда, как водится, просителем не доказанная и потому за клевету и ябеду всеми признаваемая. Правительство просителей учит уму, а выучить не может. Не верь ты, говорят, ни нашим законам, ни правосудию, ни нам самим. Это так только для плезира заведено: чтобы нас не считали явными, отъявленными ворами, мошенниками и разбойниками, мы прикрываем свою шельмовскую, дворянскую, благородную породу видом законов, присутственных судебных мест, правосудия и правительства, в самой же вещи эти законы есть то же, что у вора дубина, а присутственные места - что воровские притоны; отцы же начальники - что разбойничьи атаманы; не веришь, так сунься с жалобой к тому отцу-командиру на любого вора и увидишь, какой тебе будут суд и правосудие. Но народ так глуп и легковерен, что ничем его не урезонишь: видя - не видит и знать ничего не хочет, а слепо верует, что в мире непременно должно быть правосудие, но где оно и у кого, глупый народ, не понимая, лезет со своими жалобами к ворам и грабителям. Тьфу ты, глупцы, провалитесь, неужто можно быть так глупым, чтоб воображать найти у гайдамаков и живодеров правду и суд и пр.

3

Декабрист Выгодовский

Вера Сончик

С 1823 года в Новограде-Волынском Подольской губернии существовала тайная организация, в которую входили люди военные и мелкие чиновники, связанные служебными и дружескими отношениями с армейскими офицерами. Эта организация называлась Обществом соединённых славян и ставила своей целью создание демократической федерации всех славянских народов. В апреле 1825 года в общество был принят чиновник канцелярии волынского губернатора Павел Фомич Выгодовский.

Родился он в деревне Ружичной Подольской губернии в семье зажиточного крестьянина Тимофея Дунцова. У церковного дьячка научился грамоте, а затем поступил в сельское училище, одновременно помогая отцу по хозяйству.

Тяжёлый крестьянский труд, постоянная нужда заставили молодого человека искать лучшей доли. В 1819 году 17-летний юноша тайно покинул родной дом и оказался в местечке Теофиполье, в богословской школе, называвшейся польской народной. Отсюда он уже вышел Павлом Фомичом Выгодовским, поляком по национальности и дворянином по социальному происхождению. Новое положение позволяло ему получить место чиновника в государственных учреждениях, что было недоступно крестьянину.

Вступление Выгодовского в Общество соединённых славян не было случайным. Осенью того же 1825 года "славяне" слились с Южным обществом декабристов, куда П.Ф. Выгодовского, считавшегося поляком, не приняли: декабристы полагали, что он должен "отбыть" в тайное польское общество. Однако Павел Фомич вместе с поляком Юлианом Люблинским продолжал свою деятельность как член организации на прежнем месте.

П.Ф. Выгодовский был арестован в Житомире 19 февраля 1826 года и заточён в Петропавловскую крепость. На следствии держался достойно, признав цели тайной организации "благородными", направленными к тому, чтобы "принести счастье народам", а принадлежность свою к ней "полагал безгрешной". Он был осуждён по VII разряду, приговорён к каторжной работе на два года и отправлен в Читинский острог. Затем срок был сокращён до одного года, и после его окончания Павел Фомич был отправлен на поселение в Нарым Томской губернии, куда прибыл 3 июня 1828 года.

В то время Нарым числился городом, но в действительности это было таёжное село с трудными климатическими условиями, плохо обеспеченное продовольствием. Положение ссыльных поселенцев-одиночек оказалось хуже, чем каторжных, ведь те отбывали наказание вместе и находили поддержку друг в друге - и моральную, и материальную.

На первых порах морально поддержал Выгодовского живший в то время в Нарыме декабрист Н.О. Мозгалевский, осуждённый на вечную ссылку в Сибирь. После подавления Варшавского восстания 1830 года в Нарыме оказались поляки Клянер и Домбковский. Эти люди помогли Павлу Фомичу, брошенному на произвол судьбы и обречённому на медленное угасание, выжить. Однако после отъезда из Нарыма Мозгалевского, Домбковского и Клянера в 1836 году Выгодовский, оставшись один, постепенно углубился в себя, в свои размышления, и прекратил связи с остальными соизгнанниками.

В Нарыме Выгодовский прожил 26 лет в непрерывной борьбе за существование, за сохранение человеческого достоинства. Он сблизился с местным населением и как один из немногих знавших грамоту составлял жалобы и прошения, указывая на лихоимство и насилие местных властей, грабивших жителей Нарымского края.

За "дерзости в прошениях" в феврале 1855 года его предали суду и заключили в Томский тюремный замок. При аресте обнаружили рукописи на 3588 листах, "наполненные самыми дерзкими, сумасбродными идеями о правительстве и общественных учреждениях с превратным толкованием некоторых мест святого писания и даже некоторых истин христианской религии".

Нарымское сочинение Павла Выгодовского представляло собой острейший политический памфлет, обширное философское произведение. За это, отсидев около двух лет в томской тюрьме, он был вторично сослан: П.Ф. Выгодовского отправили в кандалах с партией каторжан на восток, и 26 января 1857 года он прибыл в якутское становище Нюрба. Якуты тоже приняли участие в судьбе изгнанника, не дав ему умереть от голода и холода.

В том же 1857 году Павла Фомича перевели в Вилюйск Якутской области, где он по-прежнему занимался составлением по просьбам жителей разных прошений, перепиской бумаг у частных лиц и обучением русских и якутских детей, начатом за двадцать лет до этого декабристом Матвеем Муравьёвым-Апостолом, жившим на поселении в Вилюйске.В связи с определением Вилюйского острога под место заключения "опасного преступника" Н.Г. Чернышевского в 1871 году Выгодовского перевели в село Урик Иркутской губернии.

В Урике одновременно со старым декабристом оказался участник польского восстания Пётр Шверницкий. Он только что отбыл ссылку в Нарыме, где четверть века провёл Выгодовский. Товарищи по изгнанию сблизились, и Пётр Шверницкий, узнав, что этот полуслепой старик не имеет никаких средств к существованию, рассказал о нём своему брату, настоятелю Иркутского костёла Христофору Шверницкому, популярному и весьма уважаемому человеку в Иркутске, во всём Забайкалье и Якутии. Член тайной польской организации в 1848 году Х. Шверницкий был сослан за распространение нелегальной литературы, получаемой из-за границы. В Сибири вокруг него объединялась демократическая часть польской колонии, которая насчитывала около двух тысяч человек. Шверницкий устроил в Иркутске первый детский дом для сирот поляков, помогал соотечественникам, а также ссыльным русским.

Х. Шверницкий помог Выгодовскому получить "вид" - распоряжение на проживание в Иркутске и определил его на жительство при местном римско-католическом костёле, так как физически Выгодовский был немощен, слаб зрением и к труду не способен.

В 1879 году в Иркутске произошёл великий пожар. Дотла выгорело 75 городских кварталов, в том числе сгорел и деревянный костёл со всем церковным и личным имуществом Х. Шверницкого, каморкой и жалким скарбом Павла Выгодовского. Самого Выгодовского спасли Х. Шверницкий и "государственный преступник" Леопольд Добинский, отнесли его на руках к лодке на Ангаре. Декабристу парализовало ноги, однако он не только выжил, но через несколько месяцев смог взять в руки перо и неразборчиво написать прошение о бесплатной выдаче нового вида на жительство взамен сгоревшего. Поляки-иркутяне оборудовали новое помещение для костёла и отвели Павлу Выгодовскому комнатку, где поселился также Леопольд Добинский, чтобы ухаживать за стариком, который стал почти недвижим.

Последние два года Выгодовский провёл прикованным к постели в ужасной нищете и полной безвестности для русского общества, он умер 12 декабря 1881 года от "продолжительной старческой болезни".

4

Павел Фомич Выгодовский (Дунцов)

Павел Фомич Выгодовский был единственным не дворянином среди дворянских революционеров. Он родился в 1802 г. (число и месяц ни в одном формулярном списке отмечены не были) в деревне Ружичной Проскуровского повета Подольской губернии. Отец будущего декабриста, Тимофей Дунцов, относился к зажиточным крестьянам, имел «5 лошадей, 2 коровы, 16 ульев, 10 овец».

Рано проявившиеся способности мальчика к учебе, открытые обучавшим его грамоте местным церковным дьячком, вызвали в родителях надежду сделать из него священника. Он был отдан в духовное училище с. Поворотья Ушицкого повета. Однако Павла духовная стезя не привлекала, и в 17 лет он бежал из дома. Несмотря на русскую фамилию, он сам себя считал поляком, а по вероисповеданию числился католиком.

По-видимому, чтобы скрыться от родителей и облегчить для себя поступление на службу, он приобрел документы на имя Павла Фомича Выгодовского. Под этим именем он несколько месяцев учился в Старо-Константиновском училище монахов-тринитариев, а затем поступил секретарем к профессору Мацею Хенцинскому.

Попытки определиться на государственную службу были не слишком удачными, некоторое время он был «канцелярским служителем сверх штата» в Ровенском нижнем земском суде и только в 1823 г. ему удалось поступить на должность канцеляриста (последний, XIV класс по «Табели о рангах») того же суда.

В июне 1824 г. за «способности к делам» он был переведен в канцелярию Волынского гражданского губернатора тем же чином. Последний год перед арестом жил в Житомире.

Знакомство с Ю.К. Люблинским, И.И. Горбачевским, П.И. Борисовым и другими привело его летом 1825 г. в Общество соединенных славян (по другим данным он стал членом общества в 1824 г.). Был арестован 19 февраля 1826 г., содержался сначала на главной петербургской гауптвахте, а затем в Невской куртине Петропавловской крепости. В ходе следствия выяснилось, что хотя Выгодовский не успел проявить себя в обществе, он был знаком с его целями и «знал об умысле на цареубийство», пользовался доверием руководителей, находясь с ними в дружеской переписке. Петра Борисова в своих письмах он называл Протагором, Горбачевского - Сципионом, И.И. Иванова - Катоном. Вместе с другими «славянами» он согласился войти в «отряд обреченных», которые и должны были совершить акт цареубийства. Этого оказалось достаточно, чтобы быть причисленным к седьмому разряду. Четыре года каторжных работ по приговору Верховного Уголовного суда были сокращены вдвое по конфирмации 10 июля 1826 г.

Наказание отбывал в Читинском остроге. В марте 1828 г. Н.А. Бестужев написал первые акварельные портреты своей знаменитой галереи. Среди 11 уезжавших на поселение декабристов, запечатленных Бестужевым, был и П.Ф. Выгодовский. 17 апреля они были отправлены «все в железах с приличным конвоем» в Иркутск в распоряжение гражданского губернатора И.Б. Цейдлера.

Поскольку у Выгодовского не было влиятельных родственников, местом поселения для него был выбран крошечный заштатный городок Нарым на севере Томской губернии. Жизнь его в этом суровом крае оказалась очень тяжелой. Попытки заняться сельским хозяйством, как было предписано «государственным преступникам», в сложных климатических условиях и при отсутствии средств были мало результативными, и, в конце концов, он от этого отказался.

Сохраняя, как и большинство его товарищей, верность идеалам юности, Выгодовский выступал ходатаем по делам местной бедноты, писал за своих новых земляков всякого рода просьбы и жалобы, в которых нередко обличал пороки и проступки нарымских и томских чиновников. Естественно, что начальство относилось к нему с подозрением, как к «человеку образа мыслей весьма преступного», и старалось ухудшить его и без того нелегкое положение.

В 1846 г. при досмотре его письма, адресованного старому другу Петру Пахутину в Подольскую губернию, был обнаружен небольшой портрет ссыльного декабриста, «исполненный гуашью». За несколько месяцев до этого, в связи с обнаруженными дагерротипами А. Давиньона, III Отделение предписало, чтобы «государственные преступники» «не снимали с себя портретов и не пересылали оных к своим родственникам для собственной их же пользы, дабы портретами своими они не обращали на себя неуместного внимания». Поэтому Томский гражданский губернатор переслал письмо не в Подольскую губернию, а в Петербург, и портрет декабриста остался в архиве III Отделения.

В 1851 г. назначенное всем неимущим поселенцам из дворян ежегодное пособие в 200 рублей для Выгодовского было сокращено до 132 руб. 50 коп. А в 1854 г., как докладывал шефу жандармов западносибирский генерал-губернатор Гасфорд, «за ослушание и дерзость против местного начальства при производстве следствия об употреблении им в официальной жалобе оскорбительных насчет некоторых должностных лиц выражений предан, по распоряжению начальника губернии, суду и заключен в Томский тюремный замок». При аресте у него было отобрано 3 588 рукописных листов, «наполненных самыми дерзкими и сумасбродными идеями о правительстве и общественных учреждениях, с приватными толкованиями некоторых мест Св. Писания и даже основных истин христианской религии». Рукописи были отправлены в столицу. Там сочли, что хранение такого количества антиправительственных сочинений нецелесообразно и даже опасно, и, сделав краткие выписки (14 листов), как доказательство неисправимости нарымского поселенца, изъятые у него рукописи уничтожили. Тем не менее, даже эти разрозненные, вырванные из контекста отрывки позволяют судить о направлении его взглядов, стойкости убеждений, бесстрашии и несгибаемости характера.

29 апреля 1855 г. Томским окружным судом П. Ф. Выгодовский был приговорен к публичному наказанию плетьми, но, согласно Манифесту о восшествии на престол Александра II, освобожден от этого унижения и сослан в «более или менее отдаленные места Сибири» со взятием подписки впредь не заниматься «сочинением прошений по жалобам местного населения».

В то время, как его товарищи готовились к возвращению на родину, Выгодовский снова под конвоем отправился в Вилюйск Якутской области, куда прибыл в январе 1857 г. Здесь он прожил почти 15 лет, с трудом сводя концы с концами, переписывая бумаги для частных лиц и давая уроки. За несколько месяцев до водворения в Вилюйск Н.Г. Чернышевского отсюда были вывезены все другие неблагонадежные лица. Семидесятилетнему Выгодовскому был назначен Урик, где еще хорошо помнили его товарищей - Волконских, Муравьевых, Лунина, Вольфа. Но в 1872 г. никого из них здесь уже не было.

По слабости здоровья, отсутствию средств и «невозможности самому содержать себя», ему разрешили остаться в Иркутске, где он прожил последние 9 лет при римско-католическом костеле.

Скончался 12 декабря 1881 г. и был погребен на кладбище при костеле. Могила П.Ф. Выгодовского не сохранилась.

Т.А. Перцева

5

Декабристы в Западной Сибири.

Павел Фомич Выгодовский.

П.Ф. Выгодовский, канцелярист, член Общества соединённых славян, осуждён был Верховным уголовным судом и признанный виновным в "знании об умысле на цареубийство" и в "принадлежности к тайному обществу с знанием цели", указом Правительствующего сената 13 июля 1826 г. отнесён был к седьмому разряду государственных преступников, с присуждением в каторжную работу на 4 года и с оставлением затем на вечном поселении в Сибири.

По отбытии годичного срока на каторжных работах определён был, по высочайшему повелению, на поселение в заштатный город Нарым, Томской губернии, куда и прибыл 3 июня 1828 г.

