© НИКИТА КИРСАНОВ

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Кованные из чистой стали» » Бестужев Александр Александрович.


Бестужев Александр Александрович.

Сообщений 1 страница 10 из 21

1

АЛЕКСАНДР АЛЕКСАНДРОВИЧ БЕСТУЖЕВ (МАРЛИНСКИЙ)

(1.11.1797 - 7.06.1837).

Штабс-капитан лейб-гвардии Драгунского полка.

Родился в Петербурге. Крещён 4.11.1797 в приходской церкви Рождества Христова в Песках.

Отец - Александр Федосеевич Бестужев (24.10.1761 - 20.03.1810, СПб., Смоленское православное кладбище), артиллерийский офицер, служил во флоте, с 1800 правитель канцелярии Академии художеств, писатель, друг И.П. Пнина; мать - Прасковья Михайловна (1775 - 27.10.1846, Москва, Ваганьковское кладбище), вышла из мещанской среды; после смерти А.Ф. Бестужева вдове досталось с. Сольцы Новоладожского уезда Новгородской губернии (в 1826 в нём 34 души), получала пенсию в 2 тыс. руб.

Воспитывался в Горном корпусе, но вышел до окончания курса, поступил юнкером в лейб-гвардии Драгунский полк - 12.04.1816 в эскадрон, стоявший под Петергофом в Марли (отсюда псевдоним), фанен-юнкер - 6.06.1817, прапорщик - 8.11.1817, поручик - 1.03.1820, назначен адъютантом к главноуправляющему путями сообщения А.Ф. Бетанкуру - 5.05.1822, а затем 7.07.1823 - к принцу Александру Виртембергскому, штабс-капитан - 6.01.1825.

Прозаик, критик, поэт. С 1818 начал печататься в журналах, сделавшись деятельным сотрудником «Сына отечества», «Соревнователя просвещения и благотворения», «Северного архива», «Невского зрителя» и др. В 1823-1825 издавал вместе с К.Ф. Рылеевым альманах «Полярная звезда». Действительный член Вольного общества любителей российской словесности - 15.10.1820, член Вольного общества любителей словесности, наук и художеств (Петербург).

Член Северного общества (1824), активный участник восстания на Сенатской площади.

В ночь на 15.12.1825 явился с повинною в Зимний дворец, в тот же день отправлен в Петропавловскую крепость («присылаемого Бестужева посадить в Алексеевский равелин под строжайший арест»), из-за недостатка места помещён в №1 Никольской куртины; 18.12 повелено его заковать («адъютанта герцога, Александра Бестужева, заковать, ибо по всем вероятиям он убийца штыком графа Милорадовича»).

Осуждён по I разряду и по конфирмации 10.07.1826 приговорён в каторжную работу на 20 лет, срок сокращён до 15 лет - 22.08.1826. После приговора отправлен в Роченсальм - 17.08.1826, а затем по особому высочайшему повелению обращён прямо на поселение в г. Якутск. Выехал из Петербурга - 6.10.1827 (приметы: рост 2 аршина 7 2/8 вершков, «лицо белое, чистое, круглое, глаза карие, нос большой, широкий, волосы на голове и бровях тёмнорусые»), из Иркутска - 7.12.1827, доставлен в Якутск - 31.12.1827, высочайше повелено определить рядовым в действующие полки Кавказского корпуса - 13.04.1829, оставался в Якутске до июля 1829. В середине августа 1829 прибыл в Тбилиси, зачислен в 41 егерский полк - 18.09.1829, переведён в Дербентский гарнизонный батальон - 8.12.1829, во 2 батальон - 9.12.1833, произведён в унтер-офицеры и отправлен в один из Черноморских линейных батальонов, находившийся в экспедиции против горцев - 4.06.1835, за отличие произведён в прапорщики в Черноморский 5 батальон, стоявший в Гаграх - 3.05.1836, переведён в Черноморский 10 линейный батальон - 18.10.1836.

Погиб в стычке с горцами на мысе Адлер. Труп не обнаружен. Ходили слухи, что он жив и переписывался с сестрой Еленой.

Братья и сёстры:

Николай (17.04.1791 - 15.05.1855, Селенгинск);

Елена (ск. 2.01.1874, 82 года, Москва, Ваганьковское кладбище);

Ольга (26.07.1799 - 4.08.1889, Москва, Ваганьковское кладбище);

Мария (26.07.1799 - 15.08.1889, Москва, Ваганьковское кладбище);

Михаил (22.09.1800 - 22.06.1871, Москва, Ваганьковское кладбище), женат на Марии Николаевне Селивановой (ск. 7.12.1866, на 39 году, Селенгинск), сестре казачьего есаула;

Пётр (8.04.1803, СПб - 22.08.1840, СПб., Митрофаниевское кладбище), женат на Прасковье Михайловне Языковой (р. 1807);

Павел (7.07.1806 - 8.12.1846, с. Гончарово Суздальского уезда Владимирской губернии), женат на Екатерине Евграфовне Трегубовой.


ВД. I. С. 423-473. ГАРФ, ф. 109, 1 эксп., 1826 г., д. 61, ч. 53.

2

Письмо Александра Александровича Бестужева к Императору Николаю Павловичу из Петропавловской крепости

Ваше Императорское Величество!

Уверенный, что Вы, Государь, любите истину, я беру дерзновение изложить пред Вами исторический ход свободомыслия в России, и вообще многих понятий, составляющих нравственную и политическую часть предприятия 14 декабря. Я буду говорить с полною откровенностью, не скрывая худого, не смягчая даже выражений, ибо долг верноподанного есть говорить Монарху правду без прикраски. Приступаю.

Начало царствования Императора Александра было ознаменовано самыми блестящими надеждами для благосостояния России. Дворянство отдохнуло; купечество не жаловалось на кредит, войска служили бех труда, ученые учились, чему хотели; все говорили, что думали, и все по многому хорошему ждали еще лучшего. К несчастию обстоятельства до того не допустили, и надежды состарились без исполнения. Неудачная война 1807 г. и другие многостоящие расстроили финансы; но того еще не замечали в приготовлениях к войне отечественной. Наконец Наполеон вторгся в Россию, и тогда-то народ русский впервые ощутил свою силу; тогда-то пробудилось во всех сердцах чувство независимости, сперва политической, а впоследствии и народной.Вот начало свободомыслия в России.

Правительство само произнесло слова: «свобода, освобождение!» Само рассевало сочинения о злоупотреблении неограниченной власти Наполеона, и клик Русского Монарха огласил берега Рейна и Сены. Еще война длилась, когда ратники, возвратясь в дома, первые разнесли ропот в классе народа. «Мы проливали кровь, говорили они, а нас опять заставляют потеть на барщине. Мы избавили родину от тирана, а нас опять тиранят господа». Войска от генералов до солдат, пришедши назад, только и толковали, как хорошо в чужих землях. Сравнение со своим естественно произвело вопрос, почему же не так у нас? Сначала, покуда говорили о том беспрепятственно, это расходилось на ветер, ибо ум, как порох опасен только сжатый. Луч надежды, что Государь Император даст конституцию, как он то упомянул при открытии сейма в Варшаве, и попытка некоторых генералов освободить рабов своих еще ласкали многих.

