© НИКИТА КИРСАНОВ

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Кованные из чистой стали» » Выгодовский Павел Фомич.


Выгодовский Павел Фомич.

Сообщений 11 страница 16 из 16

11

*  *  *

Выше отмечалось уже, что, борясь с голодной смертью, многие декабристы были вынуждены обращаться к правительству и даже иногда к самому царю «за пособием». И наконец «заботливый монарх» «милосердно снизошёл» до нужд своих «les amis quatorze», то есть «друзей 14 числа». (Так иронически называл Николай I героев восстания декабристов - М.Б.) и «повелеть соизволил» выработать «правила» снабжения и содержания «государственных преступников» на поселении. Согласно этим правилам декабристы стали получать земельные наделы - 15 десятин пахотной земли для обработки - и могли брать ещё такое же количество «из пустопорожних земель» - «для упражнения в занятиях, приличных в быту поселян». Им разрешалось «строить и покупать дома, мельницы и прочие хозяйственные заведения».

Формально поощряя хозяйственную деятельность поселенцев-декабристов, правительство на деле мешало им, ограничивая множеством оговорок и запрещений. Так, декабрист Шимков просил перевести его в Минусинск из Батуринской слободы Иркутской губернии. Он писал, что не смог «снискать себе пропитания»... ибо «хлебопашество здесь скудно вознаграждало труды». Но ему издевательски предложили вместо подходящего для хозяйственной деятельности Минусинска пограничную Цурухайтуевскую крепость - местность ещё более пустынную. Тогда доведённый до отчаяния тяжело больной Шимков просил начальство оставить его на прежнем месте. Он писал: «для меня теперь уже почти все места равны сделались, лишь бы мне не протягивать только руку просить подаяния».

Нарымские изгнанники получили также по 15 десятин «пахотной» земли, но вынуждены были отказаться от неё из-за полной непригодности её для пашни. Заниматься хлебопашеством в условиях Нарыма тогда было просто невозможно: даже по данным 1897 г., из приписанных к г. Нарыму 1135 десятин земли пахотной было только 2 десятины. А в конце 20-х годов, когда там поселили декабристов, весь край представлял собою почти необжитое пространство, покрытое непроходимой болотистой тайгой.

Выгодовский писал в томскую казённую палату в 1835 г., что «по местоположению почвы близ г. Нарыма, климату и свойству промышленности в местности, им обитаемой, от хлебопашества совершенно невозможно извлечь какой-либо пользы, и все затраты, какие будут делаемы на эту отрасль сельского хозяйства, останутся непроизводительными». То же самое подтверждал и Мозгалевский. Он писал генерал-губернатору Западной Сибири, что «землёю здесь невозможно пользоваться, потому что почва в окрестностях Нарыма... неудобна к произрастанию, и самый климат здешнего места мало ему благоприятен».

Выгодовский и Мозалевский просили начальство заменить им так называемую «пахотную» землю сенокосными угодьями. Это было сделано. Очевидно, они приобрели скот, и сено было необходимо им для хозяйства. Впоследствии Выгодовский подобно Мозгалевскому купил себе небольшой домик и сделался волей-неволей домохозяином.

До 1835 г. Мозгалевский получал 50 коп. ассигнациями в день, что составляло сумму 132 руб. 50 коп. ассигнациями, или 52 руб. 15 коп. серебром в год. Это пособие выхлопотал для него в 1827 г. томский губернатор Соколовский (отец его товарища по кадетскому корпусу). Мозгалевский благодарил его в одном из писем за назначение 50 коп. в сутки. «Теперь я, по крайней мере, имею твёрдую надежду... на безбедный кусок хлеба».

С 1 ноября 1828 г. и Выгодовский получал «то же самое довольствие, какое и Мозгалевский». И только с 1835 г. правительство назначило денежное пособие - 200 руб. в год. Тем из них, которые получали от родных менее 200 руб. в год, полагалось «выдавать из казны достальную до 200 руб. сумму».

Солдатский паёк и крестьянская одежда выдавалась двум нарымским поселенцам-декабристам с 1827-28 гг. Последнюю решено было выдавать «дотоле, пока они придут в состояние, приличное хорошим поселянам».

Однако томский губернатор доносил Бенкендорфу, что «преступники носят собственную одежду, собственную прежнему их званию, и выдача им крестьянской одежды будет для них не совсем удобна». Поэтому предлагалось Мозгалевскому и Выгодовскому одежды крестьянской или арестантской не выдавать. Сообщалось также, что «Павел Выгодовский остаётся холостым, а Николай Мозгалевский женат и имеет троих детей».

Выгодовский упорно отрицал наличие у него родных и связей с ними, видимо, не желая ставить в известность правительство о своём подлинном происхождении, опасаясь, что раскрытие тайны о его «дворянстве» навлечёт на него ещё большие кары и наказания и может подвергнуть стариков-родителей допросам и розыскам. Но официальная переписка Бенкендорфа с волынским губернатором и другими лицами, возникшая в связи с письмом Выгодовского по поводу отыскания 250 руб., отобранных у него в Петропавловской крепости, привела к тому, что факт его крестьянского происхождения окончательно подтвердился. Как сообщал подольский губернатор, «эти деньги, вместе с вещами, отданы... посредством Проскуровского земского исправника, родному отцу Выгодовского - крестьянину села Ружичной - Тимофею Дунцову, за распискою». Таким образом, сведения «о домашних обстоятельствах» Выгодовского, полученные правительством ещё в 1826 г., оказались вполне точными.

Бенкендорф поручил томскому губернатору, «приказать объявить Выгодовскому местонахождение его денег»...

Удалось ли ему путём переписки с родными проверить факт получения ими оставшихся после него вещей и денег - об этом нет никаких сведений.

*  *  *

В Нарымском крае кроме Выгодовского и Мозгалевского некоторое время находились участники польских революционных событий 1830-1831 гг.: Иосиф Клярнер, Франц Домбковский, Фердинанд Михалевский и Теофил Хельмицкий. К сожалению, мы не располагаем достаточными данными о жизни ссыльных поляков в Нарыме и о их взаимоотношениях с Выгодовским и Мозгалевским. Но несомненно, что, как и в других местах сибирской ссылки, в Нарыме декабристы встретили новых изгнанников по-братски, облегчая их жизнь в суровой Сибири. Декабристы оказывали им всяческую помощь в устройстве хозяйства, в подыскании работы, уроков. И несомненно, что в дружественных отношениях их с поляками были не только личные симпатии, но и глубокие идейные связи, восходящие к 20-м гг. XIX века, когда декабристами впервые была поставлена проблема единого фронта революционной борьбы под лозунгом дружбы русского и польского народов.

Таким образом, в первые годы поселения у Выгодовского были друзья, с которыми он мог поделиться думами и чувствами. Но в 1836 г. Мозгалевского перевели в Минусинский округ согласно его просьбе: «по причине суровости климата и бесплодности почвы, лишающих его возможности снискивать пропитание для себя и разумножающегося семейства». Вскоре покинули Нарым и остальные поляки, которых перевели в Енисейскую губернию.

Позднее - в 50-х годах - в Нарыме недолгое время жили польские ссыльные Феликс Ивашкевич и Ипполит Церпинский. В соседней Парабельской волости недолго жил Викентий Петринский. Вскоре они были переведены в другие районы. Судя по их письмам, прошениям и официальным документам, все они, эти соизгнанники Выгодовского по Нарыму, «не имели достояния», жили «в совершенной бедности и нужде» и подобно неимущим декабристам получали такое же казённое пособие (200 рублей в год. - М.Б.).

Вот всё, что известно о кратковременном и немногочисленном «польском» окружении Выгодовского в нарымской ссылке.

С отъездом поляков бобыль Выгодовский остался в Нарыме совершенно один. Так начался период его многолетней одиночной ссылки, который составляет безотрадные, печальные страницы его жизни.

Некоторым утешением для него была лишь редкая переписка с уехавшими друзьями. Имеются данные о том, что Выгодовский иногда писал в Минусинск - Клярнеру и Мозгалевскому.

По семейным преданиям, сохранившимся в семье Мозгалевских и оставшимися в памяти двух-трёх поколений, переселённый из Нарыма декабрист Мозгалевский и поляк-повстанец Клярнер дружили между собою и на новом месте поселения. Оба они получали письма из Нарыма, от того «несчастного», который остался там в одиночестве.

Говорили, что он так и не породнился ни с кем из нарымских жителей, хотя его пытались женить «на одной хорошей девушке». Он был какой-то угрюмый, нелюдимый и всё время сидел за работой (портняжил), а более всего - за книгами, до которых был большой охотник.

К сожалению, архив Мозгалевского (и, по-видимому, Клярнера тоже) погиб во время сильного пожара в Минусинске в 70-х гг. XIX в. Можно предположить, что в этих, навсегда утраченных эпистолярных собраниях, ценных для исследования вопросов жизни и деятельности многих декабристов в сибирский период, имелись интересные документы о жизни Выгодовского в Нарыме.

С отъездом Мозгалевского в Минусинский округ на территории Томской губернии, вплоть до водворения там в 1846 г. декабриста Г.С. Батенькова, находился всего один «государственный преступник», но и на одного человека по-прежнему составлялся «Список прикосновенному к происшествию 14 декабря 1825 г. - государственному преступнику, водворённому на поселение в Томской губернии». В этот «список» из года в год заносилась единственная фамилия - Выгодовский. В графе: «Каково ведёт себя по роду жизни и образу мыслей» - в течение 26 лет значилось: «Добропорядочно», «благопристойно», «ведёт себя хорошо - в образе мыслей скромен».

Но, кроме ежемесячных казённых «всеподданнейших» рапортов о нём, до нас дошли интересные материалы, исходящие от него лично. В 1845 г. томский губернатор секретно представил начальнику 3-го отделения Орлову полученные им из Нарыма от Выгодовского письмо, четыре рисунка образов и свой портрет.

...«Посылаю вам лики святых и изображение великого грешника», - с присущей ему иронией писал Выгодовский, многозначительно намекая на свою «греховность» по отношению к «алтарю и престолу». Мы увидим в дальнейшем, что эти намёки были полны глубокого смысла и значения.

Декабрист просил губернатора переслать это письмо Петру Пахутину, проживавшему в Подольской губернии.

Данный портрет (найденный в ЦГИАМ в 1952 г. автором этой работы и опубликованный в «Литературном наследстве» т. 59, 1954, Изд. Акад. наук СССР) был... «по велению... государя-наследника цесаревича остановлен», как гласит жандармская заметка на полях дела, к которому он приложен, а «лики святых» были, видимо, отправлены по назначению, как вполне безобидная и даже назидательная посылка для деревенской родни нарымского поселенца. Письмо Выгодовского, очевидно, было уничтожено в 3-м отделении, как «не совсем удобное» по своему содержанию.

Таким образом, семья Дунцовых не получила ни письма, ни портрета своего несчастного сына, а Выгодовский так и не узнал о том, что портрет его застрял в 3-м отделении, где в делах 1-й экспедиции он пролежал 107 лет. Какие последствия для Выгодовского имела пресловутая история с его письмом к Пахутину - сведений в делах 3-го отделения нет. Местной полицией государственный преступник Павел Выгодовский аттестовался в эти годы по-прежнему хорошо.

Но в 1848 г. томский губернатор опять сообщал в секретном отношении начальнику 3-го отделения, что «препровождает при сём деньги 60 р., образ и письмо от государственного преступника Павла Выгодовского, адресованное на имя живущего в Подольской губернии Проскуровского уезда Петра Пахутина». По поводу этого письма завязалась секретная переписка между 3-м отделением, томским губернатором и генерал-губернатором Западной Сибири.

В «соображениях» по поводу пересылаемого запрашивалось: «...Не приказано ли будет письмо оставить при делах 3-го отделения, а... отправить одни деньги и образ. Сообщить... для объявления Выгодовскому, дабы последний на будущее время не осмеливался в письмах своих входить ни в какие рассуждения о предметах, до него не относящихся».

Вот начало письма Выгодовского к Пахутину от 22 января 1848 г.: «...Свидетельствуй от меня матушке глубочайшее почтение и покорнейшую преданность, - писал Выгодовский. - Вручи прилагаемую при сём спасителеву икону; она - в знак просимого братом Пантелеймоном благословения; равно - вручи матушке и посылаемые при сём шестьдесят рублей серебром... на расходы или как рассудите; также братьям, сёстрам и детям вашим объяви мой поклон... Всех моих слов к своему сердцу не принимай, не за своё дело не берись...»

Это письмо проливает некоторый свет на семейные отношения Выгодовского. Мы видим его сыновнее уважение и оказываемую им матери помощь, что, конечно, было не легко сделать из его скудного бюджета. Кроме того, выясняется, что в большой семье Дунцовых (братья, сёстры, их дети) сибирский изгнанник пользовался уважением и младший брат даже просил его «благословения», вероятно, готовясь предпринять какой-то важный шаг в своей жизни (женитьба, солдатчина и т. п. события в крестьянском быту). Очевидно по праву старшинства, Выгодовский советует Пахутину «не браться не за своё дело» и не обижаться за какие-то наставления в прошлом.

Об этой стороне биографии Выгодовского очень мало сведений, если не считать уже приводившегося выше донесения Кильчевского, а также упоминания чиновника 3-го отделения о не дошедших до нас письмах Выгодовского к брату, в которых он высказывает искренние чувства любви к своей матери и благодарит за память о ней. Очевидно, декабрист вёл переписку с близкими и родными, которые помнили его, и это согревало душу одинокого человека, заброшенного в сибирские дебри в бесконечную ссылку.

«Уведомлю тебя, что твоё письмо от 7 сентября я получил», - сообщал Выгодовский Пахутину. К сожалению, ни одно письмо с родины, из деревни Ружичной в далёкий Нарым к «преступному» сыну и брату Павлу Выгодовскому не сохранилось, и только по его письму к Пахутину мы узнаём о том, что на далёкой родине его любили, жалели, заботились о нём, и он отвечал на это сердечной привязанностью.

Перед властями Выгодовский упорно отрицал свои связи с родной семьёй и даже наличие таковой, говоря, что «родни вовсе не имеет». В своих письмах он проявлял самые естественные, тёплые человеческие чувства к родному дому. Но Выгодовский был замкнутой, скрытной натурой. Он не посвящал никого из посторонних в свои семейные, личные отношения; тем более, что он не желал открывать их правительству. Так или иначе, но переписку с родной семьёй Выгодовский, безусловно, вёл.

Впрочем, письма его на родину нельзя назвать чисто семейными, ибо, как замечал тот же чиновник 3-го отделения, в них Выгодовский «не упускал случая осуждать как действия начальствующих лиц, так и другие предметы»; поэтому едва ли такие письма доходили по назначению. Наверное, большинство из них уничтожалось в 3-м отделении или даже ещё раньше - сибирскими властями, зорко следившими за тем, чтобы в переписке декабристов не было ничего «неприличного и предосудительного» с точки зрения правительства.

Любопытно, что, не смотря на присущий ему ещё в молодости религиозный скептицизм, проявившийся, например, в письмах к П. Борисову (1825 г.), Выгодовский прилагал к двум письмам на родину образа. Трудно предположить, что в данном случае он руководствовался религиозным чувством; скорее это делалось с целью отвлечь подозрения местного и высшего начальства «на счёт поведения и образа мыслей». В этом отношении его опасения были небезосновательными. В 1845 г. он впервые попал на заметку грозного 3-го отделения, которое поставило ему на вид недопустимость того, на что он «осмелился» в письме к Пахутину, и предупреждало на будущее время быть осторожнее.

Письмо к Пахутину обнаруживает не бесхитростного, неискушённого автора, но человека знакомого с приёмами эпистолярного стиля. Оно приоткрывает и другую, ещё более трагическую сторону беспросветной, одиночной или почти одиночной ссылки, в жутких условиях которой погибло немало горячих голов и светлых умов, когда трагедия ссыльнопоселенца начиналась меланхолией и унынием, а заканчивалась психическим заболеванием.

Выгодовский не сошёл с ума в Сибири, но всё же у него бывали периоды неуравновешенности и повышенной нервозности, как результат многолетнего одиночного поселения и физического разрушения организма в условиях полуголодного существования в Нарыме. Говоря о 54-летнем пребывании Выгодовского в сибирской ссылке, об этом нельзя умолчать, но нельзя и преувеличивать данного состояния его психики. Официальная версия о так называемом «умопомешательстве» Выгодовского исходила от западно-сибирского генерал-губернатора и прочей администрации, которые, несмотря на такой диагноз, расправились с ним как со здоровым человеком.

Мы должны рассматривать личность Выгодовского во всей сложности и противоречивости его индивидуальности, с учётом некоторого надлома в её формировании, внесённого ещё в ранней юности католиками-мракобесами. Это был незаурядный, но крайне измученный, издёрганный и затравленный правительством и жандармами человек, вечный сибирский политпоселенец - жертва самодержавного бюрократического строя.

Содержание письма Выгодовского к Пахутину весьма любопытно и необычно для эпистолярного наследия большинства декабристов. На 12 страницах мелкого, убористого текста очень мало места отведено личным и семейным темам. Впрочем, не этим отличается оно от писем других декабристов, многие из которых также заключают в себе не только личные, но и общие вопросы, глубокое раздумье о судьбах России и Сибири, их будущности, месте среди народов и государств и т. п. проблемы. Отличие не только в тематике, но и в стиле письма. Выгодовский сообщает «братцу», как он называет Пахутина, о том, что с ним «случилось приключение».