Материальных средств для поддержания своего существования на поселении Выгодовский никаких не имел, а потому, по распоряжению Томской губернской администрации и с согласия генерал-губернатора Западной Сибири, со времени прибытия на поселение, он получал по 4 руб. 35 8/4 к. серебром в месяц, взамен солдатского пайка, а также установленную для государственных преступников крестьянскую одежду.

Когда воспоследовало, в 1835 г., всемилостивейшее соизволение о производстве неимущим государственным преступникам выдачи из казны денежного пособия и графом Бенкендорфом сделан был запрос о том, кто именно из государственных преступников и в какой мере нуждается, то генерал-губернатор Западной Сибири Сулима уведомил графа Бенкендорфа, что Выгодовский, "как не имеющий в России состоятельных родственников, которые могли бы ему оказать материальную поддержку, нуждается в пособии; получая же крестьянскую одежду по утверждённой табели, преступник этот носит собственную, соответствующую прежнему его званию - сюртук, фуражку или картуз, так как крестьянская одежда ему не совсем удобна; а потому, согласно отзыва Томского губернатора, полагал бы выдавать этому преступнику, по-прежнему провиант в натуре или денежное пособие в размере 200 руб. ассигнациями".

С разрешения графа Бенкендорфа, Выгодовский, до выезда своего из пределов Западной Сибири, ежегодно получал пособие в таком именно размере, в каком ходатайствовал генерал Сулима.

При наделении в 1835 г. государственных преступников 15-десятинным наделом пахотной земли, Выгодовский дал отзыв Томской казённой палате, что "по местоположению почвы близ г. Нарыма, климату и свойстве промышленности в местности, им обитаемой, от хлебопашества совершенно невозможно извлечь какой-либо пользы и все затраты, которые будут делаемы на эту отрасль сельского хозяйства останутся непроизводительными"; по недостатку же своему и по нахождению под надзором полиции, он не в состоянии заниматься сельским хозяйством; а потому представляет на волю начальства "отвести ему землю там, где будет угодно".

На основании этого отзыва и отказа от принятия в надел хлебопахатной земли, в отношении Выгодовского и находившегося также на поселении в Нарыме, Н.О. Мозгалевского, сделано было в 1836 г. распоряжение, с дозволения генерал-губернатора, о наделении государственных преступников, водворённых в Нарыме 15-десятинным наделом сенокосной земли взамен пахотной.

Жизнь на поселении Выгодовский вёл скромную, занимался хозяйством и в 1830-х гг. приобрёл в Нарыме, небольшой деревянный дом, в котором и проживал до 1855 г.

За время нахождения на поселении в Нарыме, он аттестовался Томскою администрациею, под надзором которой состоял, всегда с хорошей стороны.

А.И. Дмитриев-Мамонов. 1905 г.

6

Владимир Бойко

Ссыльные декабристы в Томске и Нарыме

Движение декабристов ещё долго будет привлекать внимание историков и тех, кто историей интересуется.  литература об этом движении обширна и многообразна. Однако изучение той эпохи и её деятелей продолжается. люди и их жизнь во всем её многообразии все чаще становятся предметом современных исторических исследований, что делает их, с одной стороны, интереснее и доступнее для восприятия, а, с другой стороны, – сложнее в воспроизведении житейских мелочей и подробностей, которые получили общее название «структура повседневности». Именно в этом русле и предполагается рассказать о таких разных деятелях декабризма, как Г.С. Батеньков и П.Ф. Дунцов-Выгодовский.

Широко известен факт рождения Г.С. Батенькова в Сибири, в её древней столице – Тобольске в 1794 году. Но не все знают о том, что он воспитывался в тобольском военно-сиротском заведении, а также в народном училище и гимназии. С 1810 г. Батеньков находился в Петербурге и воспитывался в дворянском полку при втором кадетском корпусе, откуда в мае 1812-го выпущен прапорщиком артиллерии.

Записки Гавриила Степановича, его письма и воспоминания частью опубликованы и дают возможность воспроизвести атмосферу его детства, показать начало формирования его мировоззрения. Вот что он пишет о своем отце: «Отец мой был святой человек, в крайней простоте сердца искренне, безусловно привязанный к церкви, добрее его сердцем я никого не встречал в жизни. Случалось даже, что когда он стоит на утренней молитве, мы с сестрою заберёмся под  полы его длинного платья и начнём ловить друг друга. Он нас не унимал и, как бы не  примечая, продолжал своё дело».

В записках Батенькова – детские впечатления от прогулок вокруг Тобольска, любовь к своей няньке, которая его лелеяла и потакала невинным слабостям. От одной из них, сосания рожка (соски), отучил его дядя, служивший, кстати, в российско-американской компании, который выбросил этот рожок за окно и тем самым пробудил в ребёнке память. Именно с этого момента, по признанию автора, он стал помнить себя и окружающих его близких людей.

О своём образовании Батеньков достаточно откровенно пишет в письмах на имя Николая I и членов следственного комитета. По своей форме это большей частью доверительные письма, где автор убеждает следователей сначала в своей непричастности к делу «14 декабря», о своём кратком «безумном ослеплении», а затем осторожно, чтобы никому не навредить, даёт признательные показания. Вот как пишет он о начале своего вольномыслия: «По вступлению в кадетский корпус я сдружился с Раевским, с ним мы проводили целые вечера в патриотических мечтаниях... С ним в первый раз осмелился я говорить о царе, яко о человеке и осуждать поступки с нами цесаревича. В Сибири, моей родине, сие не бывает».

Как было известно всем причастным к движению людям и их следователям, В.Ф. Раевский, названный впоследствии первым декабристом, с 1822 г. находился в Тираспольской крепости, и сильно навредить ему признание в юношеском вольномыслии не могло. Здесь же Батеньков говорит о своих увлечениях античной историей, которая была одним из общих увлечений многих декабристов, склонности к точным дисциплинам –  в 15 лет «почти самоуком постиг дифференциальное исчисление».

Он и себе даёт характеристику, исходя из любви к точным наукам: «начав своё образование с наук точных, я никогда не был мечтателем. всякий кто знает меня, знает человеком трудолюбивым, прямодушным, чуждым необузданных страстей, твёрдым в поведении, но всегда послушным и точным в исполнении законных велений (краснея, я сие говорю в похвалу о себе и единственно по внушению и необходимости)».

Что касается военных действий, то эта сторона в письмах Батенькова отражена меньше других сторон его деятельности. В одном из писем он отмечает, что военной славы  не искал, а всегда хотел быть ученым или политиком. Более подробно и обстоятельно Г.С. Батеньков должен был говорить о своём вступлении в тайное общество. Если образ мыслей его начал меняться в кадетском корпусе, то стремление к конкретным действиям проявилось, вероятно, в масонских ложах и на службе. В 1816 г. он сдал экзамен в институте Корпуса инженеров путей сообщения и перешёл туда на службу, получив утверждение в звании поручика.

С апреля 1817 г. Батеньков занимался благоустройством г. Томска и одновременно учредил здесь ложу «Восточного светила». Вот как он об этом писал своим следователям: «Жил довольно долго в Томске, где из семи или восьми человек составили мы правильную масонскую ложу, и истинно масонскую, ибо, кроме добра ни о чем не помышляли». В Томске Батеньков собирался жениться, но начались, как он говорит, гонения И.Б. Пестеля, сибирского генерал-губернатора, и он выехал из Сибири. Однако в пути состоялась встреча со Сперанским, которая их быстро сблизила. М.М. Сперанский обратил Батенькова в своего деятельного помощника.

Первое испытание, которое получил будущий декабрист от несостоявшегося реформатора, состояло в проверке просьбы из Омской крепости о постройке моста. Чиновники требовали 100 тыс. руб., но Батеньков, «обозрев на месте, нашёл, что ежели употребить на поправку менее 1 тысячи, то мост прослужит ещё несколько лет». Отказ от денег, казалось, верно идущих в руки, отказ от азартных игр («я в карты не играю» – гордо заявил на следствии декабрист, и ему можно в этом верить), пренебрежение собственной карьерой – всё это соответствовало неписаному кодексу чести декабристов. Ю.М. Лотман в своей работе «Декабрист в повседневной жизни» ввёл эти новые, более тонкие мотивы в освещение облика дворянского революционера.

Служба у М.М. Сперанского была трудна и многообразна, но хорошо оплачивалась: около 6 тыс. руб. годового жалованья и 10 тыс. руб. премиальных по окончании срока договора. Возникшая близость между начальником и подчинённым привела к попытке привлечения Сперанского в ряды заговорщиков. От видного декабриста барона В.И. Штейнгейля были об этом получены следующие сведения: «27 ноября ввечеру г. Батеньков приехал к директору российско-американской компании г. Прокофьеву и, застав меня у него, после нескольких слов в рассеянии произнесённых, сказал мне: «Пойдёмте в вашу комнату хотя трубку выкурить». Когда мы пришли ко мне в мезонин, то сели вместе на мою кровать, и тогда с видом крайнего сердечного огорчения он начал мне говорить: «Я поссорился со своим стариком и наговорил ему бог знает что. Как можно упустить такой день ...».

Напрашивается вывод, что детали признания барона Штейнгейля говорят о правдивости его слов и указывают на Батенькова как на деятельного и энергичного члена Северного общества, куда он был принят всего за месяц до восстания. Интересны детали вхождения Батенькова в тайное общество. В нескольких показаниях об этом говорится, и они сводятся к разговору, который состоялся между ним и А.А. Бестужевым. Когда Бестужев намекнул, что «есть 20–30 удалых голов, которые ради перемены на всё готовы», то Батеньков ответил: «Я почёл бы себя недостойным имени русского, если бы отстал от них». Вскоре Рылеев, придя к А. Бестужеву, вскричал: «Как ты был несправедлив, сомневаясь в Батенькове! Он наш!».

Истоки быстрого перехода Батенькова в лагерь радикально настроенной молодёжи видятся в атмосфере, которая окружила его в Петербурге после возвращения из Сибири. Если в Сибири, в частности в Томске, он наблюдал полный штиль, говоря морским языком, или период консервативного застоя, то в Петербурге все бурлило. Батеньков писал, что во время его первого пребывания в Томске большая часть жителей была погружена в староверство, все жили замкнуто в своих семействах с крытыми дворами и запертыми воротами. А вот в 1821 г. в Петербурге, по его словам, «общество уже было не то, каким я оставил его прежде за пять лет. Разговоры про правительство, негодование на оное, остроты, сарказмы встречались беспрестанно, коль скоро несколько молодых людей были вместе... Я летал с места на место, пустился в литературу, в политические толки и, рассеявшись в суетности, вовсе почти расстался с математикой».

В 1823 г. Батеньков не смог отказаться от предложения А.А. Аракчеева перейти к нему на службу в ведомство военных поселений, где он стал членом совета и ему повысили годовой оклад до 10 тыс. руб. Большую часть лета 1825 г. Батеньков провёл в Грузино, имении Аракчеева в Новгородской губернии, «занимаясь постройками, устройством военно-сиротской части и делами». Но вскоре в его жизни произошли серьёзные изменения, связанные с убийством в имении Аракчеева его любовницы. Всесильный временщик отошёл от дел, и среди декабристов утвердилось мнение, что «решительный поступок одной девки делает решительные перемены в судьбе 50 миллионов россиян». Того же мнения был и Батеньков, который, судя по анонимному доносу, не разделял показной скорби окружения Аракчеева, а «изъяснялся об нём в разных шутках, в разных насмешках и всегда в весёлом духе».

О самом же Аракчеееве он говорил, «что если случай расстроил графское здоровье, то вместо графа Алексея Андреевича найдётся другой граф Сидор Карпович, и при нём может быть нам будет лучше». Судя по отрывочным сведениям, чувство юмора не изменяло Батенькову в самых разных ситуациях. Сидя в каземате, он, отвечая на вопросные листы, часто просто играл роль дурачка, прикидываясь то не понимающим сути вопросов, то выдавая себя за помешанного. Такая линия поведения также входила в кодекс декабристов, и некоторые из них играли шутовскую роль на допросах. Например, князь С.Г. Волконский следовал эталону светского повесы и гуляки-гусара и на допросах у императора, и в ответах на вопросы следственной комиссии, которые он делал письменно с огромным количеством орфографических ошибок и крайне запутанно стилистически.

Следственный комитет хотел представить дело так, что после увольнения Батенькова из ведомства А.А. Аракчеева он остался без дела и, соответственно, без большого жалованья и это подтолкнуло его вступить в тайное общество. Напротив, это увольнение заставило Батенькова  искать другое место службы, и оно вскоре было найдено. Батеньков должен был стать «управляющим колоний американской компании на восточном океане», и переговоры были почти закончены: «Я обязывался служить 5 лет за 40 тыс. руб. ежегодно, полагая половину издерживать, а другую отсылать в иностранный банк, чтобы водвориться где-нибудь в Южной Европе навсегда». Однако частое посещение конторы российско-американской компании в Петербурге, в которой служил его дядя, привело Батенькова к знакомству с К.Ф. Рылеевым, А.А. Бестужевым, И.И. Пущиным, В.И. Штейнгейлем и другими членами Северного общества.

Все свои беды Батеньков связывал с директором компании Прокофьевым, с которым он встречался в Иркутске, Москве и Петербурге. В доме у него Батеньков бывал так часто, что «как бы принадлежал к его семейству, нередко по нескольку дней сряду и по несколько раз в день». Вообще, надо сказать, во всех городах, где бывал Батеньков, он охотно и достаточно близко сходился с купечеством. В Петербурге, например, 12 декабря 1825 г., как пишет Батеньков, «я обедал и провёл вечер  у купца Кувшинникова, условились на завтра обедать или у купца Сапожникова, или у градского головы, я не знаю у кого именно, и заехал к коммерции советнику Прокофьеву, который должен был сие знать...».

К числу проектов Г.С. Батенькова относится и желание жениться на купчихе, самому стать купцом, дойти до звания градского головы и попробовать возвысить её на степень лорд-мэра. Другой проект был, пожалуй, самым смелым и честолюбивым. Он был упомянут в знаменитом «Алфавите декабристов» и заключался в том, чтобы «быть членом временного правления и в виде регентства управлять государством именем его величества Александра Николаевича».

Близость к видным государственным деятелям той эпохи – М.М. Сперанскому, А.П. Ермолову, А.А. Аракчееву, высокий авторитет в масонских ложах, влиятельная роль в буржуазных кругах, лидерские позиции среди декабристов – всё это,  вполне возможно, стало главной причиной заточения Батенькова в Петропавловской крепости на долгие 20 лет. Расстройство рассудка и сибирские корни декабриста были только поводом, чтобы не выполнить судебный приговор, относивший Батенькова к одному из высших разрядов государственных преступников с отбыванием многолетней каторги с последующим вечным поселением в Сибири.

Не лишена привлекательности и достаточно хорошо известная легенда о том, что когда Николай Павлович узнал о неучастии Батенькова в восстании, то предполагал выпустить его из крепости, наградить денежной премией и произвести в следующий чин, но тот отказался от милостей императора, справедливо полагая, что товарищи сочтут это наградой за предательство. Он написал письмо государю, где указывал, что хотя и не участвовал в восстании, но сочувствует людям, которые в нём участвовали и если его выпустят, то он останется при своём прежнем мнении.