Но с 1817 г. все переменилось. Люди, видевшие худое, или желавшие лучшего, от множества шпионов принуждены стали разговаривать скрытно, и вот начало тайных обществ. Притеснение начальством заслуженных офицеров разгорачало умы. Тогда-то стали говорить военные: «Для того ли мы освободили Европу, чтобы наложить ее цепи на себя? Для того ли дали конституцию Франции, чтобы не сметь говорить о ней, и купили кровью первенство между народами, чтобы нас унижали дома?» Уничтожение нормальных школ и гонения на просвещение заставило думать, в безнадежности, о важнейших мерах. А как ропот народа, от истощения и злоупотребления ямских и гражданских властей происшедший, грозил кровавой революцией, то общества вознамерились отвратить меньшим злом большее и начать свои действия при первом удобном случае. Теперь я опишу положение, в каком видели мы Россиию.

Войска Наполеона, как саранча, оставили за собой надолго семена разрушения. Многие губернии обнищали и правительство медлительными мерами или скудным способием дало им вовсе погибнуть. Дожди и засухи голодили другие края. Устройство непрочных дорого занимало руки трети России, а хлеб гнил на корню. Злоупотребления исправников стали заметнее обедневшим крестьянам, а угнетения дворян чувствительнее, потому что они стали понимать права людей. Запрещение винокурения отняло в многих губерниях все средства к сбыту семян, а размножение питейных домов испортило нравственность и разорило крестьянский быт. Поселения парализовали не только умы и все промыслы тех мест, где устроились, и навели ужас на все остальные. Частые переходы полков безмерно тяготили напутных жителей; редкость денег привела крестьян в неоплатные недоимки - одним словом все они вздыхали о прежних годах, все роптали на настоящее, все жаждали лучшее до того, сто пустой слух, будто дают места на Амударье, влек тысячи жителей Украины. куда? не знали сами. Целые селения снимались и бродили наугад, и многочисленные возмущения барщин ознаменовали 3 последние года царствования Александра.

Мещане, Класс почетный и значительный во всех других государствах, у нас ничтожен, беден, обременен повинностями, лишен средств к пропитанию. В других нациях они населяют города, у нас же, как города существуют только на карте, и вольность ремесел стесняет в них цехи, то кочуют как цыгане, занимаясь щепетильной перепродажей. Упадок торговли отразился на них сильнее по их бедности; ибо они зависят от купцов, как мелкие торгаши, или как работники на фабриках.

Купечество, стесненное гильдиями и затрудненное в путях доставки, потерпело важный урон с 1812 г. Многие колоссальные фортуны погибли, другие расстроились. Дела с казной разорили множество купцов и подрядчиков, а с ними их клиентов и верителей, затяжка в уплате, учетами и неправыми прижимками в приеме. Лихоимство проникало всюду. Разврат мнения дал силу потачке вексельному уставу. Злостные банкроты умножились и доверие упало. Шаткость тарифа привела в нищету многих фабрикантов и испугала других, и вывела правительство наше из веры, равно у своих, как и чужеземных негоциантов. Следствием сего был еще больший упалок нашего курса (т.е. внешнего кредита), от государственных долгов происшедший, и всеобщая жалоба, что нет наличных. Зпретительная система, обогащая контрабандистов, не поднимала цены на наше изделие, и, следуя моде, ввсе платили втридорога за так называемые конфискованные товары. Наконец, указ, чтобы мещане и мелкие торговцы или записывались в полиции, или платили бы налог, нанес бы решительный удар торговле, и удержание исполнения не удержало их от ропота. Впрочем и без того упадок торговли был столь велик, что на главных ярмонках и в портах мена и отпуск за границу уменьшились третью. Купцы еще справедливо жаловались на иностранцев, особенно англичан. которые вопреки уставу имеют по селам своих агентов и скупая в первые руки сырые произведения для вывоза за-границу, лишают тем мелких торговцев промысла, а государство - обращения капиталов.

Дворянство было тоже недовольно за худой сбыт своих произведений, дороговизну предметов роскоши и долготой судопроизводства. Оно разделяется на 3 разряда: На просвещенных, из которых большая часть составляет знать; на грамотных, которые или мучат других, как судьи, или сами таскаются по тяжбам, и наконец, на невежд, которые живут по деревням, служат церковными старостами, или уже в отставке, послужив Бог знает как в полевых. Из них-то мелкопоместное составляет язву России; всегда виноваты и всегда ропчущие и желая жить не по достатку, а по претензиям своим, мучат бедных крестьян своих нещадно. Прочие разоряются на охоту, на капели (?), на столичную жизнь или от тяжб. Наибольшая часть лучшего дворянства, служа в военной службе или в столицах, требующих роскоши, доверяют хозяйство наемникам, которые обирают крестьян, обманывают господ, и таким образом 9/10 имений в России растроено и в закладе. Духовенство сельское в жалком состоянии. Не имея никакого оклада, оно вовсе предано милости крестьян и оттого, принужденное угождать им, впадало само в пороки, для удаления которых учреждено. Между тем. как сельское нищенствовало в неуважении, указ об одеждах жен священнических, привел в волнение и неудовольствие богатое городское духовенство.

Солдаты роптали на истому учениями, чисткой, караулами; офицеры на скудость жалования и непомерную строгость. Матросы на черную работу, удвоенную по злоупотреблению, морские офицеры на бездействие. Люди с дарованиями жаловались. что им заграждают дорогу по службе, требуя лишь безмолвной покорности; ученые на то, что им не дают учить, молодежь на препятствия в учении. Словом, во всех углах виделись недовольные лица; на улицах пожимали плечами, везде шептались - все говорили, к чему это приведет? все элементы были в брожении. Одно лишь правительство беззаботно дремало над волканом, одни судебные места блаженствовали, ибо только для них Россия была обетованной землей. Лихоимство их взошло до неслыханного степени бесстыдства. Писари заводили лошадей, повытчики покупали деревни, и только возвышение цены взяток отличало вышние места, так что в столице под глазами блюстителей производился явный торг правосудием. Хорошо еще платить бы за дело, а то брали, водили и ничего не делали. Вашему Императорскому Величеству вероятно известны сии злоупотребления, но их скрыли от покойного Императора. Прибыльные места продавались по таксе и были обложены оброком. Центральность судебных мест, привлекая каждую безделицу к верху, способствовала апелляциям, справкам, пересудам, и десятки лет проходили прежде решения, т.е. разорения обеих сторон. Одним словом в казне, в судах. в комиссариатах, у губернаторов, у генерал-губернаторов. везде, где замешался интерес. кто мог, тот грабил, кто не смел. тот крал. Везде честные люди страдали, а ябедники и плуты радовались.

Вам, Государь, уже с ведомо, как, воспламененные таким положением России и видя все элементы готовые к перемене, решились мы произвести переворот. Теперь осмелюсь изложить перед Вашим Величеством, что мы, делая сие, думали основываться вообще на правах народных, в особенности на затерянных Русских. Но кроме того Батенков и я говорили, что мы имеем в это время (т.е. около 14 Декабря) на то политическое право, как в чистое междуцарствие, ибо Ваше Величество отреклись от короны, а мы знали, что отречение Государя Цесаревича уже здесь. Притом же Вы, Государь, ожидая признания от Совета и Сената, некоторым образом признавали верховность народа, ибо правительство (без Самодержца) есть не иное как верхняя оного часть.