Он пишет: ...«меня магнитная буря унесла было к полюсу... я недавно оттуда воротился... что я там видел... - чудеса из чудес». Подробно описывая свои «видения», он перечисляет и магнитные бури, и колебания земли, и «то, от чего бывает северное сияние». Нарымский изгнанник пускается в рассуждения по поводу многих космических явлений, мечтает о том, что было бы, «если б европейцам удалось овладеть полюсом; тогда человек открыл бы всё... прямо штурмуй небо».

Стремясь раскрыть «мудрую книгу природы» и объяснить законы мироздания, Выгодовский упоминает о «материи», об «атомах воды» и «о животном магнетизме», о каком-то «вечном духе». Он мыслит путано и сумбурно; но сквозь всю путаницу его рассуждений, имеющих, к тому же, налёт богословской схоластики - результат обучения в иезуитской школе - пробиваются здравые мысли автора «о незаметном переходе и постепенности в природе» и стремление к материалистическому пониманию строения мира.

Всё это - свидетельство духовных исканий Выгодовского, плоды его многолетних одиноких размышлений о жизни и мироздании. Но чувствуется, что, несмотря на известную начитанность Выгодовского в области философии, ему недоставало образования и широкого научного кругозора.

В противоположность многим другим декабристам он не стоял на уровне достижений современной ему науки, особенно в области экономики и естествознания. Он и сам сознавал свою отсталость в этих вопросах, иронически называл себя «азиатцем», намекая этим и на своё невольное пребывание в Азии на положении ссыльного.

В период сибирской ссылки, т. е. в зрелые годы жизни, ему пришлось заниматься самообразованием не в товарищеском коллективе, а в одиночку; отсюда - все трудности развития его мысли, заблуждения и слабые стороны его размышлений. Иногда он заходил в своих философских рассуждениях в такие тупики и дебри, откуда бессилен был выбраться. Некоторые страницы его письма к Пахутину производят впечатление бреда душевнобольного человека, одержимого галлюцинациями, которые он принимает за действительность. Нет ничего удивительного в том, что бывали минуты, когда он стоял на грани тяжёлого нервного заболевания - в обстановке почти полного одиночества, предоставленный самому себе и надоедливому «неослабному надзору градской полиции».

Но, кроме болезненной фантастики и схоластических толкований, в письме Выгодовского к Пахутину имеются интересные размышления. Автор с презрением относится к «прославленным» историческим «фигурам», завоевателям вроде Наполеона, которых называет «великими разбойниками, мясниками, героями-головорезами». Их величие он считает призрачным. Иронизируя, Выгодовский говорит, что Наполеон «завременно защитил свою умную голову императорскою короною, чтобы не просунулась в петлю: дальновиден был, разбойник».

Подобно многим декабристам Выгодовский полагал, что история принадлежит не царям и полководцам, а народу.

Вся современная культура, по мнению Выгодовского, «стоит на народной шее... хоть... шея толста, но может лопнуть от такой непомерной тяжести». Инстинктивно чувствуя социальные противоречия, существовавшие в современной ему культуре, Выгодовский готов ополчиться чуть ли не на все духовные ценности. Он допускает явные ошибки и неувязки, когда, с одной стороны, восклицает: «Да здравствует слава и честь - силы, двигающие человечество! Без них бы всё застоялось и загнилось»; а с другой - говорит: «Пирамиды - одно бесславие для глупых строителей... Римляне свои триумфальные ворота строили для того только, чтобы в них проехать и вовсе не воротиться». Он не понимает исторического значения и культурной значимости этих памятников древнего строительного искусства и техники.

«К чему ваши памятники, мавзолеи, монументы, триумфальные арки?.. а так - для поощрения потомков... Наша нежная заботливость об потомках весьма велика и далеко простирается». И тут недостаток общего образования является основной причиной подобных ляпсусов в размышлениях Выгодовского на исторические темы. Между тем многие вопросы современности он ставит правильно. Социальные противоречия и несправедливость возмущают его, и он делает очень резкие выпады против богачей-паразитов, которые «не в пример бедным и трудолюбивым горемыкам боятся замочить ноги, чтобы не получить насморка», тогда как «...нищие без богатых могут существовать, а богатые без нищих все передохли бы».

Со свойственным ему едким сарказмом Выгодовский говорит о водке, которой «казна» нарочно спаивает народ: «Казне от пьянства - доход»; «от воровства и разбоя... казне тоже прибыль»... «деньга сама в карман идёт»; «Казне были бы деньги, а там хоть весь мир передохни», - резюмирует Выгодовский.

Автору письма ненавистен голый чистоган, власть денег, фальшивое лицемерие, на которых зиждется современное ему государство и церковь. «Золото - зло; разница между ним и глиной только в пользу глины: глина - необходимость, а без золота можно существовать». Но всюду царит «бог - золотой телец... надменность, тщеславие... жестокость и свирепство... В храмах.... - торговля и плутни, воровство и даже насилие... в храм заманивают... чтобы приторговать копейку и взять взятку... на всяком шагу - кабаки, разные лавочки...». «...Денезки, денезки, - саркастически поясняет Выгодовский, - без денег - худенек». Много на свете людей, которые «чужими руками жар загребают... да из чужой кожи ремни кроят», заключает он.

Наряду с обилием евангельских и библейских текстов, а также упоминанием имён многих философов древнего и нового мира в письме встречается немало метких народных пословиц и поговорок вроде таких, как: «Терпи казак, - атаманом будешь» или: «Дай бог нашему теляти волка поймати» и т. п. Встречаются и классические латинские изречения, например: «O, tempora! O, mores! Sic transit gloria mundi» (О времена, о нравы! Так проходит мирская слава).

Письмо Выгодовского к Пахутину отражало многие стороны настроения автора в период 1830-1840 гг. Более подробно и обстоятельно воззрения декабриста изложены в его записках, которые он писал в нарымском изгнании.

Остаётся невыясненным, кто такой был Пётр Пахутин - единственный человек, письмо Выгодовского к которому из Нарыма дошло до нас. Судя по тону чисто семейных обращений и поручений к нему, Пахутин являлся, очевидно, родственником Выгодовского и в таком случае был также крестьянином. Но вызывает недоумение то обстоятельство, что адресат из русской деревни 40-х годов XIX века мог понимать витиеватый стиль писем Выгодовского, а тем более - их содержание, наполовину схоластическое, наполовину сатирико-публицистическое, обличительное. Для этого необходимо было иметь известное образование и начитанность. «Ты - грамотный человек», - или: «Ты - мало дело грамотный», говорит Выгодовский, обращаясь к своему родственнику.

Быть может, Пахутин, подобно Выгодовскому, являлся выучеником иезуитов и прошёл ту же школу, что и он. Это можно предположить, так как в условиях пограничной зоны с Польшей (какой была тогда Подольщина) в ту эпоху практиковалось завербовывание русского населения служителями католической церкви.

После инцидента с письмом к Пахутину Выгодовский в течение почти 10 лет не беспокоил жандармское ведомство и как будто притих в далёком Нарыме. Внешне он вёл себя настолько тихо и «добропорядочно», что в 1850 г., в связи с правительственным распоряжением «о милостях» по случаю 25-летия царствования Николая I, генерал-губернатор Западной Сибири даже ходатайствовал о нём «в числе прочих государственных преступников»... чтобы «разрешить ему свободное жительство в городах Сибири под надзором полиции» ввиду того, что он «поведения хорошего и в образе мыслей скромен».

Но эта намечаемая льгота - единственная за всё время поселения Выгодовского - не была применена к нему, так как пока шла секретная переписка, пока просматривались и утверждались списки лиц, подлежащих «монаршим милостям», «скромный» нарымский поселенец успел основательно «проштрафиться» перед начальством и «нагрешить» против церкви.

В 1854 г. он снова подал голос, забыв «отеческие мудрые советы» и предупреждения правительства об осторожности. Все его дипломатические посылки «ликов святых» и «спасительных икон» были только ширмой, из-за которой на царя и его прислужников смотрело лицо ярого антицерковника, непримирившегося врага и обличителя всей николаевской системы - человека «образа мыслей весьма преступного», как квалифицировался Выгодовский в особой «записке» 3-го отделения. Он оказался одним из самых беспокойных и строптивых политпоселенцев-декабристов, личностью, доставившей в дальнейшем массу хлопот и неприятностей низшей и высшей сибирской администрации, а затем и 3-му отделению «собственной его императорского величества канцелярии».

*  *  *

Всё началось с того, что с 1851 г. Томская казённая палата по чисто формальным соображениям стала задерживать, а потом и совсем прекратила выдачу Выгодовскому ежегодного казённого денежного пособия (200 р. ассигн.).

Томские чиновники были обеспокоены тем, что Выгодовский получал в течение ряда лет «двойное пособие»: кроме 200 р. в год, ещё 50 коп. ассигнациями в сутки, назначенными, как упоминалось ранее, с 1828 г. по распоряжению томского губернатора и с ведома Бенкендорфа. По поводу жалобы Выгодовского о задержке ему казённого пособия началась длительная канцелярская переписка - волокита, очень нервировавшая его. К тому же местный нарымский «держиморда» - заседатель Борейша, видимо, нагло издевался над беззащитным политпоселенцем. Будучи доведён до крайней степени раздражения, Выгодовский стал писать начальству Западной Сибири весьма «дерзкие» прошения, пытаясь разоблачить наглецов-чиновников и найти в высших правительственных инстанциях защиту и подтверждение своих законных прав на получение пособия.

Очевидно, Выгодовский вначале полагал, что беззакония исходили не свыше, а от местных властей. Он приписывал их нарымскому заседателю и «томской воровской шайке чернильных гнусов». Он ещё верил в какую-то справедливость высшей администрации. Впрочем, не без скрытой иронии Выгодовский в письме от 7 февраля 1855 г. напоминал министру внутренних дел о его прямой обязанности - стоять на страже законности. «...Осмеливаюсь надеяться, - писал он, - что на своём высоком посте, звании и долге к правде и чести, не сочтёте моего к Вам прибежища оскорблением и не отрините без великодушия». (Вспомним подобные же надежды его на «монаршее милосердие», так же иронически высказанные в письме к Николаю I.)

Выгодовский был вынужден обратиться к столь высокой особе потому, что испытал в полной мере всю тяжесть озлобления томских правительственных лиц.

Затравленный ссыльный обращался до этого к томскому губернатору, а также к председателю Главного управления Западной Сибири, прося защитить его от обидчиков, «из последнего куска хлеба обкрадывающих». Не получив ответа, он наивно просил о разрешении «лично объясниться по сему делу», но сибирские власти «за дерзости в прошениях» решили передать дело Выгодовского «на рассмотрение судебного места», а нарымскому заседателю поручили «произвести формальное исследование».

Приступив к следствию, Борейша предъявил Выгодовскому «вопросные пункты» по существу дела, на что потребовал от него ответа, но тот, «явившись к нему на квартиру... поносил его... при посторонних лицах оскорбительными словами, называл мошенником, вором, и грабителем» и вместо ответов... «подал объяснения, наполненные также неприличными насчёт Борейши выражениями». Заседатель донёс об этом начальнику губернии, который приказал немедленно доставить Выгодовского в Томск.

11 ноября 1854 г. Выгодовский был арестован.

12

*  *  *

15 ноября закованного в кандалы «преступника» привезли в Томск и доставили полицмейстеру, который, как писал Выгодовский, его «ругал, срамил, корил и поносил всякими площадным и подлым, скверным словом, грозя побоями, и заключил прямо в тюремный замок в казарме, наполненной народом и мучительными насекомыми, оставил покуда на терзания тюремного заключения, без следствия». «...Меня четыре года воровали, - продолжал Выгодовский, - ...до чиста ограбив, в острог посадили... в малейшем пособии мне отказывают... а белья и одежды решительно никакой не выдают, и жаловаться... некому».

Борейша отказал Выгодовскому в просьбе описать в присутствии понятых его имущество, деньги, а главное - бумаги: «Взломав в доме моём замки, обобрал и отправил в Томский совет до полутора тысяч листов разных бумаг моего сочинения, свои собственнейшие тайны в себе заключающих», - писал декабрист.

Так рисовал обстоятельства своего ареста Выгодовский в «просительном» письме министру внутренних дел, написанном в томском тюремном замке. Томский узник просил министра внутренних дел обо всём донести шефу жандармов. Но власти представили всё в ином свете. По их словам, Борейша составил опись движимому и недвижимому имению арестованного. «В оную внесли состоящий в гор. Нарыме дом деревянный и прочее имущество, но оценки оному не сделано». Деньги Выгодовского (440 руб. 51 1/4 коп. серебром) были «оставлены при Тогурском отделении, куда отданы для хранения и книги». Затем его книги вместе с рукописями препроводили в Томск. Дальнейшая судьба личной библиотеки Выгодовского неизвестна, как неизвестен и её состав, потому что опись книг, сделанная при его аресте в Нарыме, не сохранилась.

По вопросу об условиях содержания Выгодовского в томской тюрьме официальная «записка» гласила, что «вопреки запрещению смотрителя... он старался сблизиться с содержащимся там политическим преступником Ивашкевичем. От него Выгодовский получил... рубашку». За это его перевели в другую камеру, чтобы разлучить с Ивашкевичем. В тюрьме Выгодовский тяжело заболел.

Томские администраторы доносили в высшие правительственные инстанции, что декабрист во время постигшей его болезни... находился в особой камере, где с ним было помещено 5 человек заболевших разночинцев. Далее в официальной «записке» говорилось, что он «довольствуется пищею по разряду разночинцев... а на каждого арестанта, по табели, полагается 3 коп. серебром в день»... «В скоромные дни - щи с капустой... одно ведро на 30 человек, 3 головки луку на 10 человек. В табельные дни прибавляется кашица из ячневых круп. В дни же постные... щи из мелкой сухой рыбы под названием урак - на каждого человека по 5 золотников», и что Выгодовский, «по назначению... медика был довольствуем 3-ю слабою порциею».

В таких благоприятных тонах рисовало губернское начальство обстановку томского «тюремного замка», где был заключён в 1854-55 гг. декабрист Выгодовский.

Получалась картина весьма далёкая от действительности, которую легко можно представить по описанию той же тюрьмы, сделанному позднее П.А. Кропоткиным в его книге «Тюрьмы, ссылка и каторга в России».

По его словам, томская тюрьма, построенная на 960 человек, обычно вмещала от 1300 до 2200 и более арестантов. Отсюда - невероятная скученность, грязь, насекомые, зловоние - до одури.

Кропоткин отмечает вопиющие условия содержания узников в тюрьме: недоброкачественность пищи, почти полное отсутствие выдачи арестантам белья и одежды, отчего они превращались в настоящих нищих, едва прикрытых жалкими лохмотьями.

Во время общественных работ в городе арестанты собирали милостыню среди обывателей.

Злоупотребления и хищения со стороны тюремного начальства, «кормившегося» за счёт довольствия заключённых, ещё более усугубляли невыносимые условия томского «замка», считавшегося одной из самых скверных сибирских тюрем.

И вполне прав был Выгодовский в своих жалобах высшим властям «на терзания», испытываемые им в обстановке этой грязной и смрадной клоаки.

Наивный «искатель правосудия», он попал за решётку губернского острога, который Кропоткин справедливо сравнивал с адом.

Катастрофа личной судьбы Выгодовского, разразившаяся в Нарыме и Томске, произошла в грозовые годы Крымской войны, когда сибирские изгнанники-декабристы жили тревожными думами о родине и её доблестных защитниках; когда слово «Севастополь» как символ стойкости, мужества и высокого патриотизма было у всех на устах; когда каждое известие с театра военных действий с нетерпением ожидалось в Сибири, горячо обсуждаясь как среди местного населения, так и среди декабристов (о чём красноречиво свидетельствует их дружеская переписка). В эту суровую годину нарымский ссыльный Выгодовский был окончательно вырван из привычного, с таким трудом сколоченного и кое-как обжитого, хотя и неуютного гнезда. После тяжёлых 18 лет поселения он очутился острожном «мире отверженных», в настоящем «мёртвом доме» и, оказавшись в полной изоляции тюремного заключения, лишился всяких связей с прежними соизгнанниками.

На запрос начальника 3-го отделения по существу жалобы Выгодовского генерал-губернатор Западной Сибири доносил, что Выгодовский заключён в тюрьму и предан суду «за ослушание и дерзости против местного начальства, при производстве следствия об употреблённых им в официальной жалобе оскорбительных на счёт некоторых должностных лиц выражений». Далее сообщалось, что «при описи его имущества у Выгодовского были отобраны рукописи на 3588 листах, заключающие черновые письма и рассуждения по разным предметам, которые... наполнены самыми дерзкими и сумасбродными идеями о правительстве и общественных учреждениях», и что в этих рукописях немало «превратных толкований... св. писания и даже основных истин христианской религии».

К секретному отношению генерал-губернатора прилагались и самые рукописи Выгодовского, которые в «Особой записке» 3-го отделения квалифицировались как «бумаги крайне преступные», а сам автор, как «озлобленный своим положением, желчный, заражённый превратными понятиями, а может быть, даже одержимый в некоторой степени умопомешательством, вследствие чтения книг духовного содержания».

Последнее замечание о влиянии церковных книг как о причине так называемого «умопомешательства» Выгодовского, исходившее из губернаторских уст, довольно любопытно: но едва ли оно соответствовало действительности. Мы знаем, что феодально-дворянское правительство, а позднее буржуазное общество нередко объявляли умалишёнными передовых людей своего времени, протестующих против обветшалых устоев господствующей системы. Так, фамусовская Москва пустила сплетню о сумасшествии Чацкого. Николай I приказал официально объявить сумасшедшим Чаадаева за его «Философическое письмо». Бывали даже случаи, что здоровых, нормальных людей путём всяких ухищрений и насилий запирали в больницы для умалишённых, где они в конце концов сходили с ума. Все эти гнусные уловки делались властями для того, чтобы отвести от себя удар беспощадно правдивого обвинения со стороны своих идейных противников в несправедливости социально-политических отношений.