Это сочли безумием, посылали к нему придворного доктора Арендта, но тот нашёл умственное состояние арестанта вполне нормальным, и в результате расплата была жестокой – 20 лет строго одиночного заключения в каземате Петропавловской крепости, где не было дневного света, и только один раз в году на Пасху к нему приходил комендант похристосоваться. В таких условиях представления о времени и пространстве приобретают особое содержание, что нашло своё отражение в философской лирике декабриста. Долгие годы, проведенные Батеньковым в каземате, не притупили у него интерес к людям, которым он в своих письмах даёт точные и глубокие характеристики.

Обратим внимание на историю взаимоотношений ссыльного декабриста с предпринимательскими кругами Томска в 40– 50-е гг. XIX в. 26 июля 1847 г. Батеньков пишет своей давней хорошей знакомой А.П. Елагиной: «Лето я пережил в саду, в беседке. Это среди города при доме Философа Александровича Горохова, почти с детства со мною дружного и владеющего в енисейской губернии важными золотыми приисками. У него жив ещё отец, 80-летний старец, также лет 30 мне известный, и теперь мой товарищ, по отсутствию хозяев».

Вполне дружеские отношения установились у Батенькова и с другим крупнейшим сибирским золотопромышленником – И.Д. Асташевым, в доме у которого он часто бывал, пользовался его обширной библиотекой и делал хозяину переводы из иностранных книг, газет и журналов. Многие просвещённые чиновники также вслед за губернатором были к декабристу вполне расположены: принимали его в своих домах и отдавали визиты ему, доверяли воспитание своих дочерей, делали заказы на переводы и инженерные проекты. Неоценима помощь в устройстве Батенькова в Томске местного исправника Лучшева и его семейства.

Письма к Батенькову в Томск приходили на адрес томского губернатора П.П. Амосова, лично ему знакомого, и трудно даже вообразить, что здесь они перлюстрировались. Г.С. Батеньков близко к сердцу принимал беды и огорчения своих томских знакомых. Накануне своего разорения Ф.А. Горохов пережил семейное горе. вот как об этом Батеньков сообщает своему другу И.И. Пущину: «наш местный некрополь нельзя сказать, чтоб был в полном застое. В начале февраля скончалась всем известная госпожа Горохова... Потеря чувствительная для всего города, чувствительная и для меня по закоренелой семейной приязни: прошедшее лето я у неё и прожил в садовой беседке. Это женщина 33 лет, мать 9 детей, дочь, сестра, обладательница ежегодных 50 пудов золота и, что всего важнее, всегда готовая на доброе дело».

Через несколько месяцев Батеньков похоронил и отца Ф.А. Горохова Александра Михайловича, который в 1819 г. был советником гражданского и уголовного суда в Томске и, конечно, был хорошо знаком с Батеньковым, проходившим там службу. «Он дал добрый пример христианскою кончиною, сохранив до конца умные силы. Я прожил с ним прошедшее лето и любил его слушать, потому что он едва ли не всё перечитал», – писал Батеньков в письме к Пущину. В ноябре 1853 г. Батеньков пишет: «Большая потеря для всего города во внезапной кончине Александры Павловны Асташевой, женщины образованной, в цвете лет, и готовой на всякое добро». Приведённый здесь материал позволяет отнести Г.С. Батенькова к умеренным реформаторам либерального толка.

На склоне лет своё кредо он сформулировал так: «учреждения наши достаточны и разумны. Они нуждаются только в нас, в нашей любви и энергии, в наших силах правды и честности и даже в материальных средствах». Пребывание этого декабриста в Томске только подтверждало эти его слова и дела по нравственному совершенствованию человека в русле православия и просвещения. Такой путь был, по нашему мнению, наиболее разумным вариантом преобразований через последовательный прогресс и эволюцию, через развитие производительных сил страны и отдельных её регионов, через общий подъем экономики Сибири и её социального устройства по примеру Северной Америки.

Будь проекты Батенькова реализованы, многих катаклизмов России удалось бы, вероятно, избежать. Томский период жизни Батенькова освещён в литературе достаточно полно. Отметим, что в народной памяти он остался как подвижник, который хотя и вел странный образ жизни, но был к людям добр и открыт, мудр и доступен. В Томске с особой силой проявился его давний идеализм. Надежды на подъём экономики Сибири за счёт «золотой горячки» не оправдали себя, поэтому решающее значение Батеньков придавал образованию, успехам разума, передовым идеям. В то же время он был чрезвычайно набожен, посещал все церковные службы, почти наизусть знал Библию. Не имея своей семьи, он очень любил детей и много с ними занимался. Бывшие его ученицы, преимущественно купеческие дочери, уже выйдя замуж, часто бывали у него в гостях, относились к нему с огромным уважением.

В Томске Батеньков вёл здоровый образ жизни, приобрёл страсть к купанию до заморозков, оставался всю жизнь строгим вегетарианцем, не пил водки. Ссыльный декабрист был высок, хорошо сложен, прямой нос и волевой подбородок придавали ему удивительное сходство с Наполеоном. Хотя Батеньков и был принят в высшее томское общество, но щепетильно относился к своей материальной независимости и вёл строгие расчёты с богатейшим золотопромышленником Гороховым, когда тот был в зените своей славы и богатства.

Остановимся на характеристике ещё одного декабриста, ссылка которого в город Нарым не имела такого общественного резонанса, как прибытие в Томск Г.С. Батенькова.

Нашей задачей станет не только напоминание о малоизвестном и малозаметном декабристе П.Ф. Дунцове-Выгодовском, но и характеристика деятеля, во многом себя противопоставлявшего умеренному крылу декабристов, к которым принадлежал Батеньков. В одном из своих писем в октябре 1856 г. Батеньков писал: «удивились мы, почему не попал в амнистию находящийся в Нарыме Выгодовский, не забыт ли он как-нибудь, а всем известно, что человек мирный и кроткий. Слыхал я об нём, живя в Томске, но лично совсем незнаком...». Вся последующая история изучения декабризма полна недомолвок и даже прямых ошибок в отношении этого деятеля. Попытаемся на основе эпистолярных источников и имеющейся литературы воспроизвести основные этапы формирования его личности.

Павел Фомич Дунцов родился в 1802 г. в Подольской губернии, в семье зажиточного крестьянина Тимофея Дунцова, который имел 5 лошадей, 2 коровы, 16 ульев, 10 овец. Для Сибири такие размеры хозяйства не представляли чего-то необычного, были вполне заурядны по объёму, но для пограничной зоны между Россией и Польшей, в небогатой Белоруссии это было вполне крепкое хозяйство. В связи с этим в детстве мальчик не голодал и не нанимался в батраки, а получил вполне приличное образование сначала у местного дьячка, а затем в иезуитском духовном училище. В таком училище давали неплохое гуманитарное образование, которое включало в себя знание латыни, польского и французского языков, схоластику и другие дисциплины. в этой школе мальчик попадает под влияние иезуитов (тринитариев –  поклонников троицы) и по выходе из него получает фамилию Выгодовский вместо Дунцова и отчество Фомич вместо Тимофеевича.

Не без помощи польских ксендзов выправляются новые документы, и уже как польский дворянин Выгодовский крестьянский сын Дунцов является в канцелярию волынского губернатора, чтобы получить какую-либо должность.  Бюрократический аппарат на окраинах империи всегда испытывал нужду в грамотных людях, которые за весьма «миниатюрное жалованье» были готовы на любую работу. Юный канцелярист Выгодовский выполняет задания по описанию фабрик и заводов губернии, по сбору недоимок и рекрутскому набору. В перспективе было получение первого классного чина и дальнейшее продвижение по служебной лестнице.

Отметим для себя, что из православия Дунцов легко перешёл в католичество, из русских крестьян переместился в польские дворяне, удалился от привычных крестьянских занятий и занялся чиновничьей службой. Как это ни странно, следствие на самозванство Дунцова-Выгодовского не обратило особого внимания и не привлекло его к ответственности за присвоение дворянского звания, герба, незаконное устройство на службу и другие преступления против господствовавшей тогда строгой сословности. Главная его вина – принадлежность к Обществу соединённых славян, куда его принял в 1825 г. секретарь общества, мелкий чиновник (комиссионер 10-го класса) Илья Иванов. По его заданию он переписал «Правила» или «Катехизис» общества для старшего члена этого общества Борисова.

В следственном деле Выгодовского хранится небольшая по объёму переписка между ним и подпоручиком 8-й артиллерийской бригады П.И. Борисовым 2-м. Письма представляют собой смесь понятий и имён из римской истории (себя, судя по всему, Выгодовский называет Катоном, а Борисов подписывается Сципионом), название месяцев берётся из календаря французской революции конца XVIII в. (мессидор, термидор и т.д.), стиль –  традиционный для чиновников запутанный канцелярит, который с трудом понимается.

Впрочем, разговоры между адресатами шли на высокие темы. вот образец письма Выгодовского к П.И. Борисову: «В чьём сердце помещается храм добродетели, тот, верно, будет в нём находить подобную радость. Сего же счастия, сей дружественной любви, восхищающей в благородные и возвышенные чувства, я бы не согласился променять ни на мнимое горнее царство, ни на самый прелестями наполненный рай Магомета».

Витиеватость стиля сменяется предельной ясностью при ответах на вопросы следственного комитета: «вольнодумческие и либеральные мысли прилипнули ко мне в недавнем времени частью от чтения, а частью и при поступлении мною в тайное общество от участников оного...».

Уже при  аресте в Житомире Выгодовский проявил раскаяние и назвал всех лиц, причастных к тайному обществу, которых знал и мог подозревать. некоторые ошибки, сделанные при опросе, несущественны. Например, названный им Тютчев был капитаном, а не поручиком, что объясняется естественной растерянностью молодого человека и тем, что всё-таки он был гражданским чиновником, а не военным.

П.Ф. Выгодовский и Г.С. Батеньков на сходные ситуации во время допросов реагировали по разному: один пытался доказать свое полное раскаяние и рассказать об обществе всю подноготную, в то время как другой (Батеньков) противопоставлял следствию своё  временное помрачение рассудка, незнание обстоятельств дела, роковое стечение обстоятельств и т. д. некоторая идеализация поведения Выгодовского на следствии в работах М. Богдановой и Л. Матющенко объяснятся тем, что они написаны до выхода из печати в 1975 г. 13-го тома материалов «Восстание декабристов», из которых явствует, что канцелярист Выгодовский полностью раскаивался в совершённых им действиях.

На первом же допросе он показал, что когда Иванов сообщил ему о том, что в Южное общество он не причислен, а из славянского вовсе исключён, то весьма тому обрадовался. В дальнейшем Выгодовский заявил, что по национальности является поляком и возлагает надежду на возрождение Польши. Однако связей с польскими революционерами следствие не обнаружило, так как поляки сами не доверяли мелкому канцелярскому служителю.

Роль Выгодовского в тайных обществах была признана скромной, раскаяние искренним, и он был отнесён к 7 разряду государственных преступников (один год каторги и вечное поселение в Сибири). П.Ф. Выгодовский был отправлен в Читу в феврале 1827 г., а так как своих денег у него не было, то из казны выдали 23 руб. 60 коп. на тёплые вещи и 30 руб. на дорожные расходы. 15 апреля того же года он прибыл в Читу, где год пробыл на каторге в окружении своих товарищей из Общества соединённых славян: братьев Борисовых, Горбачевского, Иванова, Тютчева и других.

По мнению известных мемуаристов (братья Бестужевы, И.Д. Якушкин, Н.В. Басаргин) эта группа выделялась демократическими убеждениями, атеизмом, радикальными настроениями, мелкими чинами в прошлом и получила название «Вологда». В отличие от неё другая группа была преимущественно аристократической, в прошлом многие из каторжников имели высокие чины, им щедро помогали родственники, к ним приезжали жёны. Многие из членов этой группы были верующими или мистически настроенными, что дало им общее название «Москва».

На каторге декабристам было отчасти легче, так как там они создали атмосферу взаимопомощи, поддерживали доступными средствами слабых духом, помогали больным, бедным и обездоленным, создали свою систему взаимного образования и обмена мнениями. В июле 1828 г. П.Ф. Выгодовский прибыл в город Нарым, где проживало тогда около 500 жителей и в котором ему пришлось провести долгих 26 лет.

Сначала его товарищем по ссылке был соратник по Обществу соединённых славян Н.О. Мозгалевский, молодой подпоручик саратовского пехотного полка, который был причислен к 8 разряду государственных преступников, лишён чинов и дворянства и выслан на 20 лет на поселение. В Нарыме он быстро освоился: сошёлся с местными жителями и благодаря содействию своего нового приятеля лекаря Виноградова нашёл себе невесту – казачку Евдокию Ларионовну Агееву. В семье у них было 8 детей, небольшое хозяйство, но, как написано в официальном документе, «претерпевал тяжёлую нужду». В связи с этим Мозгалевский стал просить перевести его в Енисейскую губернию, и в 1836 г. переселился в с. Курагинское, потом в с. Теснинское и, наконец, с 1839 г. жил в Минусинске, где и умер в 1844 г.

Понятно, что обременённому семьей и хозяйственными заботами, ведшему, по докладам администрации, «жизнь совершенно крестьянскую», Н.О. Мозгалевскому было не всегда возможно общаться с Выгодовским. На короткое время тот мог скрасить свою потребность в общении со ссыльными поляками, но их вскоре перевели в другое место. Поэтому П.Ф. Выгодовский был предоставлен в Нарыме большей частью самому себе и нашёл себе занятие в чтении, немного портняжничал, по просьбе местных жителей составлял жалобы и прошения, хлопотал об улучшении собственного положения.

По его словам, он постоянно нуждался в средствах к существованию, хотя ему, как и всем ссыльным, предоставлялась определённая сумма денег взамен солдатского пайка (4 руб. 35 3/4 коп. серебром в месяц) и крестьянская одежда. Но, получая  эту  одежду,  Выгодовский,  по  сведениям  администрации,  носил «соответствующую прежнему его званию одежду – сюртук, фуражку или картуз, так как крестьянская одежда ему не совсем удобна».

С 1835 г. он стал получать пособие в 200 руб. ежегодно и право на 15 десятин пахотной земли. Но по докладу Выгодовского ему заменили эту землю сенокосом. В Нарыме был куплен небольшой деревянный домик, где в продолжение всей ссылки бобылем (старым холостяком) и проживал этот один из самых скромных и незаметных декабристов. Тем не менее, в нарымской ссылке произошли события, которые сделали Выгодовского известным за пределами округа. На протяжении всей ссылки он вёл оживлённую переписку со многими адресатами и из писем ясно, что он был не в ладах с местной элитой. По его словам выходило, что богатые местные «живодёры» разоряют беззащитных баб и бессловесных мужиков.