Следовательно мы, действуя в лице народа, шли на противу Вашего Величества, но только для препятствия Сенату и Совету признавать иное, а не наше назначение. Отрицая же право народа во время междуцарствия избирать себе правителя или правительство, приводилось бы в сомнение самое возведение Царствующей Династии на престол России. Далее, Правительница Анна, опершись на желание народа, изорвала свое обязательство. Великая Екатерина повела гвардию и толпу, ее провозгласившую противу Петра III. Они обе на челе народа шли противу правительства, - неужели же право бывает только на стороне удачи? Политика, устраняя лица, смотрит только на факты. Мы же от одной присяги были уволены, а другой не принимали. Вашему Величеству легко будет усмотреть шаткость сего предположения, но в то время я был уверен в правоте оного и действовал в том убеждении.

Вот мечты наши о будущем. Мы думали учредить Сенат из старейших и умнейших голов Русских, в который надеялись привлечь всех важных людей нынешнего правления, ибо полагали, что власть и честолюбие всегда имели бы свою приманку. Палату же представителей составить по выбору народа из всех состояний. Как неоспоримо, что общего мнения установить или дать ему силу нельзя иначе, как связав оного с интересом каждого, то на сем правиле основывали мы бескорыстие судей. Каждая инстанция имела бы у нас свой беспереносный круг действия; при том тяжущиеся могли бы избирать по произволу из известного числа судей любого, так что честь и выгода заставила бы их друг перед другом быть правдивее, а публичность судопроизводства, ограничение срока оного и свобода книгопечатания обличала бы нерадивых или криводушных. Для просвещения нижних классов народа хотели повсеместно завести ланкастерские школы.

А чтобы поправить его нравственность, - то возвысить белое духовенство, дав оному способы к жизни. Увольнение почти от всех земских повинностей, свободу винокурения и улучшения казенными средствами дорог между бедными и богатыми хлебом местами, поощрение земледелия и вообще покровительство промышленности привело бы в довольство крестьян. Обеспечение и постоянство прав привлекло бы в Россию множество производительных иноземцев. Фабрики бы множились с возрастанием запроса на искусственные произведения. а соревнование поощрило бы их усовершенствование, которое возвышается наравне с благосостоянием народа, ибо нужды на предметы довольства жизни и роскоши беспрестанны.

Капиталы, застоявшиеся в Англии, заверенные в несомненности прибытка на многие годы вперед. полились бы в Россию, ибо в сем новом переработанном мире они выгоднее могли быть употреблены, чем в Ост-Индии или Америке. Устранение или по крайней мере ограничение запретительной системы и устройство путей сообщений не там. где легче, как было прежде, а там, где необходимее, равно как заведение казенного купеческого флота, дабы не платить чужеземцам дорогого фрахта за свои произведения и обратить транзитную торговлю в русские руки, дало бы цвести торговле, сей, так сказать, мышце силы государственной. Финансы же поправить уменьшением в треть армии и вообще всех платных и ненужных чиновников. Что же касается до внешней политики, то действовать открыто, жить со всеми в мире, не мешаясь в чужие дела и не позволяя вступаться в свои, не слушать толков, не бояться угроз, ибо Россия самобытна и может обойтись на случай разрыва без пособия постороннего. В ней заключается целый мир; да и торговые выгоды других наций никогда не допустили бы ее в чем-либо нуждаться. Я умалчиваю о прочем, уже известном Вашему Величеству или из конституции Никиты Муравьева, которая однако же была ни что иное, как опыт, или из показаний прочих членов.

Что же касается собственно, до меня, то быв на словах ультра-либералом, дабы выиграть доверие товарищей, я внутренне склонялся в Монархию, аристократией умеренной. Желая блага отечеству, признаюсь, не был я чужд честолюбия. И вот почему соглашался я на мнение Батенкова, что хорошо было бы возвести на престол Александра Николаевича. Льстя мне, Батенков говорил, что как исторически дворянин и человек, участвовавший в перевороте, я могу надеяться попасть в правительственную аристократию, которая при малолетнем Царе произведет постепенное освобождение России. Но как мы оба видели препятствие в особе Вашего Величества - истребить же Вас, Государь, по чести никогда не входило мне в голову, то в решительные минуты обратился я мыслью к Государю Цесаревичу, считая это легчайшим средством к примирению всех партий и делом, более ласкавшим мое самолюбие, ибо я считал себя конечно не хуже Орловых, времен Екатерины. В прения думы почти не вступался, ибо знал, что дело сильнее пустых споров, и признаюсь Вашему Величеству, что если бы присоединился к нам Измайловский полк, я бы принял команду и решился на попытку атаки, которой в голове моей вертелся уже и план. Впрочем если-б не роковое 14 число, я бы пристал к совету Батенкова (человека изо всех нас с здравейшей головой), чтобы идти вперед и, став на важные места в правлении, понемногу производить перемену или властью, заимствованной от Престола, или своими мнениями, в других вперенными. Мы уже и хотели это сделать в отношении к Государю Цесаревичу, разговаривая о сем предмете у Его Королевского Высочества герцога Виртембергского (так в тексте - ред.).

Да будет еще Ваше Императорское Высочество, доказательством уважения, которое имею к великодушию Вашему, признание в том понятии, что мы имели о личном характере Вашем прежде. Нам известны были дарования, коими наградила Вас природа; мы знали, что Вы, Государь, занимаетесь делает правления и много читаете. Видно было и по Измайловскому полку, что солдатство, в котором Вас укоряли, было только дань политике. При том же занятие дивизии, Вам вверенной. на маневрах настоящим солдатским делом, доказывали противное. Но анекдоты, носившиеся о суровости Вашего Величества, устрашали многих, а в том числе и нас. Признаюсь, я не раз говорил, что Император Николай с его умом и суровостью будет деспотом, тем опаснейшим, что его проницательность грозит гонением всем умным и благонамеренным людям; что Он, будучи сам просвещен, нанесет меткие удары просвещению; что участь наша решена с минуты Его восшествия, а потому нам все равно гибнуть сегодня или завтра.

Но опыт открыл мне мое заблуждение, раскаяние омыло душу, и мне отрадно теперь верить в благости путей Провидения... Я не сомневаюсь по некоторым признакам, проникнувшим в темницу мою, что Ваше Императорское Величество посланы Им залечить беды России, успокоить, направить на благо брожение умов и возвеличить отечество. Я уверен, что Небо даровало в Вас другого Петра Великого... более чем Петра, ибо в наш век и с Вашими способностями, Государь, быть им - мало. Эта мысль порой смягчает мои страдания за себя и за братьев; и мольбы о счастье отечества, неразлучным с прямой славой Вашего Величества, летят к престолу Всевышнего.

Вашего Императорского Величества

Всеподданейший слуга

Александр Бестужев

Без даты.

3

А.А. Бестужев-Марлинский  на страницах «Московского телеграфа» (1825–1834)

Гусакова Ольга Яковлевна, канд. филол. наук, доцент Саратовского государственного университета имени Н.Г. Чернышевского   

Долгое время в литературной науке А.А. Бестужев-Марлинский считался второстепенным писателем, секрет необычайной популярности его прозы у современников оставался нераскрытым или приписывался неразвитому вкусу публики.  На протяжении достаточно большого отрезка времени серьезной причиной стойкого невнимания к столь яркому представителю романтического направления являлась резко отрицательная оценка его творчества в «Очерках гоголевского периода русской литературы» Н.Г. Чернышевского. Однако не стоит забывать, что автором «Очерков» было достаточно высоко оценено литературно-критическое содержание журнала «Московский телеграф» (1825–1834), на страницах которого А. Марлинский активно публиковался и был признан «бесспорно первым прозаиком» всех времен и народов [3, с. 330].   