15 апреля 1855 г. Выгодовский предстал перед Томским окружным судом, копия решения которого, подтверждённого губернским судом и санкционированного губернатором, имеется в его деле. В этом казённом документе многострадальная история Выгодовского именуется «Делом о дерзких выражениях противу правительства государственного преступника...» (такого-то); а сам он назван «принадлежащим к обществу соединённых» (очевидно, Соединённых славян. - М.Б.).

Он обвинялся «в помещении дерзких и ругательных выражений и ябед против местного начальства и высших властей в прошениях», а также привлекался к судебной ответственности за недачу ответов на вопросы заседателя Борейши, «за письменные и устные клеветы и оскорбления должностных лиц» и за то, что, будучи обязан подпискою не писать просьб для других, он «занимался у разного сословия лиц сочинением и перепискою бумаг», в которых власти усмотрели также «дерзости и ябеды».

За все эти «тяжкие преступления, - гласило постановление суда, - хотя и следовало его - Выгодовского - подвергнуть наказанию публично рукою палача... при полиции розгами, плетьми - тридцатью ударами... но, принимая во внимание всемилостивейший манифест 27-го марта 1855-го года (по поводу восшествия на престол Александра II. - М.Б.) за силою оного, не подвергая Выгодовского наказанию плетьми, сослать его в места более или менее отдалённые Сибири, с соблюдением строгого за ним надзора, причём, обязать его подпискою ни под каким видом не заниматься сочинением прошений». (Первоначально было добавлено: «и перепискою от посторонних лиц каких бы то ни было бумаг».) Далее постановление гласило:

«...Состоящее же в гор. Нарыме движимое и недвижимое имение его... продать с аукциона, и вырученные деньги, а также деньги, хранящиеся в Томском приказе общественного призрения (отобранные у Выгодовского при аресте. - М.Б.), выдать... на месте новой ссылки».

События, разыгравшиеся летом и осенью 1854 г. в Нарыме, всколыхнули захолустное болото и неожиданно получили общественный резонанс. По делу Выгодовского было привлечено к судебному разбирательству около 50 жителей городка, едва насчитывавшего тогда 500-600 человек. По предписанию губернского начальства среди мещан Нарыма производились повальные обыски. Но характерно, что все свидетели показали, что Выгодовский «ни в каких предосудительных поступках замечен не был», а... «в каком содержании были бумаги, им неизвестно...»

При этом нарымские обыватели из бедняков дали ему положительные отзывы, стремясь по мере возможности облегчить горькую участь своего заступника и наставника. Никто из свидетелей и других обвиняемых не показал о Выгодовском ничего, могущего усугубить его вину. В глазах простого народа он являлся не преступником, а человеком, пострадавшим за правду, за кровные интересы бедняков.

В протоколе допроса свидетелей отмечалось также, что мещанин Смирнов, которому Выгодовский больше всего составлял прошений, «поведения не весьма одобрительного: был под судом за произношение слов противу царя и за неприличное сравнение, относящееся к особе государя императора». Смирнов же показал, что «имея от почётного гражданина Родюкова (местного богатея. - М.Б.) стеснительное положение», он обращался к Выгодовскому по поводу составления прошений на имя тогурского отдельного заседателя и что «Выгодовский объяснил ему, как должны быть составлены те прошения», ибо «сам он безграмотный и не знает хода дел». Когда же переписчики - местные грамотеи, которые переписывали начисто сочинённые Выгодовским для мещанина Смирнова прошения - посоветовали ему «не помещать в бумаге таковых дерзостей, он действительно настоял, чтобы всё оставить так, как в черновике», ибо Выгодовский «объяснил ему - посылать прошение без всякой перемены».

Смирнов был подвергнут денежному штрафу, а двое переписчиков отделались только предварительным заключением и строгим предупреждением суда, «чтобы они на будущее время подобных поступков себе не дозволяли». Выгодовский же по приговору Томского губернского суда был «сослан 19 сентября 1855 г. в Иркутскую губернию в 21 партии ссыльных», как доносил 22 октября 1855 г. генерал-губернатор Западной Сибири начальнику 3-го отделения. По поводу задержки пособия Выгодовскому в результате длительной переписки было наконец принято решение - произвести перерасчёт и, додав 28 р. 74 к., прекратить отпуск ему довольствия.

В связи с арестом и заключением в томский острог Выгодовский был вычеркнут из списка лиц, имеющих право на получение казённого денежного пособия в 1855 г. В «Особом примечании» по этому поводу сказано, что он может быть зачислен на пособие уже на месте новой ссылки, но только по усмотрению и «решению начальства Восточной Сибири».

Так закончился Нарымский период пребывания Выгодовского в Сибири, когда он наименовался «государственным преступником». Теперь его перевели в разряд «политических преступников, вторично осуждённых» - в категорию самых бесправных, самых обездоленных и нищих поселенцев.

Последнее упоминание о пребывании Выгодовского в пределах Томской губернии относится уже к 1857 г., когда департамент полиции министерства внутренних дел сообщил начальнику 3-го отделения о том, что «в Томской губернии находились двое государственных преступников: Гавриил Батеньков и Павел Выгодовский» и что «первый из них возвращён в Россию, а последний за дерзкие поступки... сослан на поселение в Иркутскую губернию».

Просидев 10 месяцев в томском «тюремном замке», испытав немало лишений и пережив ещё больше моральных мучений, особенно в ожидании позорного наказания плетьми, старый декабрист-крестьянин почти полтора года шёл «по канату» через этапные тюрьмы Сибири в новую бессрочную ссылку. Партии арестантов отправляли по Сибирскому тракту под конвоем солдат. Впереди - приговорённые к каторжным работам, закованные в кандалы, с головами, бритыми наполовину, с бубновым тузом на спине; за ними тащились поселенцы.

Обычно политические преступники, осуждённые на поселение, шли вместе с уголовными, часто скованные цепью или железным прутом, группами по 8-10 человек. Конвойные подгоняли отстающих в дороге прикладами. Тяжело больных везли на подводах. Большинство арестантов брели в рубище, в разбитой обуви, полубосые. Старые ветхие этапные тюрьмы были ещё хуже постоянных. Там почти не удавалось отдохнуть, обсушиться, обогреться и подкрепиться горячей пищей. Многие оставались на этапах и умирали без всякой медицинской помощи и ухода. Нередко до места назначения доходило только 1/4 часть всей партии. При входе в селение арестанты начинали обычно петь «милосердие», взывая к состраданию местных крестьян, просили «христа ради, пропитания». Нужно сказать, что сибиряки всегда поддерживали несчастных колодников съестными продуктами, снабжали табаком, обносками одежды и обуви.

Декабрист Выгодовский в дороге от Томска до Иркутска и далее испытал все лишения и невзгоды, все бедствия этапного передвижения ссыльных.

Известие об амнистии соизгнанникам застало его в пути, где-нибудь на сибирском тракте, в пересыльной тюрьме, а может быть, в тюремной больнице, так как за полтора года подобного путешествия через всю Сибирь редко кому из «несчастных» удавалось избежать горячки, обмораживания и прочих тяжких недугов - обычных спутников арестантов.

В 1856-57 гг. большинство декабристов, оставшихся в живых, стали собираться на родину. Получив «подорожные», они продвигались из глубины Сибири, с востока на запад. И только один их товарищ - Выгодовский - двигался тогда как раз в обратном направлении - с запада на восток - «в места отдалённые». О том, как он добрался до места назначения, нет никаких сведений. Интересно, что по произволу сибирской администрации вместо Иркутской губернии Выгодовский был направлен в Вилюйск, Якутской области, куда прибыл в январе 1857 г.

Здесь начался следующий, Вилюйский период, период вторичной ссылки декабриста, которого почти на 15 лет водворили в далёкий северо-восточный угол Сибири.

*  *  *

Выгодовский оставил после себя в Нарыме литературное наследство, совсем не похожее на произведения других декабристов.

Согласно чиновничьей описи его бумаг, оно состояло из 3588 листов рукописей в 9 частях. Эти «преступные бумаги» поступили из Томска в Петербург в 3-е отделение, где сразу было приказано их уничтожить, составив только «выписку». Срочное уничтожение рукописей Выгодовского было вызвано, безусловно, их резко обличительным, «опасным» содержанием и боязнью правительства, как бы эти записки не попали впоследствии каким-либо образом в руки читателей. Обычно подобную литературу царские власти спешили уничтожить с корнем. Мы знаем, что именно так поступили с бумагами близкого друга Выгодовского по Славянскому обществу И.И. Иванова; от его «богопротивных записей» не осталось даже следа. И тюк с бумагами Выгодовского, привезённый в 1826 г. из Житомира в Петербург, по всей вероятности, тоже был уничтожен. От него осталось не более десятка черновиков, с точки зрения правительства не представлявших большой опасности.

Выписка или «конспект» его сочинений, датированный 18 апреля 1855 г., находится в Центральном Государственном Историческом Архиве в Москве. Там же хранятся некоторые письма Выгодовского к Николаю I на французском языке и к П.И. Пахутину. Здесь же находятся и прошения Выгодовского к разным официальным лицам по поводу задержки ему казённого пособия и по другим вопросам.

«Конспект» сочинений Выгодовского представляет собою краткий обзор его обширного рукописного наследства. Очевидно, там были целые трактаты публицистического и философского характера, рассуждения на исторические темы, по вопросам морали, религии, космогонии и т. д. В конспекте кое-где сохранены названия сочинений или отдельных глав, например: «О свободе свободных», «О политических изгнанниках», но в общем он состоит из отрывков уничтоженных произведений и составлен весьма произвольно. И всё же направление мысли автора и его стиль выступают в нём вполне определённо.

В обзоре упоминаются «письма к брату» с оговоркой, что они не носили личного характера, а были резко обличительными. По-видимому, они являлись своеобразной формой публицистики и памфлетов. Не были ли задуманы Выгодовским письма «к брату» под прямым воздействием «писем Лунина к сестре» и «Писем из Сибири»?

Известно, что Лунин нелегально распространял в Сибири свои письма, и они проникали в самые глухие уголки. Эти «Лунинские листки» были кем-то присланы или привезены и в Минусинск, и там их помнило не одно поколение. Не исключена возможность, что дошли они и в нарымское захолустье к Выгодовскому. Такое предположение высказал, между прочим, М.К. Азадовский.

*  *  *

При рассмотрении литературного и эпистолярного наследия Выгодовского возникает мысль, что он был вдумчивым читателем «Путешествия из Петербурга в Москву» и других произведений Радищева и через всю жизнь пронёс идеалы о образы великого писателя-революционера и демократа. Это можно проследить путём ряда сопоставлений.

Книга великого гнева - «Путешествие из Петербурга в Москву» - реалистически правдивое изображение многомиллионной крепостной России, за счёт трудящихся масс которой благоденствует кучка бездельников-паразитов во главе с царём. Те же противопоставления давал и Выгодовский в своих записках сибирского периода: внизу - забитый, полуголодный рабочий народ, вверху - утопающие в роскоши и праздности дворяне, помещики, аристократы, а в окружении придворных прислужников престола - ненавистная фигура царя.

Известны резкие, подлинно революционные определения системы царизма, сделанные впервые в России Радищевым. Он утверждал, что «самодержавство есть наипротивнейшее человеческому естеству состояние». «В чьей голове может быть больше несообразностей, если не в царской», - спрашивал он. «Злодей злодеев всех лютейший, преступник изо всех первейший», - говорил Радищев о царе.

Выгодовский не только не питает никакого уважения к царской власти, относясь к ней презрительно, но стремится доказать, что она вовсе не «от бога», а самого земного происхождения. Он пишет, что республика «обыкновенно существует до тех пор, пока в ней не наплодится вдоволь богачей, которые... требуют себе, как на пакость царя, чтобы было кому собакой служить и придворным подлецом быть». Далее следует историческая ссылка: «Древние греки и римляне пока сохраняли простоту ума и строгую нравственность, царей у себя терпеть не могли, как чертей-поработителей». В понимании Выгодовского царь является не «помазанником божиим», а ставленником богачей и проклятого «хамова рода» - дворян.

Николая I Выгодовский именует «хищнейшим всего заедателем и обдирателем», «прохвостом, душителем, убийцей, палачом, заплечным мастером и висельником, который... удавил сперва пять человек на виселице, а потом уже отправился в Москву под венец короноваться». ...«Он весь свой век одним кнутом и занимается, да формами, пуговичками и петличками». Императорскую корону Выгодовский называет «дурацкой шапкой». О законах Российской империи он говорит, что они «есть то же, что у вора дубина». Николаевскую бюрократическую систему Выгодовский изображает в виде бездушной машины, где нет никакого правосудия и царит полный произвол. Он возмущается тем, что в награду за всякие «пакости» цари раздают чиновникам и дворянам разные ордена и «кресты». ...«в порабощение и терзание бедного народа».

Питая органическую ненависть к дворянству, крестьянин Дунцов-Выгодовский называет представителей этого класса хищными зверями, разбойниками и насильниками.

Правильно подметив волчьи законы крепостнического строя, он зло высмеивает барскую благотворительность и филантропию праздных господ. По существу, пишет Выгодовский, - «богачи преклоняются одному мамону. Они при своих богатствах дышат одними пакостями и злодеяниями; тигры гораздо обходительнее их». Он иронически замечает, что «чернь и крестьян взялись по закону и добровольно кормить помещики, фабриканты да спекуляторы», но что они такие же «кормители своих крестьян, как волки, также, по своему закону, - кормители овец, с тою разницею, что волки... тем только честнее... бар, что, пожирая овец, не кричат во весь рот, что они их кормители и благодетели». «От богачей, кроме вреда, бед и порабощения, не жди себе ничего лучшего, рабочий народ!» - восклицает автор «преступных бумаг».

Выгодовский писал, что трудовой народ «угнетается богачами и знатными, от него же приобретающими изобилие... И вот в каком унижении низший класс».

Радищев называл крепостников-дворян «пиявицами»; Выгодовский - «кровопийцами». Он говорил, что богачи едят плоть и пьют кровь бедняков. Душа Радищева «...страданиями человечества уязвлена». Радищев называл помещиков «жестокосердными», «алчными», «лютыми зверями» и «тиграми». Выгодовский употреблял те же эпитеты по отношению к представителям класса угнетателей-крепостников: «зверский», «волк», «тигр» и т. п.

Отмечая вопиющие социальные несправедливости и несуразности современного ему феодально-крепостнического государства, Радищев говорил, что ...«полны... хлеба наши житницы, а желудки пусты». Выгодовский почти повторяет Радищева, высказывая аналогичные мысли: «Хлеба столько, что девать некуда, а мужики голодают».

Радищев указывает на моральное вырождение дворянства, давно потерявшего всякую честь и достоинство. «На месте мужества - водворилася надменность... на месте благородства... раболепие», наряду с праздностью и тунеядством.

В близких к этому выражениях говорит о «надменности» дворян Выгодовский. «Они могут безо всякой помехи мошенничать, лгать, воровать, грабить бедных и драть... и лежать на боку, занимаясь мечтами... преобразований на свой лежачий лад. Дворянин, какой бы он ни был бездельник, - законы составлены в защиту его такими же, как и он, ворами, и сверх того, он же ещё защищён чинами и орденами, этой... блестящею заманкою».

В статье «О свободе свободных» Выгодовский подобно Радищеву разоблачает хищническую сущность самодержавия: «Русское царство и его благородное дворянство, - говорит Выгодовский, - по самой своей природе преступны. Им чужды принципы человечности». «Дворянин, отняв разбойнически чужую собственность, почтен будет... хотя бы от этого подверглись страданиям миллионы людей». Вспомним, что Радищев также говорит о богатстве «варвара» и кровопийцы-дворянина, которое «нажито грабежом».

У дворян, по словам Выгодовского, есть опора - трон... «царственные братцы»; поэтому «дворяне, проклятый хамов род... для того только и держат себе царей, чтобы... их именем воровать».

Едко высмеивая так называемый высший круг, Выгодовский и тут приближается к Радищеву в употреблении некоторых образов, эпитетов и определений. Он называет придворных вельмож «выдрессированными лягавыми... смирными ослами и скакунами». Возмущаясь показной пышностью светского общества, Радищев считал, что она «...тесные умы и малые души... поражать может», именовал сановников «истуканами», которые «повинуются свистку и трещотке». Выгодовский также бичевал пристрастие к внешней форме и моде. Шпагу, которую носили дворяне, он называл «разбойничьим украшением благородных воров и живодёров», а её носителей - «глупцами».

Особенно резко бичует Выгодовский социальные противоречия и неравенство современной ему эпохи, сопоставляя положение богатых и бедных.

Как член тайного общества Соединённых славян, Выгодовский свято следует одному из основных лозунгов своей организации, предписывающему борьбу и «разрушение всех предрассудков, а наиболее до разности состояния состояния касающихся».

Показывая хищническую природу личного богатства и частного капитала, на которых основано современное ему государственное и общественное устройство, Выгодовский наряду с этим идеализирует крестьян, которых называет «церковью христовой страдательной», в противоположность тунеядцам-дворянам, богачам и чиновникам. Ошибкой Выгодовского являлось неверие его в способность «нисшего класса» и «страдательного крестьянства» к борьбе с тиранами и угнетателями. Он безнадёжно, почти с отчаянием говорит о горькой доле народа-раба, не видя реального выхода из тяжёлого положения «страдательных крестьян». Он досадует на темноту народную, его раздражает наивность и простодушие бедняков: «...народ так глуп и легковерен» ...«Неужто можно... воображать найти... у живодёров правду и суд», - сокрушается он. Но симпатии его на стороне простых тружеников, которые создают все материальные ценности и от которых зависит благосостояние страны. Выгодовский считает труд главным фактором общественной жизни.