В Тогурском округе «существуют четыре главные язвы: заседатели, купцы, вахтёры (приказчики хлебных магазинов – В.Б.) и кабаки. Выгодовский сравнивает местных кулаков со «слепнями и паутами, сосущими кровь у бедняков», главными из которых является династия Родюковых. Особенно он ополчился против заседателя Борейши, называя его «грабителем и насилователем», который и канцелярию свою составил «по своему образу и подобию из двух ошельмованных воришек». В губернском городе Томске, по мнению Выгодовского, действовали также «чины-хапуги, чернильные гнусы, воры и бездельники». Чиновники там «на такой поднялись промысел и спекуляцию, на какой варнаки (разбойники – В. Б.) не решаются. Эти воруют и разбойничают открыто, тогда как чиновники прячутся за буквы закона».

Выгодовский отправил в родную Подольскую губернию некоему Петру Пахутину письмо с 4 рисунками атеистического содержания – «три лика святых и одно грешника», подразумевая под последним себя. Это были своеобразные карикатуры на православие, сопровождавшиеся соответствующим текстом. Автор пытается с материалистических позиций пояснить природные явления и делает это наивно, неграмотно и грубо. Социальные явления он объясняет таким же образом: «нищие без богатых могут существовать, а богатые без нищих все бы передохли».

Такая позиция вызвала в 1848 г. интерес у жандармов, и томский губернатор сообщает 3-му отделению императорской канцелярии, что Выгодовскому указано, чтобы он не «осмеливался входить ни в какие рассуждения о предметах, до него не относящихся». В том же году он высылал из Нарыма родным 60 руб. серебром, образ и письмо, в котором высказывал сыновнее уважение матери, благословение младшему брату Пантелеймону в виде иконы и советы по устройству их жизни.

Выгодовский в течение ряда лет получал двойное денежное содержание (200 руб. в год с 1835 г. и по 50 коп. в день с 1828 г.). Когда в 1851 г. томская губернская казённая палата стала задерживать, а потом и по формальным причинам прекратила выдачу ежегодного казённого содержания, то он стал жаловаться в различные инстанции, а затем вступил в прямой конфликт с заседателем Борейшей, в результате в ноябре 1854 г. оказался в томском тюремном замке. При обыске у него было обнаружено 440 руб. денег, 3588 листов рукописей, личная библиотека и другие вещи. В 1854 г. в Нарыме было допрошено около 50 жителей, проведены обыски, но ничего предосудительного найдено и услышано не было. Главная улика на Выгодовского состояла в черновиках прошений, составленных по просьбе местных жителей.

По распоряжению губернатора Выгодовский был заключён в томский тюремный замок «за ослушание и дерзость против местного начальства при производстве следствия об употреблении им в официальной жалобе оскорбительных насчёт некоторых должностных лиц выражений». Рукописи у него были наполнены «самыми дерзкими и сумасбродными идеями о правительстве и общественных учреждениях, с превратным толкованием некоторых мест св. писания и даже основных истин христианской религии». Был приговорён томским окружным судом к наказанию плетьми, от которого освобождён по манифесту о восшествии на престол Александра II. 

Летом 1855 г. его отправили в Восточную Сибирь «с соблюдением над ним строгого наблюдения с подпискою ни под каким видом не заниматься сочинением прошений». Деньги (440 руб. с полтиной) ему вернули, а по пособию произвели перерасчёт, и, додав 28 руб. 74 коп., выплаты прекратили. По сведениям М.М. Богдановой, работавшей в центральных и местных архивах, публицистика Выгодовского, к сожалению, частью была уничтожена, а та, которая сохранилась, полна богохульств и оскорблений «особы государя», резких обличений правительства и местной власти. вся его деятельность в Нарыме, которая давала ему основной доход, заключалась в написании «прошений и ябед», и лишь на поселении в Вилюйске Выгодовский стал заниматься обучением детей грамоте. Умер он в Иркутске 12 декабря 1881 г. в приюте при польском костёле.

Итак, в Сибири произошло окончательное формирование личности декабриста Выгодовского. После своего раскаяния на следствии, когда он был рад отказаться от своих убеждений, чистосердечно признаться в противозаконных умыслах и огласить весь список причастных к тайному обществу людей, был период, когда он надеялся улучшить своё  положение в ссылке через прошение императору. Сохранилось подлинное письмо Выгодовского царю на французском языке, где он просит избавить его от голодной смерти на поселении. В дальнейшем, как мы уже убедились, голос Выгодовского-публициста крепнет, и он уже разговаривает с властями на языке А.Н. Радищева, его рукописи пестрят антицаристскими, антидворянскими и атеистическими высказываниями.

Врагом самодержавия и засилья бюрократии он становится под влиянием деспотизма местных сибирских чиновников, под воздействием нарымских крестьян и ссыльнопоселенцев, обращавшихся к нему за юридической помощью. Тем не менее, эпистолярное наследие Выгодовского в своём разоблачительном пафосе наивно и даже примитивно по содержанию и слишком экспрессивно (ругательно) по форме. В юности он был дезориентирован в вере, утерял свои крестьянские социальные корни и не упрочился в новом качестве чиновника-интеллигента. Суд, каторга и ссылка добавили ещё сумятицы в его внутренний мир, сильно повлияли на состояние его психики.

Нужно откровенно признать, что некоторые письма и обращения Выгодовского к властям прямо говорят о его умопомешательстве. Слабое и фрагментарное образование, его явное стремление избегать женского пола, невыразительная внешность, болезненность и физическая слабость – всё это говорит о предрасположенности к психическим  заболеваниям. В этой связи часто трудно отделить его размышления от бреда душевнобольного. Однако главной характеристикой этого революционного деятеля является неразборчивость в средствах достижения своих целей, выбор своей веры в зависимости от обстоятельств, то есть те качества, которые будут присущи следующему поколению революционеров-разночинцев, образно названному Ф.М. Достоевским «бесами».

7

Н.А. Кирсанов / пн / 2018-10-15 / 07:59:04


М.М. Богданова

Декабрист-крестьянин П.Ф. Выгодовский

Введение

24 декабря 1956 г. исполнилось 75 лет со дня смерти Павла Фомича Дунцова-Выгодовского - последнего из декабристов, умерших в Сибири. Памяти этой яркой и самобытной личности - единственного декабриста-крестьянина - и посвящается настоящая работа.

П.Ф. Выгодовский среди декабристов занимает особое место. Крестьянин по происхождению, он отличался наиболее демократическими взглядами.

За принадлежность к Обществу соединённых славян Выгодовский был приговорён к каторжным работам и поселению в Сибири. Трагично сложилась жизнь изгнанника. Каторга и 26 лет нарымского поселения в изоляции от внешнего мира, затем новый суд и вторичная, ещё более тяжкая, пожизненная ссылка. Вступив на путь революционной борьбы двадцатидвухлетним юношей, он провёл в тюрьмах, каторге и ссылке пятьдесят пять лет - почти всю сознательную жизнь.

П.Ф. Выгодовский отличался от дворянских революционеров не только своим крестьянским происхождением и не только необычайными даже для биографии политического изгнанника эпохи царизма обстоятельствами своей жизни. Он один из тех немногих декабристов, которые и после осуждения не сложили оружия, не сдали революционных позиций. Выгодовский в своих сибирских сочинениях с неслыханной прямотой и дерзостью выступил против обветшалых устоев самодержавно-крепостнического строя. Острым оружием сатиры он клеймил тёмное царство крепостников-помещиков, кулаков-мироедов, «чернильных гнусов» - чиновников и мракобесов - служителей церкви.

К сожалению, в исторической литературе имя декабриста оказалось почти совсем забытым. А в тех работах, где лишь попутно говориться о Выгодовском, имеется много путаницы и фактических ошибок. Одна из основных причин этого заключается в скудности дошедшего до историков материала о Выгодовском.

Скромной целью автора настоящей книги является попытка дать широкому читателю подробную биографию декабриста-крестьянина П.Ф. Дунцова-Выгодовского.

Недавно обнаруженные в сибирских архивах материалы уточняют известные ранее сведения об этом замечательном человеке. Теперь мы располагаем данными, помогающими выяснить условия последнего (иркутского) периода жизни Выгодовского, до сих пор совершенно неизвестного историкам. Эти материалы позволяют установить точную дату и место его кончины, а также ряд других моментов и обстоятельств его пребывания в Сибири.

Ознакомившись с историей жизни декабриста Выгодовского, советский читатель увидит в ней не просто печальную биографию бедняги-неудачника, преследуемого многими несчастиями, а тяжёлый жизненный путь политического изгнанника эпохи царизма, борца за дело освобождения народа, одного из непреклонных врагов деспотизма. Читатель наш многому в ней ужаснётся, о многом задумается и ещё крепче полюбит и оценит наше прекрасное настоящее как преддверие ещё более прекрасного будущего.

8

Глава I

Юношеские годы Дунцова-Выгодовского. Формирование его общественно-политических взглядов. Выгодовский член тайного Общества соединённых славян.

Пройду тысячи смертей,
тысячи препятствий пройду и
посвящу последний вздох свободе
и братскому союзу благородных славян.

Из «Клятвы» Соединённых славян

Павел Фомич Дунцов-Выгодовский родился в 1802 г. в деревне Ружичной, Подольской губернии, Проскуровского повета, в семье зажиточного русского крестьянина Тимофея Дунцова. Отец его имел «5 лошадей, 2 коровы, 16 ульев пчёл, 10 овец...» «Тётка его, Марья»... была замужем за крестьянином Шведовым, который также имел «своё состояние». Судя по этим обстоятельствам, Дунцовы и их ближайшие родственники не были бедняками. Возможно, что они сумели как-то выбиться из крепостной среды, откупиться от помещика, сколотить довольно крепкое хозяйство. Подобные примеры бывали. Можно предполагать также, что Дунцовы являлись не помещичьими, а государственными крестьянами.

Первоначальное образование П.Ф. Выгодовский получил у церковного дьячка, а потом в духовном училище села Приворотья. То обстоятельство, что Дунцовы имели материальную возможность учить своего сына в сельском духовном училище, также является показателем их относительного благосостояния и понимания пользы грамоты.

К сожалению, подробных сведений о детстве и ранней юности Выгодовского нам не удалось обнаружить. Почти полностью утрачены следы и его семьи. Известно лишь, что она была многочисленная и дружная, что у крестьянина Дунцова были ещё сыновья и дочери.

Несмотря на относительный достаток в семье, мальчику, как и всем крестьянским детям, с раннего возраста приходилось выполнять работы по хозяйству.

Записи Выгодовского, сделанные им несколько позднее, свидетельствуют о том что он на собственных плечах вынес все тяготы крестьянской жизни и с юношеских лет возненавидел угнетателей народа - помещиков и чиновников, пользовавшихся, по его словам, «не только неограниченною свободою, но и таким своевольством, которому нет ни меры, ни предела, ни примера».

Жизнь в деревне, повседневные наблюдения за беспросветным трудом односельчан очень рано открыли глаза Выгодовскому на тяжкое и бесправное положение трудового народа, на ужасы крепостничества. Не подлежит сомнению, что впечатления детства и юности повлияли на формирование его мировоззрения, способствовали развитию у него критического отношения к действительности.

Позже, говоря о «высшем сословии», Выгодовский восклицал: «Все хищные звери перед ним ничто и, если ты дворянин, то всегда будешь во всём прав».

В 1819 г. семнадцатилетний Павел Выгодовский, носивший тогда ещё фамилию своего отца - Дунцова, покидает родной дом, скрываясь от родителей. Нам совершенно неизвестны причины, побудившие Выгодовского к этому. Можно только предположить, что пытливому и полному энергии юноше стало тесно в деревенской глуши, что он стремился к дальнейшему образованию.

Возможно, что это было сделано и не без постороннего влияния, тем более, что вскоре он попал в цепкие лапы «отцов»-иезуитов, ксендзов «тринитарского закона». Это были агенты одного из наиболее активных монашеских орденов католической церкви, оживившей с конца XVIII века свою деятельность в России и особенно на её западных окраинах.

Общая программа тринитариев (от франц. слова la Trinite - троица. - М.Б.) мало чем отличалась от программы других иезуитских организаций. Все они являлись проповедниками догматов католицизма и с этой целью в специально организованных школах готовили из молодых людей своих последователей. «Святые отцы» завербовали крестьянского паренька в свою богословскую школу, находившуюся в местечке Теофильполе. Здесь, писал Выгодовский, «науки преподаваемы мне были обыкновенным классическим порядком».

Пребывание юноши в богословской школе было кратковременным. Среди бумаг, приложенных к его следственному делу, есть школьная ведомость - табель на латинском языке - датированная 1819 г., под названием Documentum Diligentiit Discipulor Classis Tertis Schole publicel Teofilpolensis (т.е. «Свидетельство об успеваемости учеников 3-го класса Теофильпольского народного училища» - М.Б.).

В этом табеле - на грубой синей бумаге, небрежно разграфленной в клетку, от руки фамилия «Paulus Wygodowski» значится первой. «Документ» этот без печати и подписей учителей школы, видимо, является копией, сделанной, судя по почерку, самим Выгодовским.

Затем ученик тринитарской школы очутился «при делах» профессора Мацея Хенциского, причём родители Выгодовского, видимо, уже знали, что сын служил там. На этом, вероятно, и закончилось «классическое» образование Павла Фомича.

Что представлял собою профессор и какова была его деятельность, неизвестно. Можно лишь предполагать, что он являлся членом ордена иезуитов, был учёным схоластом и сыграл не последнюю роль в формировании взглядов Выгодовского. Юноша довольно способный и толковый, неплохо знавший латинский и польский языки, он, вероятно, работал у профессора в качестве секретаря.

Далее началась служба: сначала - писцом земского суда в городе Ровно, а затем - в канцелярии волынского губернатора в Житомире, куда он был переведён «по способностям». В эти учреждения он и явился под именем польского дворянина Выгодовского, которое присвоил себе на основании документов, где-то раздобытых им, возможно, при помощи тех же ксендзов. Эти дворянские бумаги дали возможность крестьянину Дунцову устроиться на казённую должность, на что крестьяне тогда не имели права.

В «формулярном списке» Выгодовского, выданном волынским губернатором, сказано, что он «из дворян», «крепостных крестьян не имеет», «в походах против неприятеля и в самих сражениях не был», «под судом и в штрафах не бывал», «к повышению чина достоин».

В аттестате за подписью губернатора написано: «канцелярист Выгодовский... оказывал усердие и прилежание... при весьма похвальном поведении и... исполнял возлагаемые на него обязанности с успехом и рачительностью».

Эти качества очень скоро выделили Выгодовского из среды других канцелярских писцов. Не прошло и года службы, как его направляют в командировку по губернии «за истребованием сведений о суконных фабриках и обо всех заводах, по врученным ему по формам ведомостей». Выгодовскому был выдан документ, в котором предписывалось «заставить содержателей фабрик и заводов к составлению по форме ведомостей, нужных министерству финансов». Казённая бумага заканчивалась весьма безоговорочно: «Строжайше предписывается под проезд его - Выгодовского - давать от селения до селения по одной троеконной подводе, без малейшего задержания». Нетрудно понять, что предъявитель документа был облечён солидными полномочиями начальства. Это был не просто «писец» вроде Акакия Акакиевича Башмачкина (из гоголевской «Шинели»), а представитель уездной власти, который выполнял определённое задание «со знанием канцелярского порядка», как сказано о Выгодовском в аттестате от ровенского суда.