Приведенное обстоятельство заставляет исследователей не слепо доверяться критику, а искать объяснения феномену популярности писателя в нравственно-эстетической концепции романтиков, в частности, в концепции одного из «предводителей в литературном и умственном движении» (Н.Г. Чернышевский), издателя первого в России энциклопедического журнала – Н.А. Полевого.  Интерес журнала «Московский Телеграф» к творчеству Марлинского, в особенности интересовавшегося вопросами волевого самоопределения человека и нравственной природой героического самоотвержения, был связан с новым романтическим осмыслением проблемы личности в 1820–1830-е годы.    

Направление журнальной деятельности Н. Полевого – желание «споспешествовать» просвещению России – привело в конце концов к тому, что на страницах «Телеграфа» сложилась многосторонняя, обращенная к человеческому духу, концепция личности. Она целостно выражала понимание человека в единстве, сложном взаимодействии его природы и отношения к обществу, миру, истории, самому себе, его возможностей и способностей изменить общество, самого себя.    

Одной из наиболее важных проблем романтической эстетики была проблема исторической обусловленности и свободы действия отдельного индивида. В решении этой проблемы у Полевого наметился диалектический подход.  Прежде всего, публикациями в «Московском телеграфе» поддерживалась идея самоценности личности, являющейся одновременно участницей общей идеи, «одного духа целого народа». Отправляясь от положения Канта – человек есть цель, а не средство, – романтизм обратился к вопросу активного самоутверждения человека в жизни и первенстве воли, направленной к благу личному, основанному на непременном благе общем.     

Таким образом, романтический идеал прекрасного, заключающий в себе представление о гармонии всеобщего и отдельного, был нераздельно связан с решением вопросов философии: что есть благо, свобода воли, мораль. В связи с этим в романтической эстетике определялся и вопрос о нравственной ответственности человека за свои поступки.  Идеальное художественное воплощение приведенных выше идей, извлеченных из философских трактатов немецких идеалистов, издатель «Московского телеграфа» находил в творчестве Марлинского.     

Бестужевская проза привлекала внимание журнала особым типом романтического героя. Создав образы мужественных и волевых людей – Михаила Ситского («Изменник», 1825), лейтенанта Белозера («Лейтенант Белозер», 1831), Аммалат-бека («Аммалат-бек», 1832), Ильи Правина («Фрегат “Надежда”», 1833), архангельских мореходов («Мореход Никитин», 1834), Бестужев воплотил в своей художественной практике эстетические представления редакторов «Московского телеграфа» о личностях недюжинных, характерах необычайных.     

Интерес к проблеме личности, бесконечно занимавшей журнал, в одном случае, способствовал публикации повестей Марлинского на его страницах («Страшное гадание» и «Аммалат-бек»), в другом, – заставлял с особым вниманием следить за выходом в свет других произведений писателя, где воспевались активность воли и мужество, свободолюбие сильных и благородных людей, вступающих в борьбу с обществом, стихиями природы, с самим собой. Как те, так и другие публикации Марлинского связаны единством проблемно-тематического содержания, в котором определяющими являются проблемы свободы и необходимости, воли и долга, самоотречения.   

Комплекс этих проблем обнаруживается и в опубликованной в «Телеграфе» повести писателя «Фрегат “Надежда”», повествующей о трагической гибели благородного и мужественного человека, не сумевшего противостоять стихии необузданной страсти. Илья Правин, капитан фрегата «Надежда», – ярко выраженный тип бестужевского героя.  Печать превосходства видна во всем его внешнем облике: «Природа, как говорит Шекспир, могла бы указать на него пальцем и сказать: вот человек! Высокий, стройный стан, благородная осанка» [1, c. 16]. Как и все герои Марлинского, капитан Правин – человек действия, которое является для него высшим наслаждением жизни и самой жизнью. Активное начало, характеризующее героя, не остается не замеченным окружающими. Для команды фрегата он – достойный командир, честно исполняющий свой долг. Для товарищей – «…душа в обществе, … голова в деле! – добр, как ангел, и смел, как черт!»  [1, с. 37].    

Своих героев писатель-романтик традиционно подвергает испытанию страстями. Для Правина, человека, воле которого подчинялась морская стихия, оказалась губительна страсть к женщине. Страстный, активно воспринимающий жизнь бестужевский герой не умеет ничего делать и чувствовать вполовину («…он загорелся любовью, как от молнии, предался ей – как дикарь, не связанный никакими отношениями» [1, с. 82-83]. Во имя любви он готов пожертвовать всем: честолюбием, отказаться от «милых бурь океана», ото всех «радостей, обольщений земли», даже от страсти к познанию, от деятельности. Но чем больше он приносит ей в жертву, тем меньше способен управлять своим чувством. Он сам осознает свою слабость и вместе с тем чувствует, как воля перестает подчиняться разумной необходимости. Страсть, способная «возвысить до звезд – и утопить в луже, делающая героев или злодеев из людей с могучею душою, честолюбцев из людей слабых духом», становится «ярмом», высшей силой, управляющей волей героя. Чувство к замужней княгине Вере стало для Правина той самой роковой и безумной страстью, которая погубила его самого, любимую им женщину и ни в чем не повинных 16 человек с корабля «Надежда».   

Чувства и мысли представляют ценность в глазах Марлинского не сами по себе, а как основание для жизненного действия. Чувства же Правина не переходят в волю, направленную на добро, на личное благо, основанное на «непременном» благе общем. Его воля эгоистична, она избирается им самим (чувство предпочитается догу). Отдаваясь безумию страсти, герой поступает не только во вред общему благу, но идет против самого себя, утрачивая в себе самом самое ценное, с точки зрения писателя-романтика, – свободу к действию. Преступив законы чести, подвергнув позору Веру, Правин теряет нравственную свободу, которая в романтическом сознании всегда тесно связана с понятием чести. В результате в кульминационный момент развития любовной истории (неожиданная встреча Правина с мужем княгини в ее спальне) капитан предстает человеком, не имеющим права защищать ни свою честь, ни честь своей возлюбленной. Его слова, передающие готовность отвечать за содеянное «по требованиям чести» и обращенные к оскорбленному супругу, звучат в его устах неуместно и кощунственно.     

Индивидуализм, эгоизм, порожденный страстью, не находит сочувствия у писателя-романтика и неизбежно ведут к гибели героя. Осознание же им всей глубины своего нравственного падения усиливает трагизм ситуации: «Правин стоял в каком-то онемении, сложа руки на груди; он не мог ничего сказать на отпор князю, потому что внутренний голос обвинял его громче обвинителя <...>. Эгоизм страсти предстал тогда перед ним во всей своей наготе, в своем зверином безобразии» [1, с. 196-197]. Осуждение гибельного индивидуализма становится центральным мотивом в творчестве Марлинского. В связи с этим писатель настойчиво обращается к теме Наполеона, лелеющего мечту о завоевании мира («Латник», 1832, «Лейтенант Белозер», 1831, «Фрегат “Надежда”», 1833). Точка зрения Марлинского на деятельность французского полководца совпадала с ее оценкой в журнале Н.А. и К.А. Полевыми.    