Крестьянин по происхождению и демократ по убеждениям, он всё же не обладал жизнеутверждающим оптимизмом во взглядах на народ, не был уверен в том, что народ добьётся своего освобождения от тирании рабства, от тунеядцев-угнетателей. Однако же он убеждён в том, что политические борцы за народное благо и счастье останутся вечно жить в памяти поколений, тогда как поработители народа «заживо мертвы».

Великий революционный мыслитель Радищев предупреждал правящие классы о том, что час расплаты за все злодеяния по отношению к трудящимся их не минует, ибо хотя «русский народ очень терпелив и терпит до самой крайности, но когда конец положит своему терпению, то ничто не может его удержать».

Выгодовский также высказывает угрожающее предположение, что ...«разные поселения и другие наживные спекуляционные исчадия... бог весть, чем кончатся... Власти не знают, над кем шутят и издеваются, забывая, что они... сами зависят от мужиков».

Однако в противоположность Радищеву Выгодовский не видел возможности активного протеста угнетённых, могущего вызвать революционный взрыв, не видел их воли к борьбе и победе над своими заклятыми врагами, хотя и он, как мы знаем, иногда прозорливо замечал, что шутить властям над «бессловесными мужиками» далеко не безопасно для самих же господ.

Выгодовский не высказывает мыслей о надвигающейся народной революции. Он лишь глубоко скорбит от сознания того, что народ изнывает в оковах рабства, бессильный разорвать их. От всей души соболезнуя «рабочему народу» и «мужикам», будучи страстным противником их порабощения «сильными и богатыми», он ошибочно считал, что... «насилия и палки... добывают из человека одни слёзы и страдательные стенания».

Выгодовский по-своему любил народ, он был гневным обличителем его угнетателей и врагов.

Печаль, гнев и тревога за судьбы «рабочего народа» - основные элементы литературно-публицистического и эпистолярного творчества Выгодовского.

Значительный интерес представляют религиозные взгляды декабриста. Выгодовский беспощаден к церковным догмам. Он стремится обосновать свои атеистические воззрения экскурсами в область античной мифологии и просветительной философии XVIII века.

Основу христианства - легенду о рождении Иисуса - он сопоставляет с подобными античными мифами о богах, например, с мифом об Аполлоне. Христианское учение о святой троице он сравнивает с обожествлением Сатурна, Юпитера и Юноны в греческой мифологии.

Выгодовский правильно характеризует реакционно-политический союз «престола и алтаря», безошибочно определяя роль церкви как орудия и союзника самодержавного государства и господствующих классов в деле одурманивания и закабаления простого народа. Декабрист-крестьянин писал о взаимной поддержке религии и царизма то же самое, что утверждал в оде «Вольность» Радищев: «Власть царска веру охраняет, власть царску вера утверждает, - союзно общество гнетут».

Радищев писал также, что «священнослужители были всегда изобретателями оков, которыми отягчался в разные времена разум человеческий... Они подстригали ему крылья».

Выгодовский разоблачал продажность служителей церкви. Он с негодованием писал: «Церковь и религия на откупу у самых злейших синодальных Иуд-христопродавцев, во взяточничестве и хищничестве наравне с мирскими властями упражняющихся»... «не говоря уже о их мошеннических чудотворных иконах, древах, мощах, потому что здесь - чистое безбожнейшее шарлатанство». Библия, по мнению Выгодовского, «для того только и годится, чтобы... морочить глупую чернь и тем пользоваться властям... в политическом отношении». О духовном порабощении народа церковью он говорит в письме к Пахутину и в своих рукописных сочинениях.

Хотя в рассуждениях Выгодовского имеется известная доля мистического налёта, автор в общем предстаёт пред нами как ярый антицерковник, не только возмущённый всеми безобразиями, которые творятся в области религии, не только разоблачающий махинации представителей церкви, но и как человек, отвергающий святость церковных установок, как таковых.

По его мнению, народные массы угнетаются не только деспотическим государством и феодальным общественным строем, но и господствующей религией, утверждающей весь несправедливый антинародный уклад. Это особенно знаменательно, если вспомнить, что он был воспитан на догмах католической религии и фальшивой схоластической науки.

Мы знаем, что главным фактором, оказавшим решающее прогрессивное влияние на молодого Выгодовского, явилось его знакомство с передовой русской молодёжью, общение с декабристами-«славянами».

Мы уже отмечали, что Выгодовский не всегда прав в своих рассуждениях и выводах. Ошибочны его представления о роли Ермака, зачинателя дела присоединения Сибири к русскому государству. Он видел в нём только жестокого завоевателя, когда писал: «Ермак Тимофеевич... посредством убийства, за похищение чужого достояния почтён монументом». Из поля зрения Выгодовского ускользало прогрессивное значение деятельности Ермака - одного из первых отважных наших землепроходцев и открывателей новых земель. Выгодовский даёт неправильную характеристику «Императорского Вольно-экономического Общества», деятельность которого представляется ему совершенно бесполезной и ненужной.

«Почему же оно вольное?» - спрашивает он. «Потому, видно, что своевольное: трудится без всяких правил, узды и кормила. Какие грёзы и бред не навернётся, всё хватает... всё печатает». «Почему же оно императорское? - Потому что... политика... повелевает все глупости... и беззакония титуловать императорским и... совершать именем и властью императорского величества». К сожалению, нарымский затворник, очевидно, не знал, что Вольно-экономическое общество - первое научное общество в России - имело связи со многими отдалёнными краями страны, в частности, и с Сибирью через представителей её населения, через своих корреспондентов на местах, среди которых были даже некоторые политические ссыльные - декабристы и поляки. При всей своей эрудиции в области классической литературы и философии Выгодовский был не в курсе деятельности различных научных объединений, существовавших тогда в Европейской России, так как он был оторван от научной и общественной жизни страны.

Сидя в таком медвежьем углу, как Нарым, он, по-видимому, не мог систематически следить за периодической печатью, за газетами и журналами, которые приходили нерегулярно. В этом отношении Выгодовский был поставлен в исключительно неблагоприятные условия по сравнению с многими другими декабристами, которые попадали на поселение в более культурное окружение. Например, члены иркутской, тобольской или красноярской колоний находили более или менее грамотных и интеллигентных людей в среде местных жителей.

Выгодовский возмущается издевательствами русского царизма над национальными чувствами покорённой Польши после разгрома восстания 1831 г.

Со злым сарказмом говорит декабрист о «его светлости» - душителе польских революционеров - Паскевиче: «Нет подлее, гнуснее и омерзительнее в мире мерзавца, канальи и людоеда». Прислужников Паскевича Выгодовский называет «разбойниками» которые... «по взятии Варшавы... заставили покорённых огнём и мечом жителей... дать на свой счёт бал, на который палками сгоняли варшавских жителей, а кто заупрямился и от плясок отказывался, того считали государственным преступником и бунтовщиком, брали в тюрьму и ссылали в Сибирь, в каторжную работу».

Подробности трагических событий 30-х гг. XIX в. в Польше Выгодовский мог слышать из уст самих очевидцев и участников восстания, попавших на поселение в Нарым.

К сожалению, отсутствие подлинных рукописей Выгодовского и наличие только одного из «обзора» не дают возможности установить всех высказываний и откликов автора на текущие политические события современности.

Выгодовский интересен главным образом как публицист. Он хорошо знал произведения Радищева. Вдохновляемый их гениальным автором, Выгодовский стремился дать собирательный образ угнетателей трудового народа в лице представителей самодержавной власти, её союзницы - церкви, её окружения и прислужников - дворян и вельмож, а также представителей капитала - стяжателей и служителей «золотого тельца». Подобно Радищеву Выгодовский подчёркивал классовую сущность угнетения широких масс трудящихся и даже употреблял термин «класс».

Сопоставляя записи Выгодовского с высказываниями Радищева, мы нередко замечали, что не только в образах и характеристиках, но и в стиле, в языковом материале чувствуется значительное влияние, созвучие, порой прямые заимствования и текстологические совпадения с некоторыми произведениями Радищева. Но наличие их отнюдь не умаляет ценности литературного наследства декабриста-крестьянина.

Если даже оно не вполне самобытно в смысле известного заимствования у Радищева - всё равно оно интересно и своеобразно. Литературное наследство Выгодовского совсем не похоже на произведения других декабристов. Но оно занимает среди них особое, притом достойное место и вполне заслуживает внимание исследователей и читателей.

Итак, Выгодовский был непримиримым врагом царизма и крепостничества. В своих рукописях и письмах он вскрывал гнилость николаевской монархии. Его произведения проникнуты глубочайшей ненавистью ко всем «благородным ослам, ворам, живодёрам, спекулянтам, чернильным гнусам», как он именует аристократов, дворян, фабрикантов и чиновников, т. е. ко всему окружению скипетров и престолов... «особы его величества» - самого главного палача России. В одной из рукописей Выгодовский отважился даже пообещать всем своим врагам, что он перед ними... «в долгу не останется и с лихвой расплатится». Он писал: «Если и перед этими извергами вежливичать, то после сего... вовсе уже жить не для чего». И действительно, Выгодовский своеобразно «расплатился» с ними, отобразив в письмах и сочинениях звериный облик угнетателей народа.

Ценно то, что Выгодовский возвышает голос гневного протеста до большого обличительного пафоса. Язвительная сатира его памфлетов клеймит и хлещет врагов трудового народа как разящий ювеналов бич.

В этом - сила и большая социально-политическая значимость литературного наследства Выгодовского.

13

Глава III

Последние годы жизни декабриста-крестьянина

Храбрые умирают, но память
о них долго хранится... и увлекает
и пыл боя, как обрывок знамени.

А. Бестужев

В 1855 г. Выгодовский был отправлен в Вилюйск. С этого времени сведения о нём становятся весьма скудными, а иногда даже ошибочными. Как известно, в списке государственных преступников, на которых был распространён указ об амнистии 1856 г., фамилия Выгодовского отсутствовала.

«Не подошёл под правила о милостях... по дурному поведению», - докладывал о Выгодовском шеф жандармов царю в 1858 г.

Не находя Выгодовского в перечне амнистированных, многие декабристы были этим удивлены. Так, например, Батеньков писал 12 октября 1856 г. Пущину: «удивлялись мы, посему не попал в амнистию находящийся в Нарыме Выгодовский, не забыт ли он как-нибудь». Батеньков, живший с 1846 г. на поселении в Томске и имевший знакомства среди высшей городской администрации, даже не подозревал, что в 1854-55 гг. Выгодовский сидел в Томском остроге.

Выше уже отмечалось, что при отъезде Выгодовского в 1828 г. из читинской каторжной тюрьмы в Нарым жёны товарищей снабдили его деньгами, необходимыми вещами и книгами. Это едва ли не единственное в декабристской литературе упоминание о том, что Выгодовский на поселении пользовался товарищеской помощью.

Находящиеся в сибирской ссылке декабристы составляли дружный, сплочённый коллектив, каждый член которого был «на товарищеском счету»... «Разъехавшись на поселение, - говорит декабрист Басаргин в своих «Записках», - мы составили как будто одно семейство: переписывались друг с другом, знали, где и в каком положении каждый из нас находится и, сколько возможно, помогали один другому». Чувство товарищества было очень значительным и действенным фактором в сибирском житье-бытье декабристов.

В обстановке каторги и ссылки оно имело известный общественный смысл, выражая стремление к объединению и коллективной сплочённости с целью противостоять административному и правительственному гнёту, а также тяжёлым условиям подневольного существования в изгнании. Сознанием необходимости коллективной взаимоподдержки проникнуты слова декабриста С. Волконского: «Мы должны составлять одно целое и друг за друга стоять» (из его письма к И.И. Пущину, от 20 августа 1857 г.), а также многозначительное изречение в «Записной книжке» М. Лунина: «Итак, братия, стойте и держите предания крепко!»

Чем же объяснить тот факт, что неимущий нарымский изгнанник Выгодовский оказался оторванным от большой и дружной семьи декабристов на поселении?

Очевидно, причина этому его многолетняя одиночная ссылка в далёком краю, куда декабристы не могли заезжать.

После отъезда из Нарыма Мозгалевского, Домбковского, Клярнера и других Выгодовский, оставшись один, постепенно углубился в самого себя, в свои размышления и прекратил связи с остальными соизгнанниками. В молодости близкий друг Борисовых, Иванова и Люблинского, в Сибири он даже с ними, очевидно, не вёл переписки. До сих пор не найдено его писем сибирского периода к друзьям молодости: Иванову, Люблинскому, Борисовым и другим. Известно, что он лишь изредка переписывался с минусинскими товарищами, но эти письма погибли, вероятно, при уничтожении бумаг Выгодовского после его ареста в 1855 г.

В его биографии не промелькнуло ни одного светлого женского образа - ни жены, ни подруги, которая бы согревала его душу своим участием и заботой, подобно жёнам других декабристов, которые являлись моральной опорой своим мужьям в тяжёлые годы каторги и ссылки. Отчуждённость Выгодовского, человека по натуре замкнутого, усугублялась тяжёлым климатом, суровой беспросветной обстановкой нарымской ссылки. Всё это, вместе взятое, привело к тому, что вырванный из коллектива, из среды декабристов-соратников по общему делу далёкой молодости, - не имеющий семьи, одинокий Выгодовский постепенно превратился в озлобленного и больного человека, которого перестало тянуть к людям.

Товарищи потеряли Выгодовского из поля зрения задолго до его катастрофы 1854-1855 гг. А это был человек, который, может быть, больше многих других нуждался в оказании ему материальной и моральной поддержки.

Но Выгодовский как-то откололся от коллектива и всегда стоял особняком, не похожий ни на кого из «дружеской рати» изгнанников-декабристов и по индивидуальным чертам своего характера, и по трагической судьбе.

После амнистии 1856 г. декабристы не все сразу покинули пределы Сибири. Одной из основных причин этого были многочисленные бюрократические проволочки в вопросах о новом положении и правах амнистированных, явно поощряемые свыше. Правительство само вводило массу различных ограничений и умышленно затягивало дело возвращения декабристов на родину, опасаясь их влияния на общественные круги России. Кроме того, многих ссыльных задерживало отсутствие необходимых средств к переезду на родину, хлопоты по ликвидации своего хозяйства, старческие недуги и небезосновательные опасения очутиться в Европейской России без угла, без службы, даже без куска хлеба, так как далеко не у всех из них были там связи и состоятельные родственники.

Многие изгнанники за 30 лет так сжились с Сибирью, что не спешили расстаться с нею, со своими насиженными местами. Некоторые декабристы добровольно остались в Сибири и продолжали плодотворно работать для её пользы ещё долгие годы (Горбачевский, М. Бестужев, М. Кюхельбекер, Бечаснов, В. Раевский и др.). Эти люди, так сказать, вросшие в сибирскую почву, хорошо знавшие местное чиновничество, имевшие обширные связи среди сибиряков во всех слоях общества, тоже (подобно Батенькову) не знали, что Выгодовский оказался вторично осуждённым и повторно сосланным.

Правительство и сибирская администрация так засекречивали дело Выгодовского «о дерзких и ругательных выражениях против начальства», что никто из бывших его соизгнанников, безусловно, ничего не знал о его новой ссылке и новой жизненной драме. Выгодовский был потерян для всех, кроме полиции и жандармов 3-го отделения. Это явилось основной причиной тех ошибочных биографических сведений о нём, какие вкрались в декабристскую литературу в дальнейшем. Декабрист М. Муравьёв-Апостол, составивший известный «Погостный список» умерших декабристов, не имея точных данных о Выгодовском, руководствуясь слухами и разговорами о нём, проверить которые он не мог по условиям времени, внёс его фамилию (хотя и предположительно) в перечень умерших в 1856 г.

«Погостный список» М. Муравьёва-Апостола, несмотря на его неточности и вполне объяснимые ошибки, долгое время (в дооктябрьский период) являлся единственным источником сведений о времени и месте кончины многих рядовых декабристов. А.И. Дмитриев-Мамонов поместил в своей книге «Декабристы в Западной Сибири» совершенно неверные данные, утверждая, что Выгодовский якобы, «получив прощение», после амнистии 1856 г. «возвратился в Россию», где вскоре и умер. Этот автор также совершенно безосновательно уверял, что Выгодовский получал казённое пособие до «выезда своего из пределов Сибири», тогда как почти за год до амнистии декабристам Выгодовский был присуждён к новой ссылке и косвенным поводом к его аресту в Нарыме как раз и явился факт незаконного лишения его денежного пособия.

Ошибку Дмитриева-Мамонова повторил Головачёв, также утверждавший, что Выгодовский умер по возвращении из Сибири на родину. В «Алфавите декабристов» о Выгодовском сказано, что он «в 1856 году жил в Нарыме». Это является абсурдным, так как там же говорится, что в 1855 г. Выгодовский был приговорён томским судом «к ссылке на поселение в Иркутскую губернию».

Во всех именных указателях, сопровождающих записки и воспоминания декабристов, и в различных научных трудах по истории из движения имеются большей частью неточные, а порой - неверные сведения о последнем периоде жизни сибирского изгнанника Выгодовского. В Большой Советской энциклопедии автор, писавший о декабристе Выгодовском, не упоминает о его пребывании в Якутской области, говоря только, что он был «приговорён к ссылке в Иркутскую губернию». Такая же ошибка имеется в био-библиографическом словаре.

В Сибирской энциклопедии (1931 г.), как это ни странно, даже нет слова «Выгодовский», т. е. нет фамилии автора интересных социально острых «Сибирских размышлений» и писем человека, 55 лет жизни которого прошли в Сибири далеко не бесплодно.