Дошедшие до нас материалы о службе Выгодовского свидетельствуют о том, что ему приходилось выполнять и ряд других поручений.

Так, в 1823 г. он вёл делопроизводство по поводу казённых недоимок по Волынской губернии, в следующем году был командирован по делам рекрутского набора и т. п.

Служба канцеляристом и разъезды по губернии позволили Выгодовскому познакомиться с провинциальным чиновничьим миром, с рутинным характером всего губернского управления. Даже спустя много лет, находясь в Сибири, Выгодовский не мог без гнева и отвращения вспомнить о наблюдаемых им в молодости вопиющих беззакониях, творимых крупными и мелкими чиновниками, об их алчности и наглом произволе. Называя присутственные места «воровскими притонами», а чиновное начальство «разбойничьими атаманами», он писал: «И каких мерзостей, сумасбродств и беззаконий не делается в России всеми штатами, чинами и прохвостами, и всё по указу его императорского величества».

Находясь на службе, Выгодовский упорно продолжал своё самообразование. По его собственным словам, он много занимался чтением книг. К этому времени относятся и дошедшие до нас его ранние литературные опыты. Ещё отрывочные и незрелые, его произведения в какой-то степени дают представление о духовном мире автора. В них Выгодовский рассуждает о цели жизни, о моральном долге перед обществом. Он пишет, что готов служить «истинному благу» и «общественной пользе».

Из интимных бумаг Выгодовского следует отметить черновики его писем к двум неизвестным лицам. Первое из них обращено «К моему О...» В нём Выгодовский выражает сыновнее чувство, нежную привязанность и глубокую признательность за опеку над ним «в молодости». Он называет своего адресата «дрожайшим род.» (родителем?) и просит этого человека позаботиться о своих братьях и сёстрах, участь которых его беспокоит и тревожит. Судя по зачёркнутому в начале письма обращению «К моему О», оно адресовано, если не к родному отцу, то, может быть, - к опекуну, заменившему родителей юноше, вступающему в самостоятельную жизнь. Выгодовский пишет как сын, исполненный нежнейшей любви и благодарности «за дачу воспитания отличнейшего по моему состоянию».

Что касается второго черновика, то это - единственное его обращение к женщине, дошедшее до нас, единственный штрих его сугубо личной жизни в период, предшествовавший событиям 1825 года. Письмо написано довольно дерзко. Убедившись в «непостоянстве» своей знакомой, Выгодовский заявляет ей: «...был бы я весьма несчастлив, если бы с Вами весь век мой в горестях и непрестанных печалях жить стал. Теперь время отдать моё сердце, кому по судьбе случится, конечно, уж не Вам; сие пишу не шутя... на сие не ответствуйте... прощайте, верьте, что остаюсь Вами весьма недоволен». Он добавляет далее: «Последний разговор Ваш произвёл во мне несносную скуку и отогнал от моего сердца все желания с Вами по-прежнему часто видеться. Природная склонность заставляет Вас ненавидеть». Письмо позволяет думать, что в ранней молодости у Выгодовского был неудачный роман, закончившийся горьким разочарованием.

Вполне возможно, что П.Ф. Выгодовский так бы и остался до конца своих дней скромным чиновником, если бы случай не свёл его с представителями передовой части русской молодёжи того времени, с членами тайного революционного общества декабристов. Встречи и связи с ними явились важнейшими событиями для молодого Выгодовского. Он попал в другую общественную среду; это расширило и в корне изменило прежний круг его занятий, а вскоре совершенно по-иному определило весь его жизненный и политический путь.

Поэтому мы считаем необходимым в общих чертах познакомить читателя с тайным обществом, к которому присоединился Выгодовский.

Наиболее исчерпывающие сведения об этой декабристской организации имеются в книге М.В. Нечкиной «Движение декабристов».

В данной монографии представлена история возникновения и развития тайного Общества соединённых славян, идеологические и тактические основы его деятельности.

На основании документальных данных проф. Нечкиной сделаны обобщающие выводы относительно характера, значения и места этой политической организации в движении дворянских революционеров 20-х годов XIX века. Отсылаем читателей к монографии М.В. Нечкиной.

*  *  *

В 1823 году на юге России братьями Борисовыми и Ю. Люблинским было основано тайное Общество соединённых славян.

По своему социальному составу оно существенно отличалось от Северной и Южной декабристских организаций: за исключением обедневшего барона Соловьёва, в среде «славян» не было титулованных аристократов. В основном Общество состояло из младших офицеров воинских частей, расположенных на Украине. Это была молодёжь, вышедшая из среды мелкопоместного обедневшего дворянства, чиновничества и, частично, разночинцев.

Они близко стояли к солдатской массе, лучше знали повседневный быт и нужды солдат, общались с ними больше, чем высший командный состав. Но от широких народных масс «славяне» были далеки, являясь дворянскими революционерами. Это объяснялось классовой ограниченностью, присущей всем общественно-политическим деятелям первого периода русского освободительного движения.

При всём их демократизме, декабристы, в том числе и славяне, не могли быть иными, так как историческая обстановка, в которой они жили, ещё не выдвинула сил, которые способствовали бы развитию идеологии и тактики народной революции.

Главной целью борьбы тайного Общества славян, как и других декабристских организаций, было революционное освобождение народа от цепей самодержавия и крепостничества. «Причина, побудившая нас к делу, - говорил один из основателей общества - А. Борисов, - угнетение народа». «Славяне» мыслили о революционных преобразованиях не только внутри России, но и в других славянских странах.

Основной политической программы Общества соединённых славян был федеративный республиканский союз всех славянских народов, который должен быть создан по принципу национального самоопределения. Для того времени эта идея была безусловно смелой.

«...Освобождение всех славянских племён от самовластия, уничтожение существующей между некоторыми из них национальной ненависти и соединение всех обитаемых ими земель Федеративным Союзом», - вот в чём, по словам одного из руководителей общества «славян» - И.И. Горбачевского, состояли их политические установки. Однако всё это было, как отмечали сами «славяне», целью весьма отдалённой.

Необходимо отметить, что в вопросах революционной борьбы славяне придерживались иной тактики, чем другие декабристы. Как известно, члены Северного и Южного обществ считали единственным путём революционного преобразования общества тактику военной революции.

«Славяне» же высказывали мысли о целесообразности опоры на народ. «В народе искали они помощи, без которой всякое изменение непрочно». Они признавали народ «всемощным двигателем в политическом мире». По выражению Петра Борисова, «славяне... питали любовь к народодержавию». Они считали себя «противниками военных революций», называя их «не колыбелью, а гробом свободы, именем коей они совершаются».

Но всё это были большей частью отвлечённые высказывания и размышления. На деле же у «славян», как и у других декабристов, не было никакого практического плана массового народного восстания.

Общество славян имело «неясные организационные формы», его устав и программа ещё не были уточнены. Но тем не менее это объединение представляло из себя довольно сплочённый коллектив.

Это особенно сказалось в ответственный период - во время подготовки к вооружённому восстанию на юге. «Славяне» проявили тогда революционную спайку. Они стремились к поддержанию строгой дисциплины в своих рядах, к чёткому выполнению приказов руководителей. «Славяне» давали торжественную клятву держаться всем вместе, не выходить в отставку, даже не переходить из своих воинских частей в другие и т. д. При вступлении в Общество они принимали присягу и давали клятву не разглашать тайну существования общества, беспрекословно выполнять устав организации и служить её целям. «Славяне» клялись на оружии, которое в письмах и документах символически изображалось ими в виде простого солдатского штыка.

Вот некоторые параграфы основного документа так называемых «Правил» тайного Общества соединённых славян. Текст его находится в следственном деле Выгодовского и опубликован М.В. Нечкиной.

«Не надейся ни на кого, кроме твоих друзей и своего оружия».

«друзья тебе помогут, оружие тебя защитит...»

«Не желай иметь раба, когда сам рабом быть не хочешь»... (В тексте Правил «славян» слова «оружие» не было. Его заменял знак, изображающий штык. - М.Б.).

Революционным содержанием и подлинным демократизмом проникнут лозунг параграфа 10, призывающий бороться за «разрушение всех предрассудков, а наиболее до разности состояния касающихся».

Это очень существенное положение для понимания социально-политической платформы «славян» - их требований установить справедливый общественный строй, при котором не должно быть огромного богатства - «избытка» одних наряду с нищетой других; не должно быть и угнетения слабых сильными, неимущих имущими.

Интересно, что, кроме перечисления этических норм поведения человека и правил морали, которыми изобилует славянский «катехизис», там встречаются параграфы, где говорится о необходимости коллективного объединения и взаимозащиты членов общества. Фигурируют боевые, воинственные, революционные лозунги и символы, например, солдатское «оружие» с его угрожающим «остриём», карающим нарушителя священной клятвы, изменника своей тайной организации.

В «Клятве» славян можно прочитать: «Пройду тысячи смертей, тысячи препятствий, пройду и посвящу последний вздох свободе и братскому союзу благородных славян. Если же сию клятву нарушу, то пусть сие оружие обратится остриём в сердце моё и наполнит оное адскими мучениями».

Приводимые выше документы показывают, что тактика Славянского общества была проникнута духом коллективизма и наступательных действий. Недаром автор «Записок» о Славянском союзе И.И. Горбачевский, подчёркивает «отпечаток какой-то воинственности», присущей этой организации.

Знаменательно, что именно среди «славян» Южное общество декабристов нашло пылких и решительных людей, молодых энтузиастов, готовых на цареубийство по первому приказанию своих руководителей. В эту «Cohorte perdue» (Когорту обречённых) добровольно записались 15 человек (Спиридов, братья Борисовы, Горбачевский, Кузьмин, Тютчев и другие члены Славянского общества).

Другими ведущими лозунгами программного документа Общества славян были лозунги равенства, братства и дружбы народов во имя общего мирного процветания, на основе свободного труда, развития земледелия, ремёсел, наук и искусства. Уважение «к хорошим обычаям других народов» являлось также одним из основных требований.

Как известно, декабристы первые в истории русского освободительного движения поставили вопрос о его связях с международным революционным движением. Как мы уже указывали, у «славян» впервые возникла мысль о федеративном объединении всех славянских народов, а члены Южного общества выдвинули идею революционного союза России с Польшей. Именно они призывали не только восстановить национальную независимость этой страны, но и создать новую демократическую Польшу.

Между декабристами и Польским тайным патриотическим обществом существовала переписка по ряду принципиальных вопросов, например по вопросу революционной тактики.

«Славяне» пытались привлечь польских патриотов к участию в объединённой борьбе. Они даже набросали план выступления, в котором было предусмотрено установить предварительную связь с представителями мелкой шляхты (польского дворянства), проживавшей на Украине и в пограничных с Польшей районах. «Славяне» предполагали наладить непосредственный контакт с польскими прогрессивными кругами через членов своего общества - поляков по происхождению. Правда, для осуществления этого плана почти ничего конкретного сделано не было, но самый факт подобных попыток свидетельствует о стремлении декабристов-«славян» выступить единым фронтом с поляками.

Члены общества давали клятвенное обещание действовать и погибнуть вместе за общее дело. По словам М.В. Нечкиной, это «замечательная деталь вопроса о русско-польском революционном союзе».

Уже после того, как было запрещено принимать поляков в тайное общество декабристов, Борисов, отсылая их к руководителям польской тайной организации, продолжал привлекать к восстанию юнкеров и офицеров - поляков по рождению.

В период подготовки и в момент восстания Черниговского полка Славянская управа как самостоятельная единица, входившая в Южное общество декабристов, проявляла активную деятельность, готовя воинские части к выступлению по первому приказу руководителей. Декабристы-«славяне» совещались между собой по ряду тактических вопросов восстания и вырабатывали план наступательных действий. Они держали друг друга в курсе происходивших событий. Офицеры докладывали начальству, что подчинённые им солдаты готовы к борьбе.

Проникнутые революционным энтузиазмом, верные своим антифеодальным, республиканским принципам, «славяне» являлись значительной силой в Южном обществе. Они доказали это и своей пламенной агитацией среди солдат, и героическими действиями, предпринятыми для освобождения из-под ареста батальонного командира Черниговского полка С. Муравьёва-Апостола, и добровольным вызовом на совершение акта цареубийства. Не их вина, что наиболее подготовленным ими, революционно настроенным воинским частям, как и Славянскому обществу в целом, не довелось принять непосредственного участия в восстании славного Черниговского полка.

«Славяне» не разделили с ними тяжёлую участь на поле боя, но в общем движении декабристов Славянское общество заняло вполне заслуженное и достойное место.

9

*  *  *

Став канцеляристом, Выгодовский познакомился в Житомире с мелким чиновником И.И. Ивановым, а через него - с группой офицеров 8-й артиллерийской бригады - членами тайного Общества соединённых славян.

В дальнейшем Выгодовскому стали знакомы многие офицеры этой бригады и пехотных полков, приезжавшие в Житомир и посещавшие Иванова, у которого и он часто бывал. Это - П.И. Борисов, Я.М. Андреевич, В.А. Бечаснов, И.И. Горбачевский, И.В. Киреев, А.И. Тютчев и другие. Упоминал Выгодовский также имя «штатского шляхтича» Ю.К. Люблинского и отставного поручика Н. Красницкого. Все они в своих показаниях подтверждали своё знакомство с ним.

Большинство «славян» было проникнуто религиозным скептицизмом и атеизмом. Они отвергали «катехизис» Сергея Муравьёва как метод агитации среди солдат, полагая, что религиозные обряды и евангельские тексты не могут воздействовать на трезвый ум крестьянина, ибо русский народ критически и даже иронически относится к установкам церкви. При аресте секретаря Славянского общества И. Иванова в его бумагах были найдены «богопротивные и в трепет приводящие мысли стихи и записки» (как писал о них какой-то царский жандарм). Эти бумаги были изъяты из его «дела» и уничтожены по личному распоряжению Николая I.

Царь был напуган не зря: смелые антирелигиозные идеи у подобных «дерзких реформаторов» (как называл Николай I некоторых декабристов и, особенно, «славян») сочетались у них с идеями отрицания отжившего социально-политического строя.

До нас дошла переписка Выгодовского с П. Борисовым, относящаяся к 1825 г. Письма написаны незадолго до восстания декабристов. На их страницах друзья рассуждают о «добродетели и суетности мира», о возвышенных чувствах, «общественной пользе», усовершенствовании в «священных правилах истинной морали» и тому подобных волнующих их вопросах. Высшим критерием их оценки поведения человека является принцип общественного блага.

В этой дружеской переписке заметно преобладание философских размышлений над личными чувствами. В ней также видно влияние писателей-просветителей XVIII  века (Вольтера, Гельвеция, Гольбаха и др.). Письма друзей проникнуты материализмом и атеизмом, которые были присущи известной части русской молодёжи 20-х годов XIX в. Яркими представителями этого материализма, кроме братьев Борисовых и Выгодовского, являлись декабристы И.Д. Якушкин, Н.А. Крюков, А.П. Барятинский, И.И. Иванов и др.