Для Марлинского, как и для Полевых, Наполеон являет собой вечный пример человека, над которым довлеет одна испепеляющая его страсть. Не случайно свои помыслы писатель переносит на остров святой Елены, где символической предстает могила императора: «Исполин-выкидыш революционного волкана, он отдал свои останки волканической скале, горе застывшей лавы» [1, с. 131]. «Волканическая гора» становится памятником величественным и «многосмысленным». Марлинский подчеркивает в нем «слияние судьбы с вещественностью». Этой «вещественностью», неподвластной времени, художник напоминает о последствиях властолюбивой страсти Наполеона. Остров святой Елены у него не столько олицетворяет победы великого полководца в Альпах, лавры Иены и Маренго, сколько не дает забыть вступающим на путь страстей о Москве, где Наполеон «чуть не сгорел», о литовской грязи, в которой «едваедва не утонул».    

Отказываясь от просветительского рационалистического всесилия разума, Марлинский проявляет большой интерес к психологии личности, который в полной мере заявил о себе еще в 1820-е годы. Человек изучается им, как чрезвычайно сложное и противоречивое творение природы. Так, например, герою повести «Изменник» (1825) Владимиру Ситскому не чужды порывы к доброму, «благие» мысли. Ему известны и удивление перед красотами природы, и теплая любовь к родине, и нежные воспоминания юности. Но обстоятельства его жизни с самого детства складываются роковым для него образом. Природа наделила Ситского душою впечатлительною, легко поддающейся буйным, неутомимым страстям. Ребенком он искал наслаждения в опасностях и презрении к тем, кто их боялся. Долг дворянина призывает юношу на службу ко двору царя Федора.   

Вращаясь в кругу людей лживых и низких, Владимир не находит себе достойного дела. Бессмысленная отвага и упоенье победами становятся единственными его утехами. Душа его все меньше порывается к чему-то высокому. Позднее он одинаково служит престолу Годунова и Димитрия. В трудный для Родины час Владимир, пренебрегая долгом гражданина, не выступил на ее защиту. Незащищенность Владимира перед необузданным эгоизмом страсти писатель-декабрист объясняет, прежде всего, отсутствием у него сильных верований, определенной общественной позиции.   

Проявляя интерес к человеческой личности, Марлинский обращается к анализу побудительных причин поступков человека. Здесь его более всего интересует, когда герои, переставая прислушиваться к разуму своего сердца, голосу необходимости, действуют под влиянием минутного настроения, как бы сгоряча. Не без долгой внутренней борьбы отчаявшийся и озлобленный Владимир решает переметнуться к полякам с тем, чтобы отомстить своему брату, на любовь которого отвечает героиня повести – Елена.  

Не сразу понимает Владимир своего друга Ивана Хворостинина, подталкивающего его к измене Родине: «С содроганием, расширив глаза, слушал он предателя. Сомнительно прикоснулся он к груди его, чтобы увериться, человек ли говорит такие речи» [2, с. 141]. Владимир был открыт для добра до последнего часа, решившего его судьбу. Тронутый мольбами Елены, явившейся ему во сне, он был готов переменить свои намерения. Но то, что хотел бы видеть Владимир наяву, оказалось всего лишь сном. В нем самом уже не было сил для борьбы с ослепившем его честолюбием. И судьба увлекла его к злодейству.   

Владимиру Ситскому в повести противопоставлен его младший брат Михаил. Он носитель идеала автора. Приветливый, любимый всеми, кроткий сердцем Михаил и внешне красив, «как утренняя звездочка». Ему враждебен общественный индифферентизм Владимира.: «В черный год не сидел он за печкой, а бился и проливал кровь за царя» [2, с. 129]. Своим воеводою хотели бы видеть его граждане Переяславля. Обращение Марлинского к истории России помогало ему найти своего героя. Для писателя-декабриста подлинный герой тот, кто, как Михаил Ситский, умеет с честью умереть за родину, кто ставит интересы общие выше собственных.    

Замечательно, что Марлинский с его просветительской верой в человека не считал возможным отказать своему герою в раскаянии. Страшный суд перед лицом смерти вершит над собою и сам Владимир, предсказывая себе отпевание проклятиями и вечную, «заклейменную позором память предателя» [2, с. 161]. Героями повестей писателя-романтика являются незаурядные, яркие личности. Сильные, кипучие, необузданные страсти, переживаемые ими, подчеркивают исключительность. Острые сюжетные ситуации призваны показать в них активное, сильное волевое начало.   

Поставив Правина и Владимира Ситского в сложные обстоятельства, требующие от них большого напряжения сил и воли, Марлинский главное внимание сосредотачивает на поведении персонажей. Умение сопротивляться обстоятельствам и противопоставлять им силу своего духа – критерий ценности личности у писателя. Марлинский до последнего оставляет своим героям свободу выбора. Не роковая страсть губит их, а неумение сохранить в себе человеческое. Таким образом, человек у Марлинского (как и вообще в романтической эстетике 1830-х гг.) несет нравственную ответственность за свое «я», за все, что с ним происходит.    

Итак, небывалая популярность произведений А. Бестужева-Марлинского у современников, повышенный интерес к нему со стороны издателя «Московского телеграфа» не были случайностью. Своим творчеством автор «Русских повестей и рассказов» талантливо отвечал на запросы времени.  Русское романтическое сознание 1820– 1830-х годов было сосредоточено на проблеме личности. К ней обращены и все стороны эстетической и нравственно-философской концепции журнала «Московский телеграф». Изучение художественного творчества писателя в аспекте этой проблемы дает более яркое представление не только об эстетической концепции журнала, но и романтизма в целом. В свою очередь, контекст «Московского телеграфа» дает содержательный и многообразный комментарий к решению проблемы личности в творчестве Марлинского.   

 
Список литературы:   
   

1. Бестужев-Марлинский А.А. Полное собрание сочинений: в 12 ч. Ч. 7. – СПб.: Тип. К. Вингебера, 1837.     

2. Бестужев-Марлинский А.А. Полное собрание сочинений: в 12 ч. Ч. 8. – СПб.: Тип. К. Вингебера, 1837.    

3. Московский телеграф. – 1833. – № 2.

4

Савельев Александр Евгеньевич, кандидат исторических наук

Кавказская ссылка А. А. Бестужева-Марлинского

Кавказ занимал особое место в биографии многих выдающихся русских писателей и поэтов первой половины XIX в. В кавказских мотивах черпал вдохновение А.С. Пушкин, на склонах Кавказских гор написал свои лучшие произведения М.Ю. Лермонтов, здесь впервые проявился литературный дар Л.Н. Толстого. Но наибольшую роль Кавказ сыграл в судьбе прекрасного писателя-романтика, декабриста Александра Александровича Бестужева (литературный псевдоним Марлинский). Сюда он попал в ссылку за участие в восстании 14 декабря 1825 г., мужественно и самоотверженно служил в различных частях Отдельного Кавказского корпуса, написал ряд романтических повестей о "Востоке" и пал в одном из боев с горцами, так и не получив желанную отставку.

А.А. Бестужев родился в 1797 г. в семье Александра Федосеевича Бестужева артиллерийского флотского офицера, с 1800 г. правителя канцелярии Академии художеств, писателя. С 1818 г. и младший Бестужев стал печататься в журналах "Сын Отечества", "Соревнователь просвещения и благотворения", "Северный архив", "Невский зритель" и других, в 1823 - 1825 гг. вместе с К.Ф. Рылеевым издавал альманах "Полярная звезда". С 1824 г. Александр Александрович стал членом Северного тайного общества, являлся автором многих острых стихов на политические темы, где содержался призыв к восстанию, был активным участником восстания на Сенатской площади. Его осудили на каторжные работы на 20 лет, позже этот срок сократили до 15 лет.