В книге Ф.Г. Савронова «Декабристы в якутской ссылке», выпущенной к 130-летию восстания декабристов, упоминаются все те из них, кто отбывал ссылку в Якутской области (Андреев, А. Бестужев, Н. Бобрищев-Пушкин, Веденяпин, Заикин, Краснокутский, М. Муравьёв-Апостол, Чернышёв, Назимов и Чижов), кроме одного - Выгодовского.

Вообще, многими историками в изложение биографии Выгодовского внесено немало путаницы, созданной отчасти тем, что целые периоды его жизни остаются до сих пор для нас неизвестными из-за отсутствия документальных данных и представляют собою настоящие «белые пятна» на карте жизненного пути декабриста. Это относится к периоду его детства и ранней юности, отчасти и к последним двум десятилетиям его жизни на поселении в Сибири.

*  *  *

В описываемую эпоху Вилюйск был одним из тех «отдалённых мест» Сибири, которые казались невольным пришельцам туда «границей обитаемого мира». Ввиду полного бездорожья, условия регулярного надзора за поселёнными там декабристами были сложны и неудобны. Якутский областной начальник вынужден был донести «его величеству» о том, что... «по дальности сих мест от Якутска по обширности пустых и вовсе незаселённых мест»... полиция не может... «каждомесячно делать о преступниках донесение» и просит «высочайшего соизволения» доносить «столько раз, сколько будет возможно».

Обстоятельные сведения о Вилюйске конца 20-х гг. XIX в. имеются в воспоминаниях декабриста М.И. Муравьёва-Апостола, отбывавшего там поселение с 1827 по 1829 год. Он писал, что «Вилюйск нельзя было назвать ни городом, ни селом, ни деревней», это - беспорядочно разбросанные якутские юрты, среди которых торчала деревянная церковь, и несколько домишек купцов и администрации. Муравьёв-Апостол также жил в юрте с чувалом (печью), топившимся по-чёрному. Он впервые посадил в Вилюйске картофель и собрал небольшой урожай. Он же первый стал учить в своей юрте местных ребят грамоте.

Называя Вилюйск неприглядным, Муравьёв-Апостол с тёплым чувством отзывался о его жителях - якутах, - не знающих воровства и лукавства. «Это - народ, находящийся ещё на детской ступени развития». Тайоны и шаманы высасывали все соки из бедного люда. Царские чиновники помогали им в этом, выколачивая «ясак» (подати). Богатеи и кабатчики спаивали несчастных бедняков, особенно якутов, подбавляя в водку дурман, обирали мертвецки пьяных, скупали у них за бесценок, а то и совсем даром отбирали их земли, скот и урожаи. Через полвека условия жизни в Вилюйском округе мало изменились.

Революционеры следующих поколений стали называть Вилюйский край «секретным номером, устроенным самой природой», с охраной в виде непроходимой тайги и непролазных болот, которые «понадёжнее тюремных стен». Местные жители говорили о тяжёлой судьбе ссыльных в Вилюйском крае: «Кто на Вилюй попадёт, обратно не вернётся; это - уж верная смерть». Царское правительство направляла в Вилюйскую ссылку своих наиболее опасных политических врагов.

Н.Г. Чернышевский, бывший здесь с 1872 по 1883 год, писал жене: «...Вилюйск... это нечто такое пустынное и мелкое, чему подобного в России вовсе нет».

В своих письмах их Вилюйска он неоднократно говорил об ужасающей нищете и забитости местных жителей якутов:

«Люди и добрые и неглупые, даже, может быть, даровитее европейцев... Через несколько времени будут и якуты жить по-человечески, но пока...» Он называл якутов людьми, «каких нет жалче на свете». «Такова-то страна - Вилюйский край...»

Революционер Шаганов, посетивший Чернышевского в Вилюйске, также отмечал первобытные условия жизни и быта этого «острожного городка», с его полуголодным существованием и тёмным, нищим народом, где «нельзя купить даже ложки».

Писатель Короленко, отбывавший ссылку в Якутии в 80-х гг. XIX в., дал немало описаний этого заброшенного «самого гиблого места»...

И в этот унылый, голодный и холодный край в 1857 г. пришёл по этапу Выгодовский, без гроша денег и без надежды выбраться отсюда, так как был сослан бессрочно. Можно представить, что думал и чувствовал здесь больной, заброшенный старый декабрист, обречённый на медленное умирание, в трагическом одиночестве страшной вилюйской ссылки, если даже Николай Гаврилович Чернышевский, человек такой колоссальной выдержки, с трудом переносил тяжёлую обстановку своего пребывания там.

Первые годы ссылки Выгодовский провёл не в самом городе, а в селе Нюрбинском, Вилюйского округа, куда был приписан, как поселенец. Это бывшее якутское «урочище» в 40-х гг. XIX в. стало заселяться русскими крестьянами, которые «сели» там на «инородческих» землях, по предписанию высшей сибирской администрации, колонизировавшей глухую северную окраину. Как и во многих других районах Якутской области, русское население Нюрбы испытывало на себе значительное воздействие туземцев в отношении языка, нравов, обычаев, а также физического облика (типа лица и т. д.). Элементы якутизации среди русских отмечали почти все путешественники побывавшие в тех местах.

Таким образом, невольному обитателю Нюрбы - декабристу Выгодовскому - пришлось жить среди простого якутского народа, в селении, где русских было немного, да и те значительно ассимилировались с аборигенами края.

Разумеется и здесь было обоюдное влияние: якуты и другие народности, населяющие Якутскую область, воспринимали от русских пришельцев их более высокую культуру, оседлый образ жизни, постепенно приобщались к русской грамоте.

В «Алфавитном списке поселенцев, причисленных к Нюрбинскому крестьянскому обществу и находящихся в его ведении» (за 1869 г. и далее), значится: «Выгодовский Павел прибыл 26 января 1857 года. По предписанию Вилюйского Окружного Управления... обложен половинным окладом». Точная дата переезда Выгодовского в г. Вилюйск не установлена, так как данных об этом нет. На месте новой ссылки Выгодовский опять занялся составлением жителям разных прошений и перепиской бумаг у частных лиц, хотя это было ему категорически запрещено постановлением Томского губернского суда в 1855 г. Но, вероятно, в Вилюйске - городке, едва насчитывавшем тогда 400 человек жителей, - он оказался чуть ли не единственным грамотеем, к которому обыватели стали обращаться с подобными просьбами. Местное начальство смотрело на такое занятие Выгодовского сквозь пальцы.

В «Списке лицам, высланным в Якутскую область под надзор полиции за политические преступления», датированном 31 декабря 1863 г., об единственном тогда в Вилюйске бывшем декабристе сказано: «...Из государственных преступников... - Павел Фомин Выгодовский - 60 л.» В графе: «За что именно выслан» читаем: «Первоначально - по приговору верховного уголовного суда, за знание и умышление на цареубийство в 1825 г. Затем был вторично осуждён за помещение в прошениях... ябед против начальства и власти, сослан в Якутскую область, подвергнут надзору без срока, гласному в г. Вилюйске». На вопрос властей о степени исправления и благонадёжности ссыльного полиция отвечала: «По наблюдению местного начальства, ни в каких неблагонамеренных поступках не замечен».

В «Ведомости за 1864 год под № 1 о лицах, состоящих под надзором полиции в Якутской области» снова упоминается, что «поселенец из политических преступников, поднадзорный Павел Выгодовский... от казны содержания не получает... Семейства не имеет... Ведёт себя хорошо и ни в каких предосудительных поступках не замечен». Кроме сухих казённых полицейских донесений и ведомостей, где Выгодовский значится под определённым номером, никаких других данных о его вторичном поселении нет, за исключением одного сообщения периода вилюйской ссылки, которое является весьма интересным и важным. В цитированном выше списке от 31 октября 1863 г. указано, что он «с местными жителями находился и находится в согласии, которые по доброму расположению к Выгодовскому дают ему на обучение детей и образованием его остаются вполне довольными».

Последнее донесение представляет большую ценность, так как оно является официальным документальным свидетельством того, что в вилюйской ссылке старый декабрист-крестьянин уже на склоне лет стал учителем и воспитателем юного поколения сибиряков - обитателей одной из самых отдалённых и глухих окраин царской России. Значит и он, подобно другим соизгнанникам, был в Сибири просветителем местного населения, отдавая этому делу свои последние силы. После всех тяжёлых испытаний, унижений и жизненных катастроф, выпавших на его долю, Выгодовский нашёл в пустынном Вилюйске большую моральную поддержку со стороны жителей, которые «его образованием своих детей были вполне довольными». Безусловно, это скрасило и духовно обогатило жизнь одинокого старика-декабриста.

Свои знания он передавал народу, и за это местное население платило ем не только бедняцкими копейками, но и признательностью, а ребята, которых он учил, - бесхитростной привязанностью. Их непосредственная ласка согревала душу старого учителя декабриста-поселенца. Вилюйские ребята внесли в неуютную, одинокую старость изгнанника живую струю. Возможно, что уроки, общение с местной детворой и дружеские связи со взрослым населением городка и округа были единственным светлым лучом в мрачной и невыносимо тяжёлой жизни Выгодовского в сибирской ссылке.

Как уже упоминалось, лет за 35 до Выгодовского декабрист М.И. Муравьёв-Апостол устроил в Вилюйске школу для местных ребят, но с его отъездом оттуда в 1829 г. она распалась и, вероятно, кроме попа и дьячка, не было там никаких учителей вплоть до появления Выгодовского. Он стал в Вилюйске как бы продолжателем прерванной декабристской традиции - просветительной работы среди сибирского населения и, как свидетельствует даже казённое сообщение, выполнял всю педагогическую работу успешно. Умирая, старый декабрист оставлял после себя живые плоды своего труда - учеников, едва ли не первых грамотных людей в округе. Так тернистый путь декабриста Выгодовского в сибирских ссылках под конец его жизни был освещён благородной деятельностью на ниве народной. В историю вошли многие имена декабристов - учителей и просветителей Сибири, а также имена их учеников и воспитанников.

В 1920-30 годах некоторые из них - почти столетние старики - были ещё живы. Они с благодарностью вспоминали «несчастных», «секретных сударских», у которых учились в далёком детстве и юности. Это относится и к населению Вилюйского края. Правильно говорит историк Кубалов, что «...память о сосланных в Якутскую область декабристах и об их заветах - держаться за грамоту крепко - остаётся ещё живою в самом народе».

Пусть же станет известно грамотным и культурным жителям современного советского Вилюйска, что в далёкие 50-60-е годы XIX века учителем и воспитателем их дедов был декабрист-крестьянин П.Ф. (Дунцов) Выгодовский.

До ссылки декабристов в Сибири почти не было светских школ. Но и тогда проявлялась тяга местного населения к грамоте. Даже так называемые инородческие племена стремились к знанию: например, якуты ещё в XVIII веке просили царское правительство открыть для них школы. Якутская духовная семинария была открыта по настойчивым просьбам населения в 1858 г. Известны также факты добровольных пожертвований «инородцами» довольно крупных сумм на средние учебные заведения, открывавшиеся в 1830-1850-е гг. в Сибири.

В приобщении народов Сибири к просвещению большую роль сыграли политические ссыльные, и ранее всего - декабристы, благотворное влияние которых на общекультурное развитие сибирского населения бесспорно.

Несмотря на положительные отзывы о Выгодовском вилюйских властей, его сибирскому делу «о дерзостях» правительство придавало определённый политический смысл и поэтому никогда не простило «опасного вольнодумца», на которого не распространялись никакие льготы. Даже в списке сибирских политпоселенцев, которым «дозволено приписаться к податным сословиям - мещанам и крестьянам», нет имени Выгодовского - вечного «политического преступника», каким он сошёл в могилу.

Правительство Николая I  и Александра II словно забыло об участии декабриста-крестьянина Выгодовского.

За весь 27-летний период вторичной ссылки во «всеподданнейших» докладах имя Выгодовского было упомянуто только один раз: в 1858 г., когда докладывали царю о его «дурном поведении», мешающем оказать ему «монаршие милости». Возможно, что начальник 3-го отделения просто не решался довести до сведения «его величества» все те «богохульства» и оскорбления «особы государя», которые в изобилии имелись в «преступных бумагах» Выгодовского, в частности, по адресу самого Николая I. Незадолго до того, как рукописи Выгодовского поступили в 3-е отделение, царь умер. Но новому самодержцу не доложили о «вопиющем» деле Выгодовского, тогда как в докладах 3-го отделения за этот период по разделу «о государственных преступниках» фигурировали имена и факты гораздо менее важные.

Читая следственные материалы о декабристах, а также дела, заведённые на каждого из них в сибирский период их жизни, ощущаешь весь ужас и мерзость отвратительной системы сыска, доносов и тупости, какими была проникнута политика Николая I по отношению к его разгромленным врагам - участникам революционного движения 1825 г.

Большинство этих документов было неизвестно русской общественности до 1917 г. Когда освободившийся народ вскрыл секретные архивы царской России, она предстала пред нашими глазами истерзанная, поруганная в лице лучших своих сынов, погибших на виселицах, в крепостях и застенках, на каторге и в ссылке. Невольно вспоминаются слова Герцена: «Какие чудовищные преступления безвестно схоронены в архивах злодейского, безнравственного царствования Николая I! Они делались обыденно... как ни в чём не бывало... беззвучно, заморённые в немых канцелярских омутах или задержанные полицейской цензурой». «Сколько познаний, дарований погребено!..» - с горечью вспоминал декабрист А.А. Бестужев.

Типичным примером является «Дело о государственном преступнике Павле Выгодовском».

14

*  *  *

В связи с этим пресловутым «Делом» и всеми вытекающими из него обстоятельствами след Выгодовского в Сибири затерялся, - сначала для товарищей-соизгнанников, а в дальнейшем - и для историков. Некоторые из них пришли к заключению, что вилюйской ссылкой закончилось пребывание Выгодовского в Сибири и что он якобы умер там в 1872 г.

Вероятно, декабристу до конца своей жизни пришлось бы оставаться в Вилюйске, если бы не произошли события, косвенно отразившиеся и на его личной судьбе.

В 60-е годы XIX века на общественно-политическую арену вышло новое поколение борцов-революционеров - разночинцы во главе с Н.Г. Чернышевским.

Правительство Александра II жестоко расправилось с великим революционером. В 1864 г. он был сослан на каторгу, а затем - на вечное поселение в Сибирь. Царское правительство страшно боялось влияния Чернышевского на других политических ссыльных и на жителей Сибири. По истечении 7-летнего срока каторги власти решили было перевести его в один из отдалённых сибирских углов, отрезанных самой природой от проезжих дорог, городов, заводов и крупных населённых пунктов. Выбор пал на Вилюйск, вполне отвечавший всем требованиям полной изоляции великого революционера-демократа от внешнего мира.

После разгрома польского восстания 1863 г. многие его участники также были сосланы в Сибирь на каторгу и поселение. Двое из них - И. Дворжачек и И. Огрызко - попали в Вилюйск. Они были заключены там в тюрьму как строго засекреченные арестанты (под № 40 и 47). Дворжачек вскоре умер, не вынеся тяжёлых условий вилюйского изгнания, Огрызко оставался в остроге до 1871 г., когда его спешно отправили на поселение. Это было сделано потому, что правительство считало крайне опасным содержать Чернышевского в тюрьме (и даже в городе) вместе с другими «государственными преступниками», а тем более - с Огрызко, бывшим до того в Александровском каторжном заводе одновременно с Чернышевским.

Дошла очередь и до Выгодовского. В том же 1871 г., по предписанию главного управления Восточной Сибири от 10 сентября 1870 г. № 1122 и соответствующему распоряжению вилюйского окружного управления, он был «уволен в Иркутскую губернию», т. е. как раз туда, куда его и назначили приговором суда в 1855 г.

Но перевод Выгодовского из Вилюйска отнюдь не являлся льготой для него со стороны высшего начальства. Он был продиктован, как мы видели, соображениями совершенно иного порядка, а именно мероприятиями, связанными с подготовкой Вилюйска к приёму важного «государственного преступника» - Чернышевского. Городишко быстро очистили от «неблагонадёжных лиц», и Чернышевский, привезённый в Вилюйск в январе 1872 г., оказался действительно совершенно изолированным от всех политических ссыльных.

Выгодовский же в это время перебирался «по билету» ссыльнопоселенца на новые места. В «ведомости государственных преступников, находившихся в Якутской области за 1871 г.» сказано, что он по-прежнему «...содержания от казны не получает, семейства не имеет, по дряхлости лет и слабости зрения ничем не занимается».

Как известно, в постановлении томского окружного суда была оговорка, гласящая о том, что на новом месте поселения Выгодовский может получать казённое «довольствие» лишь по решению высшей администрации Восточной Сибири. Добивался ли он подобной «милости» начальства, сведений нет. Очевидно, Выгодовский с присущей ему гордостью сам не просил помощи правительства, а начальство, со своей стороны, совсем не заботилось об участи старого декабриста-крестьянина, к тому же с репутацией человека «дурного поведения». До сих пор нигде не обнаружено ни одного прошения Выгодовского или официальной переписки по поводу назначения ему пособия - после вторичного осуждения в 1855 г. Ни в Вилюйский период ссылки, ни в дальнейшем, Выгодовский казённого пособия не получал.

В таком тяжёлом состоянии прибыл он в Иркутскую губернию и был там водворён в село Урик. В «Именном списке политическим ссыльным», состоявшим на причислении в Уриковской волости за № 39 значится: «...Выгодовский Павел - ссыльнопоселенец в Уриковском (селении)».

Выгодовский попал на место старой декабристской колонии - в бывшую «столичку декабристов». Так называли сибирские старожилы село Урик за то, что в нём постоянно жили, а также часто бывали многие из самых видных представителей декабристской ссылки в Сибири.