Датируя свои письма, «славяне» оперируют терминологией революционной Франции, пользуясь календарём, установленным конвентом и действовавшим в период 1793-1805 гг. Они употребляют такие названия месяцев года, как «прериаль», «мессидор», «термидор» и т. д.

П.И. Борисов называет в своих письмах Выгодовского «любезным другом» и, подписываясь «Ваш до гроба», говорит, что ему «приятно сблизится с человеком, умеющим ценить добродетель и чувствующим пользу, проистекающую от света истины». Из этого видно, что Борисов ценил Выгодовского как единомышленника, разделявшего его философское мировоззрение.

В письмах упоминаются имена других членов тайного Общества соединённых славян (Люблинского, Тютчева, Бечаснова); к одному письму есть приписка Горбачевского.

Цитируемые здесь письма характеризуют Выгодовского как человека, которому друзья, члены Общества, доверяли свои думы и чувства; к нему обращались за содействием, давали деловые поручения, считая его идейно близким себе. Так, в одном из писем Пётр Борисов выражает Выгодовскому благодарность «за рвение помочь... бедному страдальцу Л.» (безусловно, Юлиану Люблинскому. - М.Б.). Борисов просит его узнать в официальных инстанциях о ходе дела и о резолюции начальства на «представление», касающееся Люблинского, против которого «здешние католические священники ужасно вооружены... Вы, конечно, спросите: за что? Смейтесь.» Борисов поясняет: «Л. здесь три года и не был на исповеди». Очевидно, против Люблинского было возбуждено дело «О нерадении к религии», и это грозило ему большими неприятностями, как человеку, находившемуся под надзором полиции и высланному из Польши за участие в революционном кружке.

Друзья стремились как-то уладить дело и обращались к Выгодовскому. Поскольку он служил в губернаторской канцелярии и через его руки проходила вся официальная переписка по Волынской губернии, он мог в какой-то мере оказать содействие Люблинскому.

Что же представлял из себя в то время Выгодовский?

Перед нами молодой человек - выходец из крестьянской семьи, но ещё в годы отрочества оторванный от деревни. Получив начальное образование в иезуитской школе, он, будучи сыном крестьянина, не имел возможности учиться дальше. Свои знания он повышал лишь путём самообразования.

Между тем другие декабристы, особенно члены Северного и Южного обществ, в большинстве принадлежавшие к обеспеченным дворянским семьям, имели возможность заниматься у профессоров, посещать лекции в университетах, пользовались богатейшими фамильными библиотеками.

Молодой Выгодовский любил философствовать, размышлять о моральном долге - личном и общественном. В его бумагах на русском и польском языках, отобранных у него при аресте, встречаются напыщенные рассуждения об обязанностях сына к отцу, а также о высоком долге судьи: «Непристойно судье быть в то же время притеснителем правосудия, и тогда только наказывать он может, когда обвинённый сознался...»

Дружба с Ивановым, Борисовыми, в кругу которых царило вольтерьянство и дух материалистической философии, оказала благотворное влияние на воспитанника иезуитской школы.

Конечно, у Выгодовского не могло быть тогда более или менее стройного философского мировоззрения. Но из переписки его с П. Борисовым видно, что он не предавался бесплодному созерцательному философствованию, а делал попытки выработать твёрдые убеждения в призрачности потустороннего мира и «райского блаженства», которым трезво противопоставлял реальность земного существования, человеческие взаимоотношения - любовь, дружбу, товарищеский союз.

Летом 1825 г. Выгодовский был принят Ивановым в тайное Общество соединённых славян. Ему был прочитан Устав и дан «с оного список», с которого он сделал собственноручно две копии «Правил» Славянского общества; один список Иванов отправил П. Борисову, а другой Выгодовский оставил себе «для сведения».

Можно думать, что не один Иванов, а целая группа товарищей готовила его к вступлению в свою организацию. Не случайно Выгодовский говорил, что тексты «Правил» и «Клятвы» «славян» ему читали друзья.

Из показаний Выгодовского видно, что, не будучи осведомлён о всех подробностях, связанных с историей деятельности Славянской организации, он разбирался в основных её целях и текущих делах. Выгодовский подтвердил, что намерением общества было - «соединить все славянские народы»... Он дал «письменное клятвенное обещание во всём Обществу содействовать».

Выгодовский отрицал своё присутствие на объединённых собраниях «славян» и «южан» в Лещинском лагере войск 3-го пехотного корпуса в августе 1825 года. Но обо всём, что там происходило в знаменательные дни слияния Славянского общества декабристов с Южным, Выгодовский узнавал от своего приятеля Иванова. Тот, по словам Выгодовского, неоднократно отлучался из города в офицерские лагерные палатки к своим друзьям - П. Борисову, Кирееву, Андреевичу и другим.

Квартира бывшего секретаря Славянского общества Иванова в Житомире являлась своего рода штабом, куда приходила вся важнейшая информация о развёртывавшихся событиях. Вокруг Иванова собирались члены Славянской управы, приезжавшие тогда в Житомир. В канун восстания Черниговского полка (декабрь 1825 г.) здесь побывали Я. Андреевич, А. Борисов и другие.

На одном из последних собраний, когда стало известно о том, что Общество уже открыто правительством и начались аресты его участников, Иванов призывал товарищей не сдаваться без вооружённого сопротивления, а А. Борисов потребовал от всех присутствовавших подписки на верность общему делу. На этом собрании, кроме Иванова, Веденяпина и Киреева, были ещё «некоторые другие», имена которых следствием не установлены.

Можно предположить, что и Выгодовский, давший письменную клятву на верность тайному обществу, часто бывавший на квартире у Иванова, присутствовал на некоторых из этих решающих совещаний. Во всяком случае, дружба и близость с Ивановым - самым видным из «славян», живущих в Житомире, не могла не отразиться на осведомлённости Выгодовского о положении дел в Славянском и Южном обществах в 1825 г. На следствии Выгодовский намеренно скупо говорил о встречах в Житомире, о своих знакомствах и связях с другими членами Славянской организации.

Выгодовский собственноручно переписал «Герб», «Правила» и «Клятву» «славян», данные ему Ивановым. Он тщательно нарисовал чернилами герб Славянской организации, написав под рисунками начальные буквы Г. Ж. П. Ф. В., что означало (как расшифровывает заметка карандашом на полях) - «Город Житомир, Павел Фомич Выгодовский».

*  *  *

При слиянии Славянского общества декабристов с Южным (сентябрь 1825 г.) Выгодовский не был принят в их объединённую организацию. Одной из главных причин этого явилось то, что в декабристской среде Выгодовского считали поляком (документы свидетельствуют о том, что Выгодовский сам выдавал себя за поляка). Выше уже упоминалось, что Бестужев-Рюмин предлагал отсылать лиц польского происхождения к руководителям польского тайного общества для усиления их организации.

Кроме того, как писал Выгодовский, - «южане», ярые сторонники чисто военной революции, отрицательно относились к приёму в Общество «штатских», считая, что «оному принадлежат токмо военные».

По тем же соображениям не был принят в новую объединённую организацию и настоящий поляк - Ю.К. Люблинский, являвшийся также гражданским лицом. Подобная тактика руководителей Южного общества объясняется их дворянской ограниченностью.

Итак, вступив в члены Славянского общества накануне объединения его с Южным, Выгодовский оказался вскоре же формально вне декабристских организаций.

Сразу после разгрома восстания 14 декабря в Петербурге и 29 декабря - 3 января - на юге России (Черниговский полк) царь дал «высочайшее повеление» об аресте лиц, причастных к делу о злоумышленных обществах. Получил подобное предписание и волынский губернатор. Военный министр приказал ему: «арестовать Павла Выгодовского, служащего секретарём при Вашем превосходительстве... и прислать... сколько возможно поспешнее - в Санкт-Петербург, прямо к его величеству под строгим присмотром».

Напуганный грозными событиями, губернатор во «всеподданнейшем» рапорте доносил Николаю I, что он «имеет счастье... представить Павла Выгодовского, с отысканными при нём бумагами, особо запечатанными, под арестом Житомирской полиции, квартального надзирателя... и двух внутренней стражи жандармов... в обеспечение от побега личности».

Тот же волынский губернатор в феврале 1826 г. «секретно» доносил военному министру следующее: «Служащий в канцелярии моей писцом Павел Выгодовский отправлен уже под строжайшим арестом в Санкт-Петербург, прямо к его императорскому величеству». Вместе с ним были отправлены «какие-то правила к их секте» (т. е. «Правила» Общества соединённых славян. - М.Б.).

Мы не знаем подробностей следования Выгодовского из Житомира в северную столицу, где он, вероятно, раньше никогда не бывал, но сохранились любопытные документы, которые рассказывают, что «злодеев-злоумышленников» везли в Петербург, в обстановке суеты и спешки, с молниеносной быстротой, на фельдъегерских тройках, загоняя лошадей, избивая ямщиков, не давая передохнуть путникам дорогой.

В собрании секретных приказов «об аресте и вытребовании в Санкт-Петербург разных лиц, прикосновенных к делу о злоумышленных обществах», имеются сотни предписаний военного министра и других высших чинов на имя губернаторов различных областей необъятной Российской империи «об отыскании»... того или иного «преступника», имя которого стало известно правительству.

Есть там и ряд документов, касающихся поимки Выгодовского. Приказ волынскому губернатору об его аресте был дан в Петербурге 15 февраля 1826 г., в Житомире его получили 19 февраля, а 26 февраля Выгодовского уже доставили в Петербург.

По высочайшему повелению его поместили «на Главной гауптвахте», откуда он был затем переведён в Петропавловскую крепость. «Каменные мешки» - казематы крепости - в те дни в связи с декабрьскими событиями были до отказа переполнены арестованными...

Комендант крепости генерал Сукин не успевал принимать и распределять вновь и вновь прибывающих к нему «злоумышленников». Он перемещал узников, уплотнял камеры, занимал для арестованных различные подсобные помещения и даже офицерские квартиры крепости.

3 марта 1826 г. Сукин доносил военному министру, что «канцелярист Выгодовский посажен в арестантский каземат № 2, в бастионе императрицы Анны Иоанновны». (Впоследствии декабрист был переведён «в покой» № 36 - Невской куртины). Тогда же был привезён в военное министерство и тюк с бумагами, принадлежавшими Выгодовскому.

Известно, что Николай I допрашивал лично почти всех арестованных декабристов и, направляя их в Петропавловскую крепость, давал на каждого собственноручную записку с указанием режима содержания данного арестанта. В «реестре» царских записок, составленном комендантом крепости Сукиным, имя Выгодовского отсутствует. Очевидно, «монарх» не пожелал снизойти до того, чтобы самому чинить допрос какому-то «писцу» и передал его своим подручным.

На допросе Выгодовский заявил: «...вольнодумческие и либеральные мысли прильпнули ко мне в недавнем времени, частью - от чтения, а частью - при... вступлении мною в Тайное Общество, от соучастников оного... коих полны были их разговоры». При этом он замечал, что все эти лица упрекали царя Александра I «в покровительстве иностранцев».

Это показание интересно тем, что одним из источников своего вольномыслия Выгодовский называет книги, указывая при этом, что его политические убеждения сложились совсем недавно. С литературой, которая могла внушить ему свободный образ мыслей, он успел познакомиться за короткое время. Конечно, свободолюбивые идеи Выгодовский не мог почерпнуть в схоластической иезуитской школе. Этому помогло его сближение с Ивановым, Борисовыми и другими членами тайного Общества соединённых славян.

Возможно также, что и до встречи с ним Выгодовский был уже знаком с некоторыми сочинениями просветителей-энциклопедистов XVIII века. Их произведения были распространены в России в 20-30-х годах XIX в., и молодёжь жадно их поглощала. Но кто влиял на развитие политических взглядов Выгодовского до его знакомства с Ивановым и Борисовыми - неизвестно.

Вступив в их союз, он стал интенсивно пополнять свои знания в области философии и политики. Молодому Выгодовскому было известно произведение писателя-революционера Радищева «Путешествие из Петербурга в Москву», которое декабристы Бестужев и Кюхельбекер называли источником своего свободомыслия.

Ценно также высказывание Выгодовского о патриотизме «славян», возмущавшихся засилием иностранцев в родной стране. Декабрист разделял их стремление бороться за народное благо и верил, что эта борьба принесёт благодатные плоды, если не сейчас, то в будущем. Так, например, он говорил, что согласился стать участником «...благородного их намерения, могущего когда-либо принести счастье народам».

От Иванова Выгодовскому стало известно о том, «что Южное общество имело намерение в августе сего 1826 года восстать противу... государя... и ниспровергнуть существующее правление», и что Славянское общество «присовокупилось к Южному».

На один из самых основных вопросов следствия, которому правительство придавало особое значение, - на вопрос о цареубийстве Выгодовский смело отвечал: «Я несумненно полагал, что таковое насильственное предприятие могло нанести... государю какой-нибудь удар или лишить и жизни». На очной ставке и Ивановым Выгодовский подтвердил свои показания о том, что именно «слышал» от Иванова о тайных обществах вообще и о Славянском - в частности. Иванов с показаниями Выгодовского согласился.

Таким образом, Выгодовский был осведомлён о том, что «славяне» вовсе не одиноки, что по России распространён ряд тайных политических обществ. Ему были известны и такие подробности, как то, что Бестужев-Рюмин является «посредником между Думами и Южным обществом, возникшим в 3-м пехотном корпусе».

Интересно, что в ответах следственной комиссии Выгодовский обходит молчанием вопрос о федеративно-республиканских идеях Славянской организации и о том, что он их разделяет. Это можно объяснить тем, что из соображений осторожности он намеренно скрывал от правительства столь опасный программный тезис. Впрочем, на следствии ему и не задавали вопроса о его республиканских взглядах. Но трудно предположить, чтобы человек, которого такие республиканцы, как П. Борисов и И. Иванов, считали другом-единомышленником и говорили с ним «всегда откровенно», не стоял бы на тех же республиканских позициях, что и они.

Недаром же Выгодовский хранил у себя «для сведения» экземпляры переписанного им списка «Правил» «славян», где сказано о нетерпимости «духа рабства», о бодром «духе вольности», о «падении гордости тиранства», наконец, - о «богине просвещения», возведённой на трон вместо тирана. Не случайно давал Выгодовский и клятву на верность целям «благородных славян».

Он открыто заявлял следователю о том, что по национальности является поляком, симпатизирует освободительной борьбе польского народа. «Увлекаясь наиболее мыслями, что ежели природное российское дворянство волнуется противу правления, от веков свыше России данного, то я, яко поляк, безгешно могу к тому принадлежать, тем более, что сей случай может когда-либо привесть в первоначальное положение упадшую Польшу, которую любить я поставлял для себя ненарушимым долгом». Он не скрывал, что возлагает надежду на возможность национального возрождения Польши.