Осознавая, что смягчения своей участи он может добиться только лишь с помощью "беспорочной" военной службы, в феврале 1829 г. декабрист подал прошение о своем переводе в действующие полки Отдельного Кавказского корпуса. Николай I удовлетворил это ходатайство и в апреле 1829 г. Бестужев был определен рядовым с выслугой на Кавказ и прибыл в середине августа в Тифлис. Находясь на новом месте ссылки, он начал вести активную переписку с друзьями и братом, оставшимися в России. В письмах он делился своими впечатлениями о Кавказской войне и горцах. Кавказом Бестужев стал интересоваться еще в юности. В 1823 г., например, он познакомился с книгой С.М. Броневского "Новейшие географические и исторические сведения о Кавказе", которую высоко оценил в своей статье "Взгляд на русскую словесность в течение 1823 г.".

Любопытно, что вскоре после своего приезда на Кавказ, декабрист стал отзываться о сочинении Броневского очень критически. Известно также, что декабрист читал газету "Тифлисские ведомости", где часто размещался разнообразный материал по истории и этнографии Кавказа. Вообще, Бестужев очень увлекался этнографией, так как полагал, что для человека нет более интересного объекта познания, чем другой человек. Находясь в Якутске, он изучал обычаи и языки местных народов, а попав на Кавказ, занялся местной этнографией, так как писал: "Мы жалуемся, что у нас нет порядочных сведений о народах Кавказа… Да кто же в этом виноват, если не мы сами? Тридцать лет владеем всеми выходами из ущелий; тридцать лет опоясываем угорья стальной цепью штыков и до сих пор офицеры наши вместо полезных или по крайней мере занимательных известий вывозили с Кавказа одни шашки, наговицы да пояски под чернью.

Самые испытательные выучивались плясать лезгинку, но далее того - ни зерна. В России я встретился с одним заслуженным штаб-офицером, который на все мои расспросы о Грузии, в которой он терся лет двенадцать, умел только отвечать, что там очень дешевы фазаны. Признаться, за такими познаниями не стоило ездить далеко. Да и здесь, теперь, слушая хладнокровные толки товарищей, подумаешь, что в этой стране вовсе нечего узнавать, что о действиях русских не стоит помнить, и между тем никакой край мира не может быть столь нов для философа, для историка, для романтика".

Он полагал, что лишь "Пушкин приподнял только угол завесы этой величественной картины… но господа другие поэты сделали из этого великана в ледяном венце и ризе бурь какой-то миндальный пирог, по которому текут лимонадные ручьи". Таким образом, по его мнению, "<…> Кавказ вовсе не известен: его запачкали чернилами, выкрасили, как будку, но попыток узнать его не было до сих пор, или люди, на то назначенные, не имели средств, познаний, отваги, случая". Положение Александра Александровича было тяжелее, чем у большинства других декабристов.

Командующий Отдельным Кавказским корпусом граф И.Ф. Паскевич получил секретное предписание  от военного министра А.И. Чернышева о том, чтобы "государственного преступника" Александра Бестужева не представляли к наградам и повышениям за отличия по службе, а лишь сообщали о них императору. Позже Николай I так ответил на одно ходатайство о смягчении судьбы декабриста: "Бестужева следует посылать не туда, где он может быть полезнее, а туда, где он может быть безвреднее". Почти сразу же по прибытию в Тифлис Бестужев отправился со своим полком в поход в Турцию, где участвовал в штурме крепости Байбурт. В той же экспедиции был и А.С. Пушкин, о чем Бестужев, к сожалению, не знал, ведь он очень хотел встретиться со старым другом.

Декабрист отправился вдогонку, но разминулся с поэтом по дороге. После турецкого похода Бестужева переводят в Дербент, где он начал участвовать в походах против горцев. Александр Александрович вместе со своим батальоном оборонял Дербент во время его осады отрядами первого имама Кази-Муллы. После этого он принял участие в военной экспедиции под командованием генерала Н.П. Панкратьева вглубь Дагестана, что позволило Бестужеву лучше познакомиться с жизнью горцев. Кроме того, вместе с Ф.А. Шнитниковым, комендантом Дербентской крепости, с семьей которого декабрист был дружен, он совершил короткую по-ездку для осмотра развалин начинающейся у Дербента так называемой "Кавказской стены", что Бестужев описал в одноименном очерке. 

В 1833 г. Александр Александрович сопровождал в поездке полковника Ф.И. Гене, производившего военно-топографическую разведку на территории Южного Дагестана. Об этом Бестужев писал в письмах брату Павлу и к издателю К.А. Полевому. При этом он упоминал о желании Гене отправиться в закрытые районы Дагестана, переодевшись горцем. Декабрист упоминал, что у него самого есть такое желание и сожалел, что командующий Отдельным Кавказским корпусом барон Г.В. Розен не дал на это разрешения.

В своих "Письмах из Дагестана" Бестужев высоко оценивал местных жителей как противников: "Горцы достойные дети Кавказа… Это не персияне, не турки. Сами бесы не могли бы драться отважнее, стрелять цельнее. Нам дороги стали так называемые победы. Позже он также писал: "Закубанцы, черт меня возьми, такие удальцы, что я готов расцеловать иного! Вообразите, что они стоят под картечью и кидаются в шашки на пешую цепь, - прелесть, что за народ! Надо самому презирать опасность, чтобы оценить это мужество!".

Одновременно Александр Александрович знакомился с "изнанкой" Кавказской войны с ее набегами, грабежами, поджогами и насилием, удивляясь при этом, что подобные сцены быстро перестали вызывать у него отвращение. Он отмечал: "Как скоро человек привыкает к этим картинам… Сознание, что ты не в состоянии ни помочь, ни отвратить, делает тебя почти равнодушным…". А вот кавказская природа вызывала у декабриста искренний восторг: "Баловни судьбы, поклонники суеты светской, есть ли в ваших галереях такие картины, в ваших дворцах такие сокровища, в вашем быту такие наслаждения?.. О, придите, приезжайте сюда, полюбуйтесь на эти горы, упейтесь воздухом этих долин, отведайте хотя бы раз природы, и вы признаетесь тогда, как смешны и ничтожны погремушки, за которые вы ссорились хуже ребят…".

Несмотря на крайне тяжелые условия существования и постоянные отлучки, Бестужев продолжал литературное творчество. Теперь основное его внимание было посвящено Кавказу. Он справедливо указывал, что в российском обществе того времени к этой теме имелся огромный интерес: "Нам бы хотелось лучше узнать на-стоящие нравы, обычаи, привычки горцев". Однако "материалы военные состоят в одних реляциях, этнографические - в противоречащих друг другу книгах". В журнале "Сын отечества" были поочередно опубликованы его повести "Испытание" (закончена на Кавказе), "Вечер на Кавказских водах", "Лейтенант Белозер", "Мореход Никитин", "Аммалат-бек". Большинство из них было посвящено событиям Кавказской войны.

Заслуживает внимания последняя повесть, где автор противопоставлял просвещенного европейца полковника Верховского, наделенного всеми стереотипами восприятия Кавказа и его племен российским обществом того времени, и горца Аммалат-бека, пытавшегося освоить достижения европейской цивилизации. Такое противостояние двух сильных личностей не могло не окончиться трагически Верховский погибает, как это произошло и с самим писателем. Эта повесть основана на реальных событиях, хотя они малоизучены современной наукой. Бестужев воспользовался местной легендой, очевидно усилив ее романтические элементы. Главный герой произведения - Аммалат-бек, кумык, сын Аббаса, феодального владельца селения Буйнакск.