Здесь в 1836 г. были поселены братья Муравьёвы Н. и А., Волконский, Вольф (позднее Панов), а также Лунин. Здесь этот непримиримый враг самодержавия писал свои замечательные политические сочинения и острые памфлеты «Письма из Сибири». Отсюда в 1841 г. жандармы увезли его в новую ссылку (в Акатуй), откуда он уже не вернулся...

Выгодовский оказался в этих местах тридцать лет спустя. От прежних времён осталась тут могила Никиты Муравьёва и могила маленького сына его брата Александра. Наверное, стояли ещё дома декабристов, с заглохшими, запущенными садами... Среди старожилов села сохранилась светлая, благодарная память об изгнанниках. Теперь к Урику была приписана целая группа (35 человек) поляков-повстанцев 1863 г. Но почти никто из них там не жил: все «по билетам», т. е. по временным паспортам, выданным иркутским окружным исправником, «с разрешения начальника губернии», находились «в отлучке» в других местах, преимущественно в Иркутске, «на заработках». Их примеру последовал и Выгодовский.

Уже в сентябре 1871 г. он по такому же «билету» был отпущен в Иркутск «для разных занятий».

Впервые за 44 года ссылки Выгодовский выбрался из таёжной глуши в большой сибирский город. Событие действительно не маловажное в биографии политического поселенца, почти полвека пробывшего в отдалённых северных окраинах, в обстановке одиночного изгнания. К сожалению, он попал в новые условия только под конец своей жизни, когда ему было уже 70 лет.

Что же представляла собою тогда и как встретила старого декабриста-крестьянина столица Восточной Сибири?

Иркутск 70-х гг. слыл богатым городом купцов и золотопромышленников. Значительную группу в нём составляли мелкие кустари-ремесленники, обслуживавшие имущие классы; ещё больше было бедноты. Город социальных контрастов, Иркутск наряду с роскошью «высшего общества» вмещал в себе ужасающую нищету окраин, где умирало немало бесприютных, бездомных людей, хотя здесь были благотворительные организации и дамы-патронессы устраивали филантропические спектакли и подписки «в пользу бедных». В дореволюционном Иркутске смертность обычно превышала рождаемость.

Но всё же Иркутск был в то время самым культурным городом в Сибири. Там имелось несколько средних учебных заведений, издавались газеты, устраивались сельскохозяйственные и промысловые выставки. В Иркутске была основана первая в Сибири научная организация - Восточно-Сибирский отдел Русского Географического общества, проводивший большую исследовательскую работу по изучению края. Вокруг него, а несколько позднее и вокруг редакции газеты «Восточное обозрение», группировались представители местной интеллигенции и многие политические ссыльные.

Иркутск и Иркутская губерния в 60-е - 80-е годы XIX века являлись местом массовой политической ссылки. Это наложило определённый отпечаток на общественную жизнь города. В начале 80-х годов здесь возникли первые нелегальные кружки местной учащейся молодёжи под руководством учителя Неустроева. Они были связаны с политическими ссыльными. В Иркутской тюрьме томилось много узников, и нередко бывали случаи побега арестантов. Обычно это осуществлялось при участии товарищей «с воли», т. е. живущих в городе.

Общественная атмосфера в Иркутске в то время была довольно напряжённой, и губернским властям приходилось держаться настороже по отношению к «неблагонадёжным элементам» среди населения. Определённые круги его явно сочувствовали политическим ссыльным, которым город был буквально наводнён. В Иркутске была большая колония польских ссыльных - участников восстания 1863 г.; в ней насчитывалось около 2 тысяч человек.  Среди них находились люди, имена которых навсегда вошли в русскую и мировую науку. Это Витковский, Годлевский, Дыбовский, Чекановский, Черский и другие. Участники многих научно-исследовательских экспедиций, они сделали ряд ценных открытий в области археологии, геологии, зоологии и других отраслей знаний. Их работа по изучению Забайкалья и Восточно-Сибирского Севера является огромным вкладом в науку вообще и в сибиреведение - в частности.

Кроме этих выдающихся членов иркутской польской колонии политических ссыльных, там было много и рядовых людей, занимавшихся педагогической работой, а также разными ремёслами, мелкой торговлей, сельским хозяйством.

Среди членов польской колонии имело место социальное расслоение: наряду с бывшими аристократами и представителями богатых фамилий была многочисленная мелкая шляхта и часть разночинцев, составлявших демократические элементы движения 1863 г.

Последние более или менее тесно объединялись вокруг Христофора Адамовича Швермицкого - настоятеля иркутского костёла, в прошлом - также политического ссыльного, члена тайной польской демократической организации 1846 г., сосланного за распространение в Августовской губернии нелегальной литературы, получаемой из-за границы.

Дело, по которому привлекался Х. Швермицкий, называлось «Заговором, целью которого было распространение демократический правил для восстановления прежней независимости Польши». В те годы на родине Швермицкого в Августовской губернии были сделаны попытки организовать «Демократический Комитет», члены которого «на покупку запрещённых книг собирали складки», т. е. делали товарищеские сборы для их приобретения, чтобы «поселить в умах жителей демократические правила».

Швермицкий был в Иркутске не только католическим священником, но и общественным деятелем польской колонии, организатором некоторых культурных очагов среди её членов. Он устроил первый детский дом для сирот поляков, делал попытки объединять поселенцев-одиночек, создавая из них, где это было возможно, небольшие коллективы. Он много и охотно помогал неимущим соизгнанникам-полякам, а также русским - жертвам царизма.

Х. Швермицкий первый напал на след секретных узников Вилюйского острога Дворжачека и Огрызко. Посетив их в тюрьме, он был глубоко потрясён тяжёлым положением заключённых. «Надо как-то помочь соотечественникам!» - предложил Швермицкий. По его инициативе были проведены традиционные «складки», т. е. сбор денег. Очевидец вспоминает, что старик Швермицкий «первый выслал из своего кошелька всё его убогое содержание». Тогда же было решено немедленно отправиться кому-либо из ссыльных поляков в Вилюйск и добиться возможности передать заключённым товарищам собранные для них деньги. Это было выполнено А. Свенторжецким.

Швермицкий тяжело переживал гибель польских революционеров - руководителей восстания 1866 г. на Кругобайкальском тракте (Котковского, Рейнера, Шарамовича и Целинского), которые были казнены на его глазах.

Он сочувствовал русскому освободительному движению. Так, он с глубокой симпатией рассказывал польскому ссыльному Дыбовскому о деятельности учителя Неустроева, давшего пощёчину генерал-губернатору и вскоре казнённого.

В 60-80-е гг. Христофор Швермицкий был популярным и весьма уважаемым лицом в Иркутске, Забайкалье и Якутии, которые он посещал и о которых оставил интересные записи в своём путевом дневнике. В воспоминаниях польских политссыльных 1863 г., лично знавших Швермицкого, его имя упоминается с большой теплотой и признательностью. Есть сведения, что в 50-х годах Швермицкий был знаком и поддерживал дружеские связи с некоторыми декабристами, например А.В. Поджио, вдовой Юшневского и другими.

Известно, что Выгодовский выдавал себя за поляка, хорошо знал польский язык, никогда не скрывал своих польских симпатий и ещё в молодости дружил с поляками - членами Общества соединённых славян, а позднее - с польскими повстанцами 30-х годов, сосланными в Нарым. Сблизился он и с поляками, которые отбывали ссылку в Урике. Наверное при их содействии, довольно быстро перекочевал он в Иркутск, где нашёл кров и приют «в доме при костёле» у Швермицкого, который оказал моральную и материальную поддержку одинокому старику-декабристу.

Есть основания полагать, что Выгодовский познакомился с ксендзом Швермицким ещё в Вилюйске. В конце 1859 г. Швермицкий в качестве католического священника объезжал многие районы Якутии, где находились ссыльные поляки. Швермицкий стремился отыскать лиц польского происхождения и с польскими фамилиями. «Почти в каждой деревне можно было их встретить, живущих там постоянно или временно... Везде, где только находил я хотя одного католика, останавливался, служил мессу»... - вспоминал Швермицкий.

Мы уже знаем, что был он и в Вилюйском остроге. Ему, как священнику, удалось проникнуть в секретные казематы, поэтому он легко мог отыскать Выгодовского - единственного политического ссыльного в таком малолюдном городке, как Вилюйск. Это знакомство имело продолжение в иркутский период, когда Выгодовский оказался в Урике. Там он встретился с родственником Х. Швермицкого - Петром Швермицким, также политическим ссыльным, переведённым из Томской губернии в Урик почти одновременно с Выгодовским. Вероятнее всего, что именно П. Швермицкий устроил своего соизгнанника по Урику в городе, у настоятеля костёла, быть может, напомнив ему о прежней его встрече с Выгодовским в Вилюйске.

О своём опекаемом - Выгодовском - Христофор Швермицкий давал полицейским властям хорошие отзывы, что ограждало декабриста от назойливых придирок полиции. Нередко Швермицкий становился на защиту поднадзорного ссыльного и своим авторитетом уважаемого в городе человека умел предотвратить тяжёлые жизненные неприятности, которые сыпались на голову Выгодовскому, как из рога изобилия.

Оба Швермицкие - Христофор и Пётр - были крестьянами по происхождению. Этим во многом объясняются их демократические убеждения, симпатии и близость к простым людям.

К сожалению, мы не имеем более подробных сведений о пребывании Выгодовского в Иркутске.

Единственным источником, проливающим некоторый, весьма скудный, свет на последний 10-летний период биографии ссыльного, являются недавно обнаруженные официальные «казённые» материалы о нём, хранящиеся в Государственном Архиве Иркутской области, - так называемая «Переписка о выдаче временного вида политическому ссыльному Павлу Выгодовскому и об истребовании на него билета от Иркутского исправника».

Данная переписка относится к 1876-1881 гг. Она возникла в связи с тем обстоятельством, что Выгодовский проживал в Иркутске, будучи приписан к Уриковской волости, где он был обязан платить подати в крестьянское общество как поселенец.

Из документов видно, что за ним, отпущенным в город «для разных занятий», накопилась недоимка в размере 11 рублей 7 1/2 коп. Эту сумму необходимо было с плательщика взыскать и только по взыскании выдать, вернее, продлить ещё на год ему «билет» на право жительства в Иркутске.

Губернское и волостное начальство разыскивало уклонявшихся от платежа лиц, у которых они были «в услужении», «на заработках» и от которых в той или иной степени зависели, обычно запрашивали о их «поведении» и выявляли их действительную материальную несостоятельность. Те же меры были предприняты и по отношению к Выгодовскому.

На полицейский запрос о нём поступил ответ настоятеля иркутского костёла Швермицкого от 18 марта 1876 г., в котором сообщалось, что «крестьянин из поселенцев, политический ссыльный Уриковской волости Павел Выгодовский несколько лет живёт при Иркутской римско-католической церкви, за билетом Иркутского окружного исправника постоянно, себя ведёт, при старости и дряхлости лет, трезво, честно и прилично, в чём удостоверяю моим подписом».

При обмене Выгодовскому билета в следующем 1877 г. выяснилось, что за ним снова числится 11 р. 4 1/2 коп. податной недоимки. Иркутский полицмейстер предписывал взыскать с Выгодовского таковую, а... «в случае несостоятельности... к уплате выслать его в место причисления».

27 мая 1877 г. полицейский пристав представил «неплательщика» полицмейстеру, а тот поспешил срочно сообщить окружному исправнику, что он «имеет честь препроводить политического ссыльного Павла Выгодовского, вместе с билетом за № 91 и подпиской о неимении средств к уплате числящейся за ним недоимки».

Из этой казённой переписки полицейских властей ясно видно, что старый тяжело больной ссыльный был арестован и подлежал высылке из города по этапу - в Урик - «за неуплату податей». 75-летний старик просидел в полицейском участке две недели. Но отправка Выгодовского из Иркутска не состоялась. Вероятно, подействовало личное авторитетное вмешательство его «опекуна» Швермицкого, а может быть, и ещё чьё-то влиятельное заступничество.

Тот же грозный полицмейстер вдруг дал распоряжение своим подчинённым «немедленно освободить из-под ареста п. с. (так в подлиннике. - М.Б.) Павла Выгодовского и донести мне, действительно ли он не имеет средств к уплате числящейся за ним недоимки».

В донесении пристава от 10 мая 1877 г. сообщалось, что «политический ссыльный Павел Выгодовский из-под ареста освобождён», и что он «действительно, не имеет никаких средств к уплате числящейся за ним недоимки; по старости и болезненному своему состоянию положительно ничем не занимается, и такового из сожаления содержит ксендз Швермицкий».

Очевидно, положение старого декабриста было настолько тяжёлым, что даже полицейский чинуша вынужден был засвидетельствовать это в официальной бумаге своему начальнику.

Прошло два года. За это время полиция не тревожила Выгодовского, и он продолжал жить у Швермицкого «ничем не занимаясь», т. е. не «услужении», а «из сожаления», более и дряхлея с каждым днём всё сильнее. Наступил 1879 год. 5 мая на имя иркутского полицмейстера он подал прошение о продлении срока «годового билета... необходимого на проживание в городе Иркутске». На сей раз он оказался «состоятельным» настолько, что смог оплатить просимый документ 60-копеечной гербовой маркой, тогда как до сих пор полиции не удавалось «выколотить» из него и 40 коп., чтобы наклеить на билет соответствующую марку. «Местожительство - при католическом костёле» - указывал на прошении Выгодовский свой неизменный адрес. Документ ему был выдан.

Казалось, можно теперь ещё целый год жить более или менее спокойно: полиция, наконец, удостоверилась в его безвыходном материальном положении и уже не грозит выгнать из угла, занимаемого им у Швермицкого. А между тем на Выгодовского обрушилось новое несчастье, которое разделили с ним тысячи жителей Иркутска. 22-24 июня 1879 г. в городе произошли ужасные пожары, уничтожившие 75 кварталов, причинившие колоссальный ущерб городскому хозяйству, культурным ценностям и всему населению.

Особенно пострадала городская беднота, мелкий ремесленный и рабочий люд, ставшие жертвами не только стихийного бедствия, но и спекуляции местных хищников, сразу же неимоверно взвинтивших цены на жильё и продукты первой необходимости. Оставшаеся без крова и хлеба неимущая часть жителей испытывала неисчислимые лишения и страдания. Очевидцы рассказывали, что за два страшных дня пожаров Иркутск превратился сначала в море огня, а затем - в груды пепла и развалин, среди которых бродили бездомные погорельцы.

Квартал, где находился костёл и где жил Выгодовский, уже в первый день пожара был под прямой угрозой огня, а на второй день деревянное здание церкви сгорело до основания. Церковное имущество и личные вещи Швермицкого - почти всё погибло. Стал погорельцем и горемыка Выгодовский. Он лишился и того жалкого скарба, каким обладал. В прошении полицмейстеру по поводу продления вида на жительство он сообщал 14 мая 1880 г. о том, что старый билет представить не может, так как «тот билет во время бывшего в прошлом лете пожара со всеми вещами... сгорел». Это официально подтверждал и сам полицмейстер, сообщая окружному исправнику, что «прежний билет Выгодовского сгорел в пожаре 24 июня».

После тяжёлых испытаний 1879 г. Выгодовский не мог оправиться. Он был почти парализован: «...Страдая же ныне уже шестой месяц болью ног так тяжко, что и шагу с места двинуться не в силах, и притом будучи совсем обнищавшим, я и гербовых марок не в состоянии представить». Любопытная резолюция полицмейстера по поводу выдачи Выгодовскому нового вида на жительство. «Выдать, если личность известная», и тут же заметка какого-то полицейского чиновника: «Личность довольно известная». Очевидно, местное начальство уже хорошо знало старого декабриста-крестьянина, доживавшего последние годы в Иркутске.

И после пожара Выгодовский указывал в прошениях прежний адрес - «при костёле», значит, «колония» Швермицкого перекочевала в какое-то другое помещение, и Выгодовский продолжал оставаться в кругу своих польских друзей.

Местные городские власти уже как бы смирились с тем, что Выгодовский не в состоянии оплачивать свои «билеты», и просто сообщали окружному исправнику, что «государственный преступник Павел Выгодовский по своему крайне бедному состоянию и болезни гербовой марки представить не может».

А болезнь всё крепче сжимала Выгодовского своими тисками. Он уже не в силах был добрести до полицейского участка, чтобы лично получить единственное сокровище - «билет», дающий ему право жительства в городе.

В конце мая 1880 г. вид на жительство для передачи Выгодовскому был выдан Леопольду Добинскому - польскому политссыльному, работавшему при костёле и жившему вместе с Выгодовским.

Добинский не только выполнял различные хозяйственные обязанности и поручения Швермицкого по городу, он оказывал и товарищеские услуги престарелому тяжело больному Выгодовскому, последние два года почти прикованному к постели.

Прошёл ещё год. 24 мая 1881 г. Выгодовский в последний раз написал полицмейстеру личное прошение по поводу продления билета «и на следующий год»... «Причём, в необходимости нахожусь доложить, что, страдая около полутора года сильным хроническим расслаблением ног, и, по обнищанию, из одного сострадания католической церкви священником отцом Швермицким призреваемый остаюсь, не в состоянии гербовых марок предоставить».

Старому декабристу оставалось жить уже недолго. Конец 1881 года оказался концом и его многострадальной жизни. Он умер в церковном доме от продолжительной старческой болезни (так в подлиннике. - М.Б.) 12 декабря; 14 декабря 1881 г. Выгодовский был похоронен на Иерусалимском кладбище.