Откровенный польский патриотизм Выгодовского отчасти объясняется своеобразным воспитанием его в католической школе, которая наложила на его политические убеждения печать польской ориентации. Он стоял за прогрессивное стремление угнетённой русским царизмом Польши к объединению с другими славянскими народами.

Ввиду того, что в бумагах Выгодовского оказались документы о якобы его польском происхождении, следственная комиссия особенно заинтересовалась им как «поляком», она пыталась обнаружить улики о его связях с польским тайным обществом, но ничего не добилась. Да, очевидно, их и не было. Едва ли Выгодовский мог иметь обширные знакомства среди польской шляхты, проживавшей на Волыни и в Подолии. Для поляков этот мелкий русский чиновник был попросту чужим. Лица же типа Мацея Хенциского, в окружении которых жил Выгодовский в годы юности, не могли принадлежать к прогрессивным слоям польского общества. Скорее это были далёкие от современной жизни начётчики-схоласты.

Во время следствия по делу декабристов Выгодовского неоднократно допрашивали о его знакомстве с поляками и «лицами польского происхождения», привлечёнными к суду. И, наоборот, многих из них спрашивали о степени участия в тайном обществе Выгодовского.

Правительство «прощупывало» и рядовых участников заговора. Его интересовали подробности взаимоотношений между русскими и польскими тайными организациями. Так, например, Выгодовскому, Люблинскому и другим членам Общества славян задавали вопросы относительно «Общества тамплиеров» - одной из тайных польских политических организаций, носившей название средневекового рыцарского ордена крестоносцев. Оказалось, что Выгодовский и его товарищи ничего не знали о «тамплиерах».

Знаменательно то, что и среди членов тайного Общества славян Выгодовский слыл за поляка; так, например, Бечаснов в своих показаниях на вопрос о знакомстве с поляками отвечал, что он «знал в Житомире Павла Выгодовского». Горбачевский также называл Выгодовского поляком. Даже в казённых документах и в официальной переписке высшие правительственные чиновники и в дальнейшем продолжали считать его поляком, хотя ещё в 1826 г. правительство получило из Варшавы точные сведения о том, что Выгодовский является на самом деле вовсе не польским дворянином, а сыном русского крестьянина Дунцова. На это самозванство Выгодовского правительство смотрело как-то безразлично и не привлекало его к ответственности за незаконное присвоение дворянского достоинства, герба и прочих атрибутов привилегированного сословия. Узнав, что он «крестьянский сын», власти церемонились с ним ещё меньше, чем с другими его соизгнанниками-дворянами.

В бумагах Выгодовского, доставленных из Житомира в Петербург, было обнаружено несколько черновиков на польском языке, среди которых было нечто вроде «проекта наставления... комедийствовать при допросах», как определил их член верховного уголовного суда сенатор Дивов, разбиравший тюк с бумагами Выгодовского. Очевидно, имелась в виду переписка Выгодовского с друзьями и товарищами по тайному обществу. При этом упоминались какая-то «верная особа, тайна и рок» и наконец следовал текст клятвенного обещания: «...Никогда не служить никакой воюющей державе... ни в малейшей вещи не сознаваться»... «Объявляю, что не буду отвечать на вопросы N и проч.» Кто скрывается под этим инициалом, установить не удалось.

Невзирая на «подозрительное» содержание этих черновиков, их автора Выгодовского не допрашивали по существу смысла его загадочного «Наставления» и «Клятвенного обещания». В следственном деле декабриста эти бумаги не фигурируют как материал допросов и показаний подсудимого.

На положении узника Выгодовский держался с достоинством: не впадал в панику, не распускался физически и морально, не писал царю и его тюремщикам покаянные письма. Он не выпрашивал снисхождения, не вымаливал прощения и не оправдывал себя - он просто признавался виновным перед законом.

Называя свою вину «злом» и «опасностью», Выгодовский в то же время считал намерения единомышленников «славян» «благородными» и принадлежать к таковым «полагал безгрешным». Он говорил, что цели Славянского общества были направлены к тому, чтобы «принести счастье народам». По отношению к товарищам-узникам Выгодовский вёл себя честно и порядочно: никого не оговаривал, никого из арестованных по общему делу не обвинял в том, что является несчастной жертвой их козней и т. п.

Но, безусловно, его высказывания на следствии и суде не могут сравниться с выступлениями Я. Андреевича, братьев Борисовых, Усовского и других членов тайного Общества соединённых славян, отличавшихся необычайной смелостью, глубиной и резкостью суждений. У Выгодовского - новичка в Славянской организации - не было подобной стойкости, так как у него ещё не вполне сложились социально-политические взгляды и убеждения; не было широкого кругозора, не доставало общего образования.

Его мировоззрение в период ареста, следствия и суда над декабристами не отличались стройностью и законченностью. Впрочем, в данном случае Выгодовский не представлял особого исключения. Многие рядовые участники восстания 1825 года не имели в досибирский период своей жизни сложившегося социально-политического мировоззрения. Но все они были горячими патриотами, противниками самодержавия и крепостного рабства, сторонниками республиканского строя.

Итак, несмотря на весьма скромные заслуги его как члена тайного общества, в котором он был очень короткий период (всего несколько месяцев), жизнь и деятельность декабриста-крестьянина Выгодовского представляет для нас большой интерес.

Его политическая биография до восстания 1825 года была весьма краткой и не богатой событиями. Тем не менее далеко не случайным является то, что Выгодовский примкнул именно к Обществу соединённых славян. Ясно, что его привлекали не только республиканские тенденции этой организации, но и заманчивая идея объединения всех свободных славянских республик, разрешающая и проблему национально-независимой демократической Польши. Вспомним, что декабрист «увлекался мыслями» о будущей судьбе польской национальности в системе федерации славян. Славянское общество влекло к себе Выгодовского также и своим демократическим составом.

*  *  *

По приговору Верховного уголовного суда Выгодовский был отнесён к 7-му разряду государственных преступников, как осведомлённый об умысле на цареубийство и принадлежавший к тайному обществу, цели которого он знал. За это ему полагалось 2 года каторжных работ (затем сокращённых на 1 год) и вечное поселение в Сибири.

15 февраля 1827 г. Выгодовский был отправлен на каторгу в Читинский острог вместе с И.Б. Аврамовым, А.И. Черкасовым и А.Ф. Бригеном, «закованными в ножные железа».

Интересны некоторые подробности высылки Выгодовского в Сибирь: «Во время содержания его в крепости собственных денег нисколько показано не было...» и «при отправлении его... из оной... 15 февраля... 1827 года, по неимению у него собственной тёплой одежды и денег, куплено для него... таковой... на 23 руб. 60 коп., из суммы, пожертвованной разными благотворительными особами для улучшения жизни арестантов, и на дорогу... для необходимых Выгодовскому издержек дано сопровождавшему его фельдъегерю... из той же суммы 30 руб.»

Декабристов отправляли из Петропавловской и других крепостей тайно, так как «его величеству угодно, дабы порядка отправления нельзя было заметить».

Осуждённых увозили по ночам, два раза в неделю, и комендант крепости обычно доносил царю и военному министру, что такого-то числа назначаются к отправлению в Сибирь «заведённым порядком» такие-то... (следовал ряд фамилий).

Фельдъегерям и жандармам, сопровождавшим арестантов, давалась строжайшая инструкция: держаться точного маршрута пути, по определённому тракту, отнюдь «не заезжая в Москву, и никуда в сторону... дорогою... не допускать... свидания с арестантами и разговоров... также не принимать от посторонних людей пособия... никому не сказывать, кого, куда и откуда препровождаешь... не останавливаться... в трактирах, харчевнях и т. п. публичных заведениях...» Относительно рациона пищи арестантов предписывалось употреблять «что только нужно будет для поддержания их сил и здоровья, но избегая всякой роскоши... больших обедов... шампанского и других вин». Предлагалось также прислушиваться к разговорам арестантов между собой, особенно «касательно правительства, и доносить,о чём они говорили дорогой и в каком были настроении духа, были ли в кандалах».

Жандармы, отвозившие декабристов в Сибирь и другие места, нередко доносили правительству интересные подробности о слышанных ими разговорах арестантов в пути. Например те, которые сопровождали М. и Н. Бестужевых, Горбачевского и Барятинского, докладывали, что «преступники говорили между собою: «Не умели затеянное дело сделать».

Декабристы делились друг с другом первым опытом открытой вооружённой борьбы с царизмом, упрекая и обвиняя в неудачах и разгроме восстания только самих себя. Они, действительно, ещё «не умели», так как были зачинателями этого великого дела.

10

Глава II

Публицистическая деятельность Выгодовского в годы сибирской ссылки

От богачей, кроме вреда, бед и
порабощения, не жди себе ничего
лучшего, рабочий народ.

П.Ф. Выгодовский

Итак, сначала в кибитке по санному пути, а затем в тряской телеге в весеннюю распутицу, переправляясь через могучие сибирские реки, передвигаясь по бесконечным равнинам и величественным горам мимо редких сёл и городов, ехал Выгодовский из Петербурга в Читу - на каторгу.

Перед недавним узником Петропавловской крепости открывался огромный мир, неведомый ему край - Сибирь. Здесь Выгодовскому предстояло жить долгие годы.

8 марта 1827 г. Выгодовского с товарищами привезли в Тобольск, а 7 апреля - в Иркутск, где преступников сдали частному приставу, который посадил их в арестантскую.

Сенатор, князь Куракин, ревизовавший в то время Сибирь и получивший от царя поручение - доносить о своих наблюдениях за «государственными преступниками» по пути их следования, писал, что Выгодовский вместе с Люблинским ...«выделялись особенно своею весёлостью и дерзким нахальством».

15 апреля 1827 г. Выгодовский и его спутники прибыли в Читу и, как доносил в своём рапорте комендант Читинского острога генерал Лепарский, сразу же были «употреблены в каторжную работу».

Сведений о читинском периоде жизни Выгодовского немного. В тюрьме Выгодовский находился среди товарищей - «славян». Здесь были братья Борисовы, Горбачевский, Иванов, Люблинский, Тютчев, Бечаснов и другие декабристы, с которыми связывала его дружба на родине и которые были ему духовно ближе, чем остальные узники.

«Славяне» в сибирском остроге составляли самую демократическую группу. Они поселились в отдельной камере, которую называли «Вологдой», в отличие от аристократической «Москвы». Почти все «славяне» вошли в кружок материалистов и атеистов. «Вольнодумческая закваска» была в них очень крепка. Весьма демонстративно держали себя «славяне», когда комендант Лепарский объявил узникам «монаршую милость» о снятии кандалов. Они даже просили, чтобы с них не снимали оковы, так как они гордятся своими цепями.

О пребывании Выгодовского в читинской тюрьме, где он пробыл всего один год, упоминают в своих записках декабристы И.Д. Якушкин, Н.В. Басаргин, М.А. Бестужев.

8 апреля 1828 г. Выгодовский был «препровождён» в Нарым, причём жёны декабристов снабдили его и других ссыльных, отправляемых в этой же партии, «всем нужным и дали им денег».

Из Читы Выгодовский выехал вместе с И. Аврамовым, Лисовским и Черкасовым. Хотя И.Д. Якушкин пишет, что перед отправлением Выгодовского и его товарищей из Читы «с них сняли оковы», официальные документы утверждают обратное. Покидали они Читинский острог «все в железах и с приличным конвоем».

По дороге в Нарым Выгодовский был сначала доставлен в Томск (25 мая 1828 г.), в распоряжение губернатора, который направил его к месту ссылки. Губернатор доносил, что «Выгодовский, за строгим присмотром, препровождён по назначению в заштатный город Нарым, под неослабный надзор Тогурского Отдельного заседателя».

Пробыв в дороге около двух месяцев, 3 июля 1828 г. Выгодовский приехал в Нарым.

На каторге в Чите декабрист находился среди товарищей, составлявших в каземате довольно крепкий и дружный коллектив. Более состоятельные и сильные приходили здесь на помощь бедным, обездоленным и слабым, не оставляли друг друга в беде. И вот, из шумной обстановки каземата, где узники объединялись в различные кружки и группы, Выгодовский попал в обстановку почти одиночной ссылки. Для него настали годы тяжёлой борьбы за кусок хлеба, за существование - в буквальном смысле этого слова.

*  *  *

Декабристы отправленные вскоре после вынесения приговора на поселение в самые глухие северные углы Сибири, оказались в более тяжёлом положении, чем те, которые отбывали длительную каторгу в Чите и Петровском заводе. Собранные в одном месте, последние составили довольно спаянный коллектив и даже «способны были к коллективной борьбе и самозащите».

На первый взгляд, быть может, покажется странным тот неоспоримый факт, что именно каторжная тюрьма «спасла» в известной мере декабристов от физической и духовной гибели в Сибири, тогда как «более лёгкая кара» - поселение, наоборот, способствовала этому.

В выборе между каторгой и ссылкой, как степенью наказания для того или иного государственного преступника, отчасти сыграла роль слабая осведомлённость царя и правительства в географии и природе Сибири. Николай I, к счастью для декабристов, не учёл и такого положительного фактора, как соединение важных государственных преступников в одной тюрьме, к тому же под начальством коменданта Лепарского, человека более или менее культурного, довольно гуманного и честного, о котором все декабристы, бывшие в каземате, отзывались хорошо. Назначение его Лепарского на пост тюремщика декабристов оказался весьма удачным для узников. Этот старый царский служака, несмотря на все его слабости, видел в узниках прежде всего людей и относился к ним снисходительно.

О своеобразных условиях пребывания декабристов в читинской и петровской каторжных тюрьмах, превращённых самими узниками, насколько это позволяли условия тюремного режима, в очаги коллективного общежития, прекрасно сказал декабрист Михаил Бестужев: «Каземат нас соединил вместе, дал нам опору друг в друге... дал нам материальные средства к существованию и доставил моральную пищу для духовной нашей жизни. Каземат дал нам политическое существование за пределами политической смерти».

Ценою коллективных усилий, общего труда, внутренней сплочённости и организованности узники-декабристы в той или иной мере облегчали себе тяжёлую долю каторжан. Их соизгнанники - одиночки-поселенцы - были бессильны отстаивать свои права на элементарные условия человеческого существования и большей частью гибли в неравной борьбе с невероятно тяжёлой обстановкой, окружавшей их.

Не случайно огромный процент ранних, безвременных смертей и особенно неизлечимых психических заболеваний падает не на группу декабристов-каторжников, а на категорию декабристов-поселенцев, главным образом одиноких поселенцев вроде Враницкого, Шаховского, Фурмана и др.

Суровый климат, издевательства различных чиновников, постоянная нужда, недоедание и одиночество - вот что ждало Выгодовского, осуждённого на бессрочное поселение в Сибири.

*  *  *

Нарымский край и город Нарым были для политических поселенцев обширной «тюрьмой без решёток». Он стал местом массовой политической ссылки в царской России после 1863 г., когда туда направили группу польских повстанцев; позднее сюда были сосланы социал-демократы, а в годы более близкие к Великой Октябрьской социалистической революции - большевики: тт. В.В. Куйбышев (1910 г.), Я.М. Свердлов (1911 г.) и И.В. Сталин (1912 г.).