Аббас, являясь двоюродным братом тарковского шамхала Мехти, мог считаться наследником его престола, будучи старшим в роду, но и Аммалат-бек, являясь одновременно племянником и зятем Мехти, тоже имел значительные права на престол. Первоначально Аммалат-бек придерживался прорусской ориентации, но не найдя у русских поддержки своим претензиям на титул шамхала, он начал боевые действия против русских войск, но был пойман. Генерал А.П. Ермолов согласился передать пленника на поруки полковнику Е.И. Верховскому, с которым тот вскоре подружился. Однако Аммалат-бек, разведясь со своей женой - дочерью султана, хотел жениться на Салтанете, дочери аварского хана Султан-Ахмета, который был ярым противником России. Чтобы доказать свою преданность, Аммалат-бек согласился убить Верховского, назначенного к этому времени командующим войсками Северного Дагестана.

Аммалат-бек действительно выполнил это намерение, но, когда он привез голову убитого в Аварию, то выяснилось, что Султан-Ахмет умер, а его жена, занявшая престол, придерживалась прорусской ориентации, поэтому предательство Аммалат-бека, убившего ради любви своего друга, оказалось напрасным. Дальнейшая его судьба неизвестна. Во время службы в Дербенте Бестужев написал также несколько этнографических очерков, в том числе "Шах Гуссейн, праздник мусульман шагидов в Дербенте", "Рассказ офицера, бывшего в плену у горцев", содержавшего этнографические характеристики двух племенных групп аварцев - койсубулинцев и богучемонов. Ряд этнографических сведений содержало и "Письмо к доктору Эрману".

Можно отметить и рассказ "Красное покрывало", повествующий о любви азербайджанки к русскому офицеру и мести ее соплеменника. Он также исправил написанный еще в 1825 г. очерк "Подвиг Овечкина и Щербины" о героической защите русского укрепления у лезгинского селения Чирах в существовавшем тогда Кюринском ханстве. Также весьма интересны очерки "Путь до города Кубы", "Письма из Дагестана", "Прощание с Каспием", где содержатся описания событий Кавказской войны, быта, обычаев, одежды горцев и природы Кавказского края.

По дороге на новое место службы - в Ацалцих - писатель услышал рассказы о легендарном разбойнике Мулла-Нуре, действовавшем в районе Тенгирского ущелья, который собирал деньги и зерно с проезжавших ущельем богачей и раздавал их беднякам. Заинтересованный этими рассказами о горце - борце за социальную справедливость, Бестужев смог с ним встретиться и поговорить, он даже стал кунаком Мулла-Нура. Впрочем, многие исследователи считают, что сообщение об этом знакомстве было литературным вымыслом Бестужева. Позже этот образ был воплощен в последней и, по мнению многих, лучшей кавказской повести декабриста, получившей название по своему главному герою. Работа над этим произведением заняла несколько лет. В своих повестях А.А. Бестужев выступает как этнограф, при этом он не только приводит описание обычаев местных жителей, но и размышляет над причинами их возникновения. Рассуждая о потенциале горских племен, писатель находит его очень значительным.

Его неизменно восхищал внешний вид и физические данные черкес: "Ступит ли, станет ли он - это модель Аякса или Ахиллеса. Пронизывающий взор, стройный стан, театральная походка - все обнаруживает силу и свободу". Писатель также признавал, что черкесы от природы одарены не только телесно, им "бог дал довольно ума, но обстоятельства не развернули нисколько разума", и горцы "более любят ружье, чем заступ, и охотнее переносят нужду, чем труд". По мнению Александра Александровича, "лень и беспечность" составляют их "лучшие наслаждения". Правда, Бестужев при этом отмечал, что на Кавказе человек "в опасности жизни ищет стопы земли на голом утесе, чтобы посеять на ней горсть пшеницы. С кровавым потом он жнет ее и часто кровью платит за охрану стада от людей и зверей. Бедна его родина, но спроси, за что любит эту родину… он скажет: здесь я делаю что хочу, здесь я никому не кланяюсь; эти снега, эти гольцы берегут мою волю".

В таких условиях "хищничество есть единственная их промышленность, единственное средство одеться и вооружиться. Скалы родные дают ему скудную пищу, стада - грубую одежду, но ему хочется иметь винтовку с насечкою, кафтан с галуном; хочется купить прекрасную жену и пить густую бузу или вино - и как вы хотите, чтобы человек храбрый от привычки, потому что он осужден от колыбели выбивать свое существование у грозной природы, чтобы человек сильный, и к этому нищий, не хотел присвоить себе все, что ему по силам? На грабеж идет он как на охоту, и добыча, взятая из зубов опасности, для него и плата за труд, и слава за подвиг, и приманка на будущие набеги". Также писатель замечал: "Горцы… отказываются от выгод просвещения и удобств, потому что в них видят цепи. Разбой и свобода для них одно".

Неудивительно, что "в краю, где война есть не что иное, как разбой, а торговля - воровство, разбойник, в общем мнении, гораздо почтеннее купца, потому что добыча первого куплена удальством, трудами и опасностями, а добыча второго - одной ловкостью в обмане и обмене". Бестужев считал наездничество горцев своеобразной разновидностью рыцарства, предназначенного, однако, "не для избавления красавиц от чародеев, а для грабежа", именно по-этому "разбойник - самое занимательное лицо азиатских сказок и поэм".

Рассматривает писатель и такие важнейшие обычаи горской культуры, как кровную месть и гостеприимство, причем, по его мнению, в основе последнего явления у горцев лежит не доброта, а любопытство, добавляя интересное наблюдение: "Под своею кровлею хозяин будет резаться за своего кунака, но, отпустив в дорогу, готов сесть на коня, заскакать вперед и обобрать приятеля".

Обращает внимание Бестужев и на положение горских женщин, отмечая их бесправность и то, что "они исправляют все домашние и полевые работы", в то время как их "мужья ездят на грабеж или, куря трубку, целый день стругают кинжалом палочку", при этом в исключительных обстоятельствах они смелы и решительны - "настоящие матери и жены богатырей". В целом, писатель одним из первых пришел к выводу, что европейские понятия о гуманности и справедливости и привычные европейцам нормы поведения абсолют-но неприменимы в замкнутом мире Кавказа, местным народам они не только непонятны, но и кажутся признаком слабости северян.

В августе 1834 г. Бестужев был переведен в действовавший в Закубанье отряд генерала А.А. Вельяминова, пользовавшегося большим уважением среди своих подчиненных, в том числе и декабристов, которым он сочувствовал и стремился облегчить участь. Бестужев провел с этим отрядом один поход, длившийся до конца ноября. В этой экспедиции Александр Александрович стал писать повесть "Он был убит", где говорил от лица погибшего русского офицера, участвовавшего в Кавказской войне.

Произведение было оформлено в виде внезапно обрывавшегося дневника. Полностью эту повесть он закончил в последующие годы. Также в этом походе Бестужев написал очерк "Письмо из отряда, действующего за Кубанью", предназначенный для публикации в "Северной пчеле", но, по личному распоряжению Николая I, это произведение было запрещено к печати. Его поместили только в 9 номере журнала "Русский архив" за 1877 г.