Так догорела и погасла жизнь одного из тех «ста двадцати», кого великий Пушкин называл «друзьями, братьями, товарищами» и кого ещё в глухую пору николаевской эпохи в русском обществе стали именовать декабристами. Могила Выгодовского, давно затерялась. В литературе принято считать последней могилой декабристов в Иркутске - могилу В.А. Бечаснова, но это неверно: Бечаснов умер в 1859 г., а Выгодовский пережил его на 22 года.

Прочитав сообщение о смерти нищего политпоселенца, очевидная бедность которого была иркутскому начальству хорошо известна, полицмейстер наложил на донесении Швермицкого такую бессмысленную резолюцию: «Справиться, обеспечено ли оставшееся имущество и доложить мне».

Легко можно представить, какое «имущество» оставил после себя несчастный изгнанник, у которого не было даже 40 копеек, чтобы приобрести гербовую марку, необходимую для ежегодного обмена паспорта.

Донесение о смерти Выгодовского, которое отправил 15 декабря полицмейстеру Швермицкий, является очень ценным документом. Это единственное свидетельство, позволяющее наконец вполне точно установить место и дату его кончины, тем более что нет даже обычного официального сообщения местных властей правительству о смерти Выгодовского. В ЦГИАМ в Москве хранятся целые книги со списками государственных и политических преступников, умерших в Сибири, но фамилия Выгодовского в них отсутствует.

*  *  *

Таким образом, в сибирской биографии декабриста-крестьянина Выгодовского вслед за нарымским и вилюйским периодами открывается третий и последний, продолжавшийся ещё десять лет, который по праву можно назвать иркутским.

Важным моментом заключительного этапа пребывания Выгодовского в Сибири является его сближение с одной из маленьких групп иркутской польской колонии политических ссыльных. Если в юности он был учеником и воспитанником иезуитов, то в конце жизни судьба опять столкнула его с католическим ксендзом. Но это был не мракобес. Он сам являлся жертвой тёмных сил реакции, польским патриотом, в прошлом - революционным деятелем и всегда тяготел к передовым общественным кругам. У поляка Швермицкого старый декабрист, всеми заброшенный и забытый, измученный бесконечной ссылкой, издевательствами начальства, физическими недугами и полным одиночеством, нашёл хотя на исходе жизни, тёплый угол, дружбу и гуманное отношение к себе.

Выгодовский пережил многих товарищей-соизгнанников и был предпоследним из декабристов, умерших в Сибири (всего на полгода пережил его А.Н. Луцкий, скончавшийся в Нерчинске в 1882 г.). Приехав в Иркутск он уже не застал там никого из прежних соратников и словами Пушкина мог бы сказать, что «иных уж нет, а те далече...» Люблинский выехал из Сибири после амнистии, Бечаснов умер. В живых остался лишь один В.Ф. Раевский (умер в 1872 г.), часто приезжавший из с. Олонки в город. Знал ли его Выгодовский и встречались ли они, сведений нет. Таким образом, декабристского окружение у Выгодовского в Иркутске не было. Он попал там в близкую ему среду поляков и последние годы жизни провёл в тесном кругу новых друзей.

В тюрьмах и ссылках Выгодовский пробыл дольше всех декабристов: с 1827 по 1881 год, т. е. более полувека.  Он, как говориться, «пережил трёх царей и натерпелся от их псарей». Престарелый декабрист был современником многих крупных общественных и политических событий эпохи как в России, так и за её рубежами. Кроме событий и явлений всемирно-исторического масштаба, Выгодовский был свидетелем зарождения революционного движения и среди сибирской интеллигенции.

До нас дошли высказывания декабристов о некоторых событиях международной и русской действительности того периода, когда им пришлось жить и работать. Мысли этих передовых деятелей дворянского периода русского освободительного движения, например Н. Бестужева, Волконского, Пущина, Фонвизина и других, по вопросам современности отличаются прогрессивностью, трезвостью взглядов и политической зрелостью суждений. Но как реагировал на подобные явления Выгодовский, никаких свидетельств не сохранилось: нет ни одной его записи, за исключением отклика на польское восстание 1831 г. Судя по нему, можно полагать, что и на другие события современной жизни Выгодовский смотрел с позиций непримиримости к самодержавно-крепостнической системе, врагом которой он оставался до конца своих дней.

*  *  *

Свои оригинальные мысли и рассуждения на общественно-политические темы он запечатлел во многотомном рукописном труде, над которым работал в Нарыме в период 1840-1850 гг. Философские и публицистические труды Выгодовского - свидетельство того, что в суровой обстановке одинокого нарымского захолустья он не только не опустился духовно, но, наоборот, нашёл в себе силы и мужество жить интенсивной интеллектуальной жизнью - размышлять о судьбах мира и человечества, интересоваться социальными проблемами.

Более поздних произведений и высказываний Выгодовского, если они и были, до нас не дошло. Невольно возникает вопрос: не является ли горькой иронией судьбы то, что Выгодовский - человек подобного склада, безбожник и «богохульник» - под старость нашёл себе приют и опеку у католического священника, в доме при костёле? Уж не вернулся ли он под конец своих дней «на лоно церкви христовой»? Едва ли. Для подобного заключения нет никаких оснований и указаний. Вернее всего - острая нужда, нищета и болезнь загнали его в это убежище, где он не выполнял никаких обязанностей, а просто медленно угасал, пригретый относительным уютом, человеческим теплом и моральной поддержкой небольшого коллектива.

Но судьба, действительно, зло подшутила над старым декабристом, которому пришлось доживать свой век в большом, богатом и культурном сибирском городе, где в те годы была довольно широко представлена общественная жизнь, уже пробивались ростки революционного движения, было много политических ссыльных, среди которых наиболее видными были В.К. Дебагорий-Мокриевич, С.Г. Стахевич, Л.Н. Фигнер и ряд других. Но никто из них не знал о том, что одновременно с ними в Иркутске находится один из последних декабристов, вдвойне пострадавший за свои убеждения, дважды сосланный за непримиримость и непокорность ненавистному режиму реакции.

Как прискорбно, что и представители передовой сибирской интеллигенции и общественности, жившие или бывавшие тогда в Иркутске, например Потанин, Ядринцев и другие, также не подозревали, что в их городе жил и умер в нищете единственный декабрист - крестьянин по происхождению.

Ни в одном из мемуаров и воспоминаний русских и польских политссыльных, бывших в в то время в Иркутске, ни в частной переписке видных сибирских общественных деятелей периода 1870-1880-х гг. имени Выгодовского не упоминается. Очевидно, в течение последних десяти лет он был настолько тяжело болен, разбит физически и морально всеми испытаниями и несчастьями, выпавшими на его долю, что уже не мог вести знакомства и завязать отношения с более широкими кругами Иркутска. Выгодовский не был связан ни с кем из тех людей, которые сумели бы обратить на него внимание, принять деятельное участие в его исключительно суровой судьбе и как-либо упомянуть его имя в письмах, мемуарах, печати и т. д.

Сведения об иркутском периоде жизни Выгодовского сохранились только в делах полиции. Это помогает теперь исследователям восстановить некоторые подробности последнего этапа тяжёлого жизненного пути декабриста.

Итак, Выгодовский умер в каморке при иркутском костёле престарелым, бесприютным нищим, которого из сожаления подобрали польские ссыльные.

Предоставив ему перед смертью пристанище, они всё же ничего не сделали, чтобы память о нём была так или иначе отмечена для истории.

Видимо, они не понимали и недооценивали глубокого общественного смысла личной судьбы Выгодовского в истории русского освободительного движения, и они прошли мимо её, нигде не упомянув о том, с кем им довелось жить вместе в течение ряда лет.

Но безвестная смерть не зачеркнула своеобразной жизни декабриста-крестьянина, повесть о котором весьма поучительна.

«Забытым декабристом» обычно считали А.Н. Луцкого. Лишь советские исследователи отыскали его среди «дворян из государственных преступников», добровольно оставшихся в Сибири после 1856 г. Но Луцкий всё же подошёл под всеобщую амнистию декабристам, получил все сословные права, и только безвыходная бедность помешала ему вернуться на родину. Женясь в Сибири на простой девушке, он создал себе семью и обзавёлся кое-какой, хотя и весьма жалкой, «домашностью». Выгодовский же, как мы знаем, оказался ещё несчастнее бедняка Луцкого. Он остался умирать в Сибири на положении пожизненного ссыльного, без своего угла, без семьи, а посмертно - даже без законченной биографии, как без вести пропавший бродяга, каких немало погибло в царской России.

15

Заключение

Когда-то младший современник декабристов А.И. Герцен записал в своём дневнике: «...Поймут ли, оценят ли грядущие люди весь ужас, всю трагическую сторону нашего существования? А между тем наши страдания - почка, из которой разовьётся их счастье. Поймут ли они? ... О, пусть они остановятся с мыслью и грустью перед камнями, под которыми мы уснём, - мы заслужили их грусть».

Эта запись Герцена вполне отвечает нашей оценке деятельности декабристов вообще и в Сибири - в частности, где они оставили глубокий след, как первые общественные культурные деятели, где развивались и мужали таланты и дарования многих из них. Эта запись А.И. Герцена отвечает и нашей оценке деятельности декабриста П.Ф. Выгодовского.

Не будучи агитатором в молодости - в тайном Обществе соединённых славян, - Выгодовский незаметно становился таковым в сибирской ссылке, сблизившись там с местными жителями. Став защитником прав простых и обездоленных людей, в том числе и нерусского населения Сибири, он деятельно ратовал за справедливое распределение земных благ между всеми тружениками, за создание им условий настоящего человеческого существования, за уничтожение сословных привилегий, за борьбу с паразитизмом господствующих классов. Он возмущался всей общественно-политической системой и государственным устройством царской России, основанным на угнетении широких трудовых масс.

Выгодовский был истинным другом сибирских старожилов - того простого народа, в гуще которого он жил долгие годы.

Как автор острых политических памфлетов, он внёс в литературное наследство декабристов элемент сатиры, злой, язвительной и беспощадной ко всем врагам трудового народа. Сатира Выгодовского, почти не смягчённая юмором, всегда целеустремлена, социально-насыщена. Строки его писем и рукописей, похожие то на философские размышления, то на политические памфлеты, поистине «писаны кровью сердца». Они привлекают «отважной дерзостью» мысли и силой чувства.

Оперируя узко-местными, нарымско-томскими материалами, Выгодовский сумел придать им не только злободневный характер, но и обобщил их, сделал типическими. Он несомненно обладал умением и способностью поднять конкретные жизненные впечатления действительности на высоту социально-политического обобщения.

Будучи острым сатириком, Выгодовский в то же время являлся воинствующим гуманистом. Плод его одиноких многолетних раздумий, «ума холодных наблюдений и сердца горестных замет» даже и сейчас, через 100 лет после его создания, не может не волновать читателя силой гражданского пафоса, сатирической остротой и политической целеустремлённостью.

Выше уже говорилось, что антикрепостническая и антицерковная тенденция сочинений и писем Выгодовского являлась фактом большого личного мужества со стороны поднадзорного ссыльного, оказавшегося в трагическом единоборстве с колоссальной махиной самодержавно-бюрократического полицейского государства. Проявлением большого мужества является и вся его жизнь. Ни единой ноты сожаления и раскаяния в ошибках «легкомысленной молодости и неопытности», которые привели его на каторгу и в ссылку, у Выгодовского не чувствуется: принципиальность, стойкость и несгибаемость - вот основные черты его духовного облика.

Мы знаем, что заключительный этап биографии Выгодовского связан с польскими ссыльными иркутской колонии, которые приняли посильное участие в судьбе престарелого декабриста.

Тот факт, что поляки оказали приют и товарищескую помощь последнему декабристу, оставшемуся умирать в Сибири, является примером дружбы и братства представителей русского и польского народов, встретившихся в сибирском изгнании. Это одна из неизвестных страниц истории русско-польской дружбы.

*  *  *

Давно отошла и канула в невозвратное прошлое эпоха, о которой Герцен в глубоком раздумье заметил: «Странная Русь... высшими плодами являются люди, опередившие своё время до того, что, задавленные существующим, они бесплодно умирают по ссылкам».

Прежняя нищая Россия - «страна рабов, страна господ» превратилась в передовую державу - Союз Советских Социалистических Республик, где большие и малые народы в братском содружестве построили социализм и вплотную подошли к светлому порогу коммунизма, новая светлая жизнь пришла и в Сибирь, расцветающий Сибирский край!

Так пусть же счастливые жители тех мест, где когда-то декабрист Выгодовский провёл более полувека, подробнее узнают и вспомнят добрым словом того «секретного государственного преступника», гуманный, обличительный голос которого в защиту обездоленной бедноты и во имя братской дружбы народов впервые прозвучал в промёрзлых пустынях Нарыма. Старый декабрист-крестьянин заслужил благодарную память поколений.

16

М.К. Азадовский

Затерянные и утраченные произведения декабристов (Декабристская публицистика)

Вопрос о декабристской публицистике - о её составе, содержании, характере, стиле - очень слабо освещён в декабристоведческой литературе, - изредка некоторые из этих тем затрагивались отдельными авторами, но всегда попутно, по частным поводам, и главным образом в связи с биографическими исследованиями. Однако декабристская публицистика имеет самостоятельное значение как определённая историческая и историко-литературная проблема. При изучении её возникают большие трудности: публицистическими элементами пронизано большинство произведений декабристов и не всегда легко выделить из круга декабристских писаний такие, которые могут быть названы собственно публицистическими.

В существующих сборниках и антологиях термин «публицистика» обычно понимается в очень широких очертаниях, включая в свой объём наряду с собственно публицистическими произведениями М.Ф. Орлова и В.Ф. Раевского и уставно-организационные документы («клятвы» и «присяги»), и агитационно-политические произведения, и «записки» из крепости, и даже показания во время следствия. Дело, конечно, не в формальном распределении по жанрам, а в уточнении различных видов и методов деятельности декабристов и форм их литературного воздействия на общественное мнение. Одно дело - слово, призванное звучать в собраниях заговорщиков или предназначенное для организации масс, другое - когда это слово является вынужденным, созданным в условиях заключения, и предназначено для весьма ограниченного и узкого специфического круга «читателей».

Публицистическое же произведение - литературно-общественное выступление, рассчитанное на широкую (не ограниченную и тем более не специфически замкнутую) аудиторию, хотя бы в некоторых случаях оно и было вызвано частным поводом и имело специального адресата, как, например, «Письмо к Гоголю» Белинского. В декабристской литературе такими собственно публицистическими произведениями являются «Письма к Бутурлину» Орлова, его же «Речь в библейском Обществе», распространявшаяся в многочисленных списках, незаконченные памфлеты В.Ф. Раевского («О солдате», «О рабстве крестьян»), записки Н.И. Тургенева («О барщине», «О крепостном состоянии в России» и др.), предназначавшиеся для широкого распространения, «Письма из Сибири» М.С. Лунина, рассуждение «О повиновении высшей власти» М.А. Фонвизина, некоторые сочинения Ф.Н. Глинки, В.И. Штейнгейля и др. Вполне понятно, что эта часть литературного наследия декабристов наиболее пострадала: сохранилось лишь то немногое, что уцелело в частных и государственных архивах. Соответственно этому очень ограниченным представляется и круг имен декабристов-публицистов; но это небольшое число должно быть пополнено именами авторов некоторых не дошедших до нас произведений, значительная часть которых была известна лишь узкому кругу единомышленников и позже читателям «обязательным», то есть следователям, жандармам и т. п.

В число декабристских писателей-публицистов, кроме упомянутых, следует включить ещё В.Н. Лихарева, М.М. Спиридова, П.Ф. Выгодовского, П.И. Борисова, Я.М. Андреевича, И.Ф. Шимкова; может быть, к ним нужно присоединить и имя К.П. Чернова. Произведения названных лиц не сохранились, и все они, за исключением «Записки о военных поселениях» (1823) В.Н. Лихарева, принадлежат как раз к числу тех литературных памятников, круг воздействия которых был вынужденно ограниченным.

В.Н. Лихарев известен главным образом своей трагической судьбой и роковой ролью, которую он невольно сыграл в истории декабристского движения: именно, вследствие его неосторожности и излишней доверчивости удалось проникнуть в ряды Тайного общества провокатору Бошняку. Внутренний мир и духовный облик Лихарева остаются от нас скрытыми, но несколько уцелевших его писем да скупые строки о нём в письмах и мемуарах заставляют догадываться, что в лице Лихарева декабристское движение располагало крупной и далеко незаурядной интеллектуальной силой. Лорер восхищался его начитанностью, великолепным знанием многих иностранных языков, «благороднейшими свойствами его характера» и называл его одним из замечательнейших людей своего времени. Из его воспоминаний мы знаем о близкой дружбе Лихарева с Лермонтовым и об их последнем споре по поводу философии Гегеля, во время которого Лихарева поразила вражеская пуля.

Рассказ Лорера о смерти Лихарева, как можно судить по письмам родственников последнего, не вполне достоверен, но весьма характерно и самое возникновение такой легенды о последних минутах Лихарева. Письма Лихарева к сестре показывают, что он не был случайным деятелем движения, но принадлежал к числу наиболее убеждённых и искренних. «Я тебя умоляю, - писал он сестре из крепости, - никогда не называй меня несчастным, как называют меня другие. Несчастье, которое оплакивают во мне, неспособно меня убить, я горжусь своими кандалами. Я могу остаться с поднятым челом перед судом божеским и людским».

Имя Лихарева должно быть включено в круг имён декабристов-литераторов как автора названной выше «Записки о военных поселениях». По показанию В.Л. Давыдова, Лихарев сам вызвался написать такую «Записку»; по сведениям же Следственной комиссии, она была составлена им по прямому поручению Пестеля. Пестель, однако, отрицал свою инициативу, уверяя, что он этой «Записки» не видел и что вообще она не была закончена. Пестель сознательно изменяет ее заглавие, называя её «Запиской о всех замечательных происшествиях, случившихся в военных поселениях» (ВД, IV, 168), то есть придавая ей ограничительное значение исторического сообщения. Следственная комиссия отвергла версию Пестеля и в «обстоятельства, принадлежащие к силе вины» Пестеля включила специальный пункт о поручении, данном им Лихареву (ВД, IV, 223).