Но самыми ранними политпоселенцами в Нарыме были декабристы Н.О. Мозгалевский и П.Ф. Выгодовский, причём Мозгалевский был там первым и в течение 2 лет (1826-1828 гг.) единственным государственным преступником.

Нарым (по-хантийски - «болото», «болотная страна»), в те времена являлся заштатным городом, самым северным в Томской губернии (от Томска около 400 километров).

Уже само название города указывает на его природные условия - низины и топи. Будучи не раз затопляем разливами реки Оби, он трижды переносился с места на место из-за опустошительных наводнений и всегда утопал в грязи, не просыхавшей на его улицах. В XIX веке Нарым насчитывал всего 500-700 человек жителей - мещан и торговцев - и ни одной школы; зато он мог похвастаться многочисленными кабаками и «питейными заведениями».

Единственными представителями местной интеллигенции в городе был священник, лекарь и заседатель, которые едва выделялись на общем фоне обывателей - мещан и торговцев.

Суровая, бесконечная зима, короткое дождливое лето и масса «гнуса» (мошки и комаров), отравлявшего существование людям и животным, - такова была природа этого необжитого, холодного и неприветливого города и всего края, окружённого болотистой, непроходимой тайгой или «урманом». Ввиду полного бездорожья и оторванности от больших сибирских городов местные жители испытывали постоянный недостаток хлеба и других продуктов и товаров. Недаром старинная народная пословица говорила, что «бог создал рай, а чёрт - Нарымский край».

Обитатели Нарыма терпели немало лишений от тяжёлого климата, постоянной борьбы с капризной, суровой природой, а также от полновластного хозяйничанья царских чиновников. Ещё более тяжёлой была жизнь коренного населения края остяков и других инородцев, как их именовало русское правительство. Они являлись беззащитными жертвами эксплуатации и открытого грабежа со стороны сибирской администрации, местных богатеев - купцов и кулаков.

Экономические условия жизни и быта неимущего населения северных окраин Сибири и особенно туземцев были настолько ужасны, что даже официальный представитель жандармского ведомства, доверенное лицо царя, полковник Маслов, объезжавший сибирские губернии в 1829 г. главным образом с целью секретных наблюдений за сосланными туда декабристами, вынужден был признать это и поставить правительство в известность о вымирании целых народностей Сибири.

О тяжёлом положении остяков есть сведения и в некоторых частных документах, относящихся к середине XIX века, написанных декабристами. Так, жена декабриста Ентальцева в своём письме к сестре из Берёзова писала о том, что остяки, «только что не мрут от голода». Проезжая по Иртышу и Оби, она «в каждой деревне видела голодных, едва держащихся и горько сетующих остяков, и нередко отдавала им свой хлеб». Ентальцева так описывает условия жизни в Нарымском крае: «Самые необходимые припасы... хлеб, картофель, капуста и проч. привозятся сюда за 1000 вёрст и далее; суди о цене; сверх того, если не запасёшься вовремя всем нужным, то нередко, когда нет привоза, здесь ничего получить нельзя, кроме сушёной рыбы. Не знаю, что будет с нами далее, а теперь жизнь - истинная мука».

Какой бедной казалась природа сибирского севера уроженцам цветущей, солнечной Украины! Тем не менее, нужно было обживать этот унылый край, устраиваться здесь основательно и надолго, быть может, навсегда. Необходимо было работать, заниматься «домообзаводством», сельским хозяйством, сблизиться с местным населением. Нужно было трудиться, чтобы не умереть с голода, не опуститься физически и морально, не сойти с ума. Это являлось вполне реальной и серьёзной угрозой в условиях почти одиночного поселения. Примеров трагической безвременной гибели политических изгнанников от тяжёлой нужды и болезней в истории царской ссылки немало.

О том, как трудно бывало на первых порах ориентироваться в непривычной обстановке поселенцам, особенно не обеспеченным и не приспособленным к сельскому труду, рассказывают в своих записках и письмах многие декабристы, поднимавшие целину в Сибири и часто заводившие хозяйство буквально на пустых местах. В Нарыме таких трудностей было гораздо больше, чем, например, в Минусинске, Ялуторовске, Кургане и других районах Сибири, уже обжитых, с более мягким климатом.

Декабрист Николай Осипович Мозгалевский, прибывший в Нарым на 2 года раньше Выгодовского, к моменту его приезда туда уже несколько освоился в «посельи». Он сумел «приобрести доброе расположение жителей..., подружился с лекарем Виноградовым, через которого успел найти себе невесту... Женитьба сделала Мозгалевского... оседлым жителем Нарыма». Вот что рассказывают о Мозгалевском документы: «Жизнь ведёт совершенно крестьянскую, занимаясь хозяйством; обучает русской грамоте двух мальчиков; родственника своей жены и сына тамошнего священника, получая за то самую ничтожную плату». Всё это в какой-то степени скрашивало быт поселенца, но не могло заглушить в нём голоса отчаяния и обречённости.

О том, в какую тяжёлую обстановку попал в Нарыме Выгодовский, мы узнаём из письма, с которым 31 июля 1828 г. он обратился к царю.

В деле Выгодовского хранится подлинный экземпляр этого письма (на французском языке), с адресом на конверте: «Его величеству-императору и самодержцу всей России в Петербург». Он просит «самодержца» избавить его от голодной смерти на месте поселения. Это послание Выгодовского не похоже на прошение. В нём ссыльный декабрист смело и прями заявляет царю, что Нарымское поселение хуже и горше каторги. ...«В Нарыме я страдаю гораздо более, чем на каторге, - потому что в Чите я имел, по крайней мере, кусок хлеба, хотя и скудного, здесь же я умираю от голода, ибо не могу найти в этом пустынном городе никаких занятий, которыми я мог бы добывать средства к существованию, к тому же, будучи не в состоянии иметь никакой помощи со стороны родных, поэтому у меня нет никакого другого источника, дабы содержать себя, как только прибегнуть к вашему монаршему милосердию... Осмеливаюсь надеяться, что Вы не оставите меня на произвол судьбы, чтобы погибнуть от голода».

Это откровенное письмо свидетельствует о полной заброшенности и нищете Выгодовского, стоявшего на грани голодной смерти. Оно не единично среди подобных обращений декабристов к правительству. Многие поселенцы, которых царское правительство, выражаясь образно, пустило в поселье «на подножный корм», предоставив самим себе в поисках пропитания, писали о своей полной необеспеченности.

Письмо Выгодовского при всей его внешней учтивости и покорности не лишено плохо скрываемой иронии на счёт «монаршего милосердия» императора, на которого он возлагал довольно смелые надежды в том, что царь не оставит его на произвол судьбы, не даст умереть от голода. Дальше он пишет: «Ваше величество, побуждаемы человечностью, соизволили даровать мне жизнь... и наказать меня истинно по-отечески». Эта фраза, а также слова: «Ваше сострадание превосходит Ваше правосудие», - звучат явно издевательски, и, конечно, не выражают благодарности политпоселенца деспоту царю, сославшему его на вечные времена в Сибирь.

Как и следовало ожидать, никакого ответа на своё прошение Выгодовский не получил. Помощь и поддержка пришли с другой стороны, со стороны простого народа - жителей Нарыма.

Население старой Сибири глубоко уважало политических ссыльных. Сибиряки считали декабристов сильными людьми, стоящими за правое дело, ибо их побаивается даже сам царь. Они называли невольных пришельцев в свои края - «книгочеями», «истошниками» и «дотошниками», что означало любовь к чтению, стремление и умение объяснить многие сложные явления жизни и природы. В понимании сибиряков декабристы были людьми, которым «до всего есть дело», которые «до всего своим умом доходят».

Выгодовский сблизился с нарымчанами не сразу. Вначале он даже избегал знакомства с местным населением. В 1829 г. Маслов сообщал властям, что декабрист «ведёт уединённую жизнь, чуждается знакомства с жителями; большую часть времени проводит в чтении...» Но постепенно эта отчуждённость уступила место дружеским связям.

Уже в первые годы пребывания здесь Выгодовского, хозяин квартиры помогал ему портняжить и этим добывать средства к жизни, сочувствуя тяжёлому материальному и моральному состоянию одинокого, неимущего поселенца.

«Будучи крестьянский сын, он снискивает себе пропитание сим ремеслом», - пояснял Бенкендорф в своих примечаниях к донесению Маслова. Выгодовский постепенно начал сближаться с местными жителями, входить в их нужды и беды. Характеризуя их отношения к ссыльному, другой правительственный обозреватель, полковник Кильчевский, писал, что «все отзываются об нём очень хорошо. Из бедного содержания своего он пособляет матери, в Волынской губернии живущей».

Как один из самых грамотных людей в нарымском захолустье, он стал ходатаем по делам местной бедноты в разных «присутствиях» и канцеляриях. С ним советовались обиженные и обобранные чиновниками простые люди. Он указывал им, куда нужно обратиться для защиты своих законных прав, «наставлял» и «учил» безграмотных и тёмных нарымских мужиков, вдов и сирот, «кому и как писать». Его смелые прошения, жалобы, написанные от имени обездоленных, вскрывали наглое самоуправство, лихоимство и насилие сибирских чиновников. Эти письма открывали глаза забитым беднякам на многие мерзости окружающей их действительности. Это была своеобразная агитация, направленная против начальства. Поэтому писание подобных жалоб или «ябед», как их квалифицировали сибирские власти, являлось полезным для сибиряков общественным делом со стороны декабриста Выгодовского.

До нас не дошло ни одного из этих прошений - они затерялись в архивах присутственных мест Томска и других сибирских городов. Однако представление о их характере мы можем получить из более поздних писем Выгодовского на имя министра внутренних дел и председателя Совета главного управления Западной Сибири, в которых даётся целый ряд беглых, но довольно метких социальных зарисовок из местной нарымской жизни и быта.

Выгодовский рассказывает о том, как нарымская верхушка, представителей которых он называет «богатыми живодёрами», разоряет «беззащитных баб, вдов и бессловесных мужиков», как их обманывают, грабят, отнимают дома.

Он делает вывод, что в Тогурском отделении (куда административно входил и г. Нарым. - М.Б.) «существуют четыре главные язвы: заседатели, купцы, вахтера и кабаки». Вахтера (т. е. приказчики казённых хлебных магазинов, снабжавших население северных районов зерном и мукой. - М.Б.) бессовестно и безнаказанно спекулировали и наживались, особенно за счёт туземного населения. «Томская казённая палата все почти рыболовные угодья у остяков отняла в свою пользу, а за неотнятые отнимают у них деньги и составляют себе экономический капитал».

Выгодовский сравнивает местных кулаков и их прихвостней со «слепнями и паутами сосущими кровь у бедняков». Неприглядным рисуется в письмах Выгодовского нарымское житьё-бытьё, где царит «династия Родюковых», где «грабитель и насилователь» Борейша, который служит нарымским заседателем, «канцелярию свою по своему образу и подобию составил из таких же двух ошельмованных воришек». Эта «шайка воров... убивает на смерть людей», а Борейша «вместо воровского ножа и разбойничьей дубины употребляет власть и плутовские уловки», заключает Выгодовский.

Можно представить, какой узаконенный грабёж творился в Нарыме в те времена!

Не лучше обстояло дело и в губернском городе Томске: «чины - хапуги, чернильные гнусы, воры и бездельники», - так называет Выгодовский томских чиновников, - составили целый «воровской завод», или «шайку»... «у нищего последний кошель... отнимают...»

«Губернские бюрократы - взяточники и казнокрады, - говорит Выгодовский, - на такой поднялись промысел и спекуляции, на какой и варнаки не решаются. Если эти и воруют и разбойничают, то открыто, тогда как чиновники прячутся за статьи и буквы закона».

Выгодовский не щадит и персону начальника губернии, говоря, что... «губернатор оставил без внимания уголовные обстоятельства по противозаконным наглостям и насилиям Борейши и Дормидонта Родюкова... Ничего явного... видеть не хочет».

Здесь уместно провести литературные параллели, вспомнив слова Собакевича о том, что «губернатор - первый разбойник в мире». В Томске нечто подобное бывало. Там и «грабитель» Борейша впоследствии сделал неплохую карьеру. Позже он был назначен томским городничим и сыграл весьма неблаговидную роль укрывателя преступников в нашумевшем тогда деле об убийстве ссыльного поляка.

Дошедший до нас фактический материал о Томске 50-60 годов XIX века подтверждает, что изображение Выгодовским города как «гнилой лужи» вполне соответствовало истинному положению вещей: отвратительный томский гнойник, действительно, существовал десятки лет под прикрытием высших гражданских и церковных властей.

В своих письмах начальству Выгодовский сообщал интересные подробности нарымской жизни того времени; так, например, он упоминал, что бывали случаи, когда местные обыватели «выгоняли» своих наглых обидчиков - заседателей. Один из них... «под судом уже 15 лет таскается, как волк с выбитыми зубами», другой «не избёг участи быть изгнанным... и шляется, как худая, бесхозяйная собака».

Персонажи своеобразных писем-памфлетов Выгодовского не бледные тени или схемы, а живые люди, яркие образы.

Выгодовский первый показал кулацкую хватку, вскрыл отвратительную хищническую и грабительскую натуру этих «почётных граждан», «почётных корсаров». Жгучий бич его сатиры впервые отхлестал их по сытым физиономиям, позорно увековечив их образы для потомства.

«Корсар» - Родюков, его «служака» - Борейша, «толстосум» - Прянишников, «остяцкий грабитель Цареградский» и тому подобные фигуры являются наиболее нарицательными. Рисуя их образы, декабрист выделяет отрицательные черты определённых социальных групп. Это придаёт его письмам большое общественное звучание.

Небезынтересно заметить, что кулацкая «династия» Родюковых оказалась очень живучей: насчитывая несколько поколений, она процветала и благоденствовала в Нарыме до самых последних предреволюционных лет. Об этом есть сведения в воспоминаниях местного жителя Г.Г. Пушкарёва - сына хозяйки дома, где квартировал В.В. Куйбышев, будучи в нарымской ссылке в 1910-1912 гг. Пушкарёв рассказывает, что Родюковы и им подобные хищники, как пауки, сосали кровь бедняков. Они были крупными торговцами скотом, пушниной, хлебом и другими продуктами. Политические ссыльные во главе с тов. Куйбышевым неоднократно убеждали местных жителей в необходимости открыть кооператив, говоря: «зачем вам переплачивать разным Родюковым?»

Один из представителей этой «знаменитой» фамилии был владельцем рыбных промыслов в Нарыме. На своих предприятиях он держал свыше ста рабочих. Не одно поколение неимущих жителей Нарыма батрачило на него.

Купцы Прянишниковы, упоминаемые Выгодовским, также орудовали в Нарыме до 1917 г. вместе с Родюковым и набивали золотом свои карманы.

Старожилы современного Нарыма хорошо помнят, в какой беспросветной кабале жило бедное население округа, находившееся в полной экономической зависимости от местных воротил-богатеев, коллективной борьбе с которыми учили нарымских жителей политические ссыльные - большевики.


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Кованные из чистой стали» » Выгодовский Павел Фомич.