В «Алфавите декабристов» о Лихареве написано категорически: «...сочинил взгляд на военные поселения в духе Общества» (ВД, VIII, 115). Лихарев «собирался писать» государю и даже набросал проект письма. Он хотел «раскрыть» Александру, «насколько он обманут своими вероломными слугами и насколько страдают интересы народа». Это показание позволяет отчётливее представить историю создания «Записки» Лихарева: первоначально он хотел ограничиться лишь пространным письмом к государю. Давыдов отговорил его, указав на явную бесплодность такого шага, и одновременно рассказал о нём Пестелю. Последний же решил направить замысел Лихарева по иному пути.

Писателем-публицистом, чьи произведения целиком погибли в рукописях, был М.М. Спиридов. Сын сенатора-писателя, внук по матери знаменитого историка XVIII в., князя Щербатова, заслуженный боевой офицер, участник Отечественной войны, Спиридов являлся даже в среде южных революционеров одним из самых блестящих и образованных деятелей. По замечанию М.В. Нечкиной, «по типу своему» он «более подходил к Южному обществу». Он был очень начитан и много занимался: писал и переводил. Н.Ф. Лисовский показывал, что у Спиридова среди разных бумаг были переводы «из непозволительных французских книг» и «собственные вольнодумные сочинения». Он же сообщил, что Спиридов все эти бумаги «сложил в ящик и закопал в землю» (ВД, V, 133).

Сам Спиридов давал по этому вопросу несколько сбивчивые и путаные показания. Он утверждал, что «отдал их своему человеку, Григорью Максимову, с тем, чтоб он их спрятал или уничтожил» и что «он не хотел даже знать, куда он их девал». Когда же узнал, что бумаги зарыты в землю «у Кокошкина на квартире, где он жил», тогда приказал сжечь их. Позже выяснилось, что после ареста Спиридова его служители вынули бумаги из земли и бросили в топившуюся печь (ВД, V, 151). Таким образом, все сочинения Спиридова погибли; уцелели лишь сохранившиеся среди его книг «выписки из разных сочинителей о военном искусстве»; вероятно, среди них были и выписки из книг по истории средних веков; историческими науками он особенно интересовался и позже читал в «казематском университете» лекции по истории западноевропейского средневековья.

В показании об уничтоженных бумагах Спиридов сообщил и названия своих сочинений, скрыв, несомненно, наиболее резкие и опасные. Он назвал «Замечания на Государственный завет» (ВД, V, 148) и, кроме того, следующие сочинения: 1) «О воле и вольности человека», 2) «О власти отцовской», 3) «О незаконнорождённых», 4) «Правила жизни собственно для себя», 5) «Разные замечания», 6) «Глас патриота», 7) «О действиях всегда мерами добра, честности и правоты» (ВД, V, 135-136, 148).

Кроме выписок и оригинальных статей, в его бумагах были переводы из философских и исторических сочинений, - в числе последних: «Речь Мария при отправлении его на войну» против Югурты Саллюстия и «Речи Цицерона против Каталины» (ВД, V, 148). Характерен выбор этих произведений для перевода: оба они - не столько исторические сочинения, сколько публицистические.

К числу публицистических, поскольку можно судить по приведенным им заглавиям, принадлежали и собственные статьи Спиридова, некоторые из них можно назвать философско-публицистическими. Воссоздать содержание уничтоженных рукописей, конечно, немыслимо, - для этого слишком мало данных, - но понять их смысл и направленность в некоторых случаях возможно. Самая тематика чрезвычайно показательна и типична для круга декабристских интересов. В статье «О воле и вольности человека», несомненно, была затронута проблема крепостного права; статья «О действиях всегда мерами добра...» включалась в круг острейших вопросов того времени, связанных с темами воспитания и обучения нижних чинов и, быть может, являлась теоретическим обоснованием системы, отрицавшей «палочные методы» обучения. Очень актуальной была и тема «О власти отцовской»; на эту же тему была статья П.Ф. Выгодовского, отобранная у него при аресте, этот же вопрос подробно освещался в сочинении Е.П. Оболенского «Об обязанностях гражданина».

Тема статьи «О незаконнорождённых» также давно была поставлена лучшими представителями прогрессивной русской мысли (Пнин, Пушкин). Правовому положению незаконнорождённых посвящено несколько параграфов в «Русской правде»; пункт 8 § 3 главы пятой («О народе в гражданском отношении») гласит: «Дети незаконнорождённые ставятся наравне с подкидышами и детьми, коих родители неизвестны»; в §§ 9 и 10 трактуется о порядке «узаконения» незаконнорождённых и об их правах на наследство. Возможно, что данная статья Спиридова составляла часть его критических замечаний на «Русскую правду».

Одна из статей Спиридова была озаглавлена «Глас патриота». Такое заглавие характерно для сочинений, которые подвергали острому критическому анализу современную русскую действительность; так могла быть озаглавлена любая из «записок», направленных Николаю I из крепости (А.А. Бестужева, Якубовича, Каховского, Штейнгейля и др.). Статья «Правила жизни собственно для себя» свидетельствует, что Спиридов напряжённо размышлял над этическими проблемами; в ряд с ней идут и его переводы философских и дидактических сочинений: «Самобеседование» Стерна и «Правила философии, политики и нравственности» Вейсса. Последняя книга была очень популярна в кругу передовой молодёжи начала XIX в.; известно об увлечении ею круга друзей Пушкина в Лицее.

Совершенно исключительна судьба литературного наследия П.Ф. Выгодовского, как, впрочем, исключительна и вся его личная судьба. Выгодовский - единственный в среде декабристов - крестьянин. Его настоящая фамилия - Дунцов (подлинное его имя не установлено), отец его был крестьянином Подольской губерний; 17-ти лет Дунцов бежал из родного села, раздобыл где-то чужие документы на имя дворянина Павла Фомича Выгодовского, окончил школу ордена тринитариев и поступил канцелярским служителем в Ровенский нижний земский суд. Осуждён он был по 8-му разряду и после годичного пребывания в Чите отправлен на поселение в Нарым; но ему, подобно Лунину, пришлось испытать второе тюремное заключение и вторичную ссылку.

В 1854 г. он написал жалобу на местных чиновников. Составленная в резких выражениях, она послужила поводом для нового ареста и создания нового дела. Выгодовский был предан суду «за оскорбление должностных лиц», приговорён к наказанию плетьми и ссылке в Вилюйск. Оскорблённые Выгодовским чиновники не постеснялись расплатиться с ним полной мерой. В результате он, единственный из декабристов, не был амнистирован в 1856 г.; манифест избавил его только от телесного наказания. Вместо возможного возвращения на родину и приобщения к гражданской жизни, ему суждено было вновь пережить изгнание; он был отправлен в Якутскую область, затем переведён в Иркутск где и умер.

Выгодовский был и писателем. Он владел французским языком, прекрасно изучил латинский язык и был очень начитан в философской литературе. Польским языком он, видимо, владел так же свободно, как русским. Вполне как писатель и мыслитель Выгодовский сложился на каторге и в ссылке. При аресте в 1854 г. у него было отобрано 3588 листов рукописей разнообразного содержания. По отзыву следователей, они были «наполнены самыми дерзкими и сумасбродными идеями о правительстве и общественных учреждениях, с превратными толкованиями священного писания и даже основных истин христианской религии». Все эти «дерзкие писания» уничтожены, в III Отделении сохранилась лишь «Выписка из бумаг государственного преступника Выгодовского».

Эта «выписка» представляет собою весьма неискусно составленное сжатое обозрение рукописных сочинений Выгодовского; из этого обозрения трудно понять, сколько было сочинений, какие из них являлись вполне законченными и какие лишь отрывочными замечаниями; не всегда ясно, что приведено составителем обозрения текстуально и что является изложением или пересказом; только изредка приведены точные заглавия отдельных сочинений, - и потому не всегда можно понять, идёт ли речь об отдельном сочинении или о главах одной и той же статьи и т. д. Но общее направление и стиль определяются достаточно ясно. Перед нами - убеждённый и непримиримый враг самодержавия и феодально-крепостнического строя, враг официального христианства, защитник интересов «рабочего народа» и крестьян («мужиков»). Если бы эти рукописи сохранились, история русской революционной мысли пополнилась бы рядом ярких, замечательных страниц.

Подлинные заглавия установить, как уже сказано, с полной ясностью нельзя. «Выписка» сообщает только два точных заглавия: одно - «О свободе свободных, свободы ищущих, и о рабстве работных, свободой пользующихся»; другое - «Очки». Смысл этого странного заглавия раскрывается из сохранившегося в том же деле (л. 20) письма Выгодовского к Петру Ивановичу Пахутину: «Тамерлан сжёг одни лишние книги Александрийской библиотеки; самая же главная уцелела, но она вся в иероглифах; чтобы её читать, нужны магические очки или, вернее всего, за недостатком очков, вера и при ней надежда и любовь; духовные рычаги - основные начала разума человеческого, без них же на земле лабиринт; в нём мрак, тьма и минотавр».

Это письмо датировано 20 января 1848 г.; очевидно, к тому же времени относится и данная статья. Содержание ее в целом - неясно, но, как можно судить по письму к Пахутину, в ней были затронуты кардинальные вопросы жизни и истории человечества. Из официального конспекта можно лишь установить, что Выгодовский писал в этом сочинении о разных предметах: об истории древнего Египта, о характере образованности древних народов, об увеселениях и плясках. Последняя тема трактовалась, однако, не столько в историко-этнографическом плане, сколько в политическом. Указывая, что пляски произошли от разных причин, Выгодовский подробно останавливается на принуждениях: «Кто пляшет по воле, а кто поневоле. Насилие и палка составляют такую музыку и гармонию, которая добывает из человека одни слезы и страдательные стенания». В качестве примера он приводил распоряжение «варшавского касика» (Паскевича): устраивать праздники и увеселения по случаю взятия Варшавы.

Статья «О свободе свободных» направлена против дворянства и его привилегий, создающих положение, явно и глубоко, с точки зрения автора, противоречащее духу подлинной христианской церкви. С большой долей вероятности можно восстановить ещё одно точное заглавие. В «Выписке» сказано: «Что касается до писем, то таковых в рукописях Выгодовского весьма немного. Они писаны были им к брату (но неизвестно, отправлены ли были по принадлежности) и обнаруживают похвальные чувства Выгодовского к его матери и всем родным, но, вместе с тем, в них Выгодовский не упускал случая осуждать как действия начальственных лиц, так и другие предметы».

Нет сомнений, что эти неотправленные письма представляли собой не реальные письма к брату, а письма-памфлеты типа «Писем из Сибири» или иначе - «Писем к сестре» Лунина, может быть и задуманные и составлявшиеся под прямым влиянием последних. Предположение о знакомстве Выгодовского с этим произведением Лунина вполне законно, ибо в числе переписчиков «Писем из Сибири» были П.Ф. Громницкий и И.И. Иванов - ближайшие товарищи Выгодовского по Обществу Соединённых Славян. Известно, что «Письма из Сибири» пересылались в разные пункты поселений декабристов, и, конечно, друзья Выгодовского переслали и ему экземпляр. Это произведение Выгодовского можно представить под условным названием «Письма к брату»; в одном из них (1851) находилось рассуждение об Иисусе Христе и тут же о гербе Российской империи.

Непосредственное влияние писем Лунина, - если, конечно, это не параллельная разработка одной и той же темы, естественно, занимавшей мысли сосланных политических деятелей, - можно видеть в статье Выгодовского «О политических изгнанниках». В ней он писал: «Что на земле существует и красуется политическим бытием и жизнью, то заживо умерло вечной смертью, и наоборот, что только здесь лишено политического бытия и живота, а существует в уничтожении, отраженно от мира политического, в преследовании и страдании от него, то образуется здесь в живой, славу и блаженство вечного живота».

Вероятно, самостоятельное значение, в качестве отдельной статьи, имел резкий и невероятно острый памфлет на Николая, который «удавил сперва пять человек на виселице, а потом уже отправился в Москву под венец короноваться». Чиновник, составлявший выписку из этой статьи, осмелился включить в неё и строки, в которых Николай I именовался «прохвостом», более похожим на «кавалергардского флангового», чем на «вождя-царя».

Заглавия прочих утраченных сочинений Выгодовского можно условно восстановить следующим образом: «О Ветхом завете», «О происхождении вселенной», «О самолюбии и честолюбии», «О трудах императорского Вольно-экономического общества». Все сочинения Выгодовского имеют ярко выраженный публицистический характер; в них затронуты явления из самых разнообразных жизненных сфер, трактуются вопросы экономические, исторические, космогонические и т. д., но всё это лишь повод и материал для рассуждений общественно-политического характера, - его сочинения представляли собою страстные публицистические памфлеты. Из различных материалов, находящихся в следственных делах, выясняется, что у некоторых декабристов существовали и частью были отобраны различные бумаги «вольномысленного содержания»; такие бумаги были найдены у Шимкова и у Андреевича, однако последнему удалось убедить судей, что это были переводы с французского, сделанные им ради упражнений в языке (ВД, V, 382).

Захваченные бумаги, видимо, составляли лишь часть таких выписок и собственных сочинений. Горбачевский сообщил о «вольнодумческой прозе» П.И. Борисова (ВД, V, 192). Завалишин утверждал, что большое количество выписок и замечаний осталось после К.П. Чернова, члена Северного общества, убитого на дуэли Новосильцовым; эти «выписки» и «замечания» позволяли видеть, - по словам Рылеева, переданным Завалишиным, - в Чернове «не бездельную опору» для Тайного общества (ВД, III, 373). Очевидно, «замечания» Чернова также имели характер размышлений на общественно-политические темы.

Публицистический характер имеет и заглавие одного из очерков Н.А. Чижова («О любви к отечеству»). Статьи публицистического содержания читались и в заседаниях «Вольного общества любителей словесности». Протоколы сохранили упоминание о статье Ф.Н. Глинки: «Мысли о судьбе человека и гражданских обществ», прочитанной им в июне 1820 г. Как выдающееся событие эта речь была отмечена и в хронике «Отечественных записок».

В качестве публициста и журналиста выступал в 1829 г. Пётр Бестужев. Из очень правдивых и точных воспоминаний кавказского старожила Василия Андреева известно о рукописной газете «Ахалцихский Меркурий». Эту газету, по его рассказу, решили составить П.А. Бестужев и прикосновенные к делу о декабристах капитан Лашкевич и разжалованный из юнкеров Зубов. Они хотели «в рукописных листах раздавать эту газету безденежно по ахалцихскому гарнизону, чтоб развлечь себя и других чем-нибудь в скучной жизни». Паскевич разрешил издание и был им очень доволен, - первый номер «содержал несколько известий, разные анекдоты и события из минувшего похода, сведения о разных подвигах из турецких екатерининских войн на Кавказе, а также местные очерки». Второй номер имел такое же содержание, но на нём издание и прекратилось, так как вызвало неудовольствие со стороны некоторых лиц, из командного состава.

Создание этой газеты и участие в ней явились для П.А. Бестужева источником каких-то крупных неприятностей. В «Памятных записках» он писал: «... я <...> избрал терновую, опасную дорогу и, сделавшись от безделья журналистом, только взволновал в людях зависть, клевету и все смрадные и грязные лужицы в душах их. Рассудок снова оставил меня, и я навсегда сошёл с литературной кафедры». Эти горькие строки помогают уяснить и несколько неясный рассказ В. Андреева о причинах прекращения газеты. По словам автора мемуаров, некоторые были недовольны «затеей разжалованных», которым вообще неуместно «себя выказывать»; из «Записок» П.А. Бестужева видно, что кто-то был задет и обижен именно его заметками.

Товарищами П.А. Бестужева по изданию были капитан Лашкевич и бывший юнкер В.Я. Зубов; личность первого пока не выяснена, Зубов же был портупей-юнкером Иркутского полка. В. Андреев рассказывает о нём следующее: «Василий Зубов, имея порядочное состояние, получил по тогдашнему обычаю хорошее для того времени домашнее образование, имел природные способности и, увлекаемый эпохою Пушкина, пописывал ещё юношею стихи, из которых некоторые были и у меня. В смутное время декабрьских происшествий он был на службе юнкером и, написав на смерть Рылеева элегию, послал её при письме к своему приятелю, сказав, что "к прискорбию патриотов, 14 декабря не удалось". Письмо было перехвачено, и Зубова прислали на Кавказ солдатом».

Из следственного дела о Зубове выясняется, что его стихи, «наполненные злобой против правительства», были взяты при обыске у студента В.А. Шишкова; в его бумагах были найдены и «непозволительные» и «дерзкие» стихи других авторов. Кроме того, по доносу провокатора Брандта (разжалованного из штабс-капитанов в нижние чины за соучастие в шайке контрабандистов), Зубов обвинялся в том, что будто бы «рубил бюст императора, приговаривая: "так рубить будем тиранов отечества, всех царей русских"». В 1831 г. он был произведён в унтер-офицеры; дальнейшая судьба его не известна; есть глухие известия, что он сошёл с ума. Некоторые из его стихотворений опубликованы, но «Элегия на смерть Рылеева» не найдена. Вышедшие номера «Ахалцихского Меркурия» в течение долгого времени сохранялись у В. Андреева, но затем погибли во время какого-то «страшного пожара».


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Кованные из чистой стали» » Выгодовский Павел Фомич.