Свои впечатления Александр Александрович описывал в письмах друзьям. Так, он сообщал К.А. Полевому: "Я живу теперь поэзией действительности и, без преувеличений, дымом пороха и пожаров. Почти каждый день, а часто ночь, сажусь я на коня и джигитую без устали на пистолетный выстрел перед неприятелями. Идут ли стрелки занимать лес, аул, реку, я кидаюсь впереди; скачут ли казаки за всадниками, я несусь туда. Мне любо, мне весело, когда пули свищут мимо. Забава мне стреляться с закубанскими наездниками <…>. Они достойные враги, и я долгом считаю не уступать им ни в чем. У меня даже в числе их есть знакомцы, которые не стреляют ни в кого, кроме меня, выехав поодаль; это род поединка без условий. Быстрота их движений и их коней невообразима…"

В этом же письме Бестужев сообщал о маршруте экспедиции: дойти до Черного моря, а затем вернуться к строящейся Абинской крепости. При этом он выражал уверенность в ожесточенном сопротивлении горцев, которое приведет к значительным потерям: "Это чувствительное путешествие дорого будет стоить нам, ибо горцы приготовились, поделали завалы, перекопали дорогу и истребили кругом весь фураж, да и собрались тысячами встретить нас по-молодецки в лесах и оврагах; тут-то будет разгул душе и шашке!".

После завершения этих походов Бестужев в середине мая 1835 г. поселился в Екатеринодаре. Его здоровье резко ухудшилось, начались сердечные приступы, причиной которых было расстройство нервной системы. Генерал А.А. Вельяминов, благожелательно относившийся к декабристам, разрешил Александру Александровичу поездку на Кавказские Минеральные Воды (в Пятигорск) на лечение, которое продолжалось до конца августа. Сразу же после возвращения писатель отправился в новый трудный поход, продолжавшийся два месяца.

После этого Бестужев написал К.А. Полевому новое письмо из Ставрополя, где временно пребывал. В частности, он сообщал о появлении у него фатализма: "Я перестал верить, чтобы свинец мог коснуться меня, и свист пуль для меня стал то же, что свист ветра, даже менее, потому что от ветра я иногда отворачиваю лицо, а пули не производят никакого впечатления…" Писал декабрист также и о своем отношении к службе: "В политическом отношении начальники довольны мною, а я начальниками. Я всегда служил так, что не имел нужды в снисхождении, для изобретения похвал своей храбрости, но здесь я имел более случаев показать ее". В письме своему брату Павлу он высказал довольно ироничное мнение о только что состоявшемся закубанском походе: "До сих пор я учился воевать, а теперь выучился и разбойничать".

При этом в уже упоминавшемся послании Полевому содержалась значительно более развернутая характеристика похода: "Вот и из закубанского похода с Зассом возвратился я цел и здоров. Два набега за Кубань, в горные районы Кавказа, были очень для меня занимательны. Воровской образ этой войны, доселе мне худо знакомой - ночные, невероятно быстрые переходы в своей вражеской земле; дневки в балках без говора, без дыма, без искры ночью - особые ухватки, чтобы скрыть поход свой, и наконец - вторжение ночью в непроходимые доселе расселины, чтобы угнать стада и взять аулы, - все это было так ново, так живо, что я очень рад случаю еще с Зассом отведать боя. Дрались мы два раза и горячо, угнали тысяч десять баранов из неприступных мест, взяли аул в сердце гор. За это вытерпели холоду, голоду, бессонницы! Я дивился неутомимости казаков и резвости коней: мы ходили две недели, не имея корму, кроме подснежной отавы".

Бестужев признавал, что сама конечная цель подобных походов-набегов, заставляет местных жителей оказывать упорное сопротивление: "Мы дрались за каждую пядь земли… Люди (горцы - А. С.) потчевали нас шашками и свинцом. Правду сказать, и мы к ним не с добром пожаловали; мы жгли их села, истребляли хлеба, сено и прометали золу за собой…". Вообще, анализируя особенности Кавказской войны, декабрист отмечал: "Со всем тем неровная доля выпала солдатам, сражающимся в Европе, с солдатами, воюющими в Азии…

В Европе солдат идет по дороге, по шоссе, переходит речки по мостам. В Азии он кровавым потом разрабатывает себе путь, то настилая себе гати по болотам, то прорубаясь сквозь дебри, то взрывая порохом скалы, с опасностью быть унесенным волнами или измолотым камнями, кидается он в брод против буйного стремления горных потоков. Хлеб и соль и хоть невольное "милости просим" встречает в Европе усталого ратника на ночлег, в Азии даже в селениях, называемых дружескими, солдат может ожидать только проклятие вместо привета и разве удар кинжала из-за угла вместо угощения.

На походе в Европе ему хоть раз в неделю удается уснуть под кровлею в теплой хате, да и для бивуака он всегда найдет под рукой какую-нибудь изгороду, лесок, деревнюшку или, по крайней мере, пук соломы, чтобы построить минутный шалаш свой, чтобы раздуть огонек под артельным котлом, чтобы обогреться и обсушиться. Не то, далеко не то в Азии, где он должен под пулями срубать ветку с дерева или вырвать доску с кровли - ибо каждая изгородь, опушка леса таит в себе засады".

Интересное мнение высказал Александр Александрович о командующем Кубанской линией полковнике Г.Х. Зассе, личности весьма специфической и противоречивой, неоднозначно оцениваемой и современниками, и историками: "Он храбрый, дельный, умный человек; он усмирил Закубанье и силой, и храбростью, не щадя ни своей, ни вражеской крови, несмотря на средства - то картечью, то тайною пулей, и лучше его на место, им занимаемое, не только найти - выдумать нельзя, но он честолюбив до мелочности, бредит эполетами и крестами, хоть это и не высказывается, и в речах себя не забывает. Со всем тем, он самое замечательное лицо, начиная с его усатой физиономии, до разбитой пулями походки и чудной ма-неры выражаться".

В это время Бестужев был произведен в унтер-офицеры и переведен в 3-й Черноморский батальон, который нес службу в укреплении Геленджик, находившемся на территории враждебно настроенного племени натухайцев. Непосредственно перед отправкой в эту крепость Александр Александрович получил предложение от А.С. Пушкина принять участие в новом журнале "Современник", который задумал издавать поэт. Писатель был очень недоволен, что Пушкин сообщил ему о новом журнале так поздно. На новое место службы Бестужев прибыл весной 1836 г. Геленджик тогда производил очень тягостное впечатление.

Декабрист писал в одном из писем: "Крепость эта имеет весьма медленное и неверное сообщение с Россией, и то морем. Лишена всех средств к жизни, ибо, кроме гарнизона, нет души в ней". Позже он написал своему брату: "Смертность в крепости ужасная: что день - от трех до пяти человек умирает…". Это неудивительно, если учесть, что гарнизон жил в сырых и душных землянках с дырявой крышей и мокрым полом. Это были идеальные условия для распространения злокачественных болезней, которые были причиной основных потерь гарнизонов кубанских укреплений.

В очередном письме К.А. Полевому Александр Александрович довольно подробно об этом сообщал: "Я в Геленджике. Я видел его после долгого похода… Куча землянок, душных в жар, грязных в дождь, сырых и темных во всякое время, - вот гнездо, в котором придется мне несть орлиные яйца. Общества, разумеется, никакого; но как я этим никак не избалован, то мало о том и забочусь. Дело в том, что здесь нечего есть в самом точном значении слова. Бить быков, которых здесь мало, летом нельзя, портится мясо, а куры дороже, чем в Москве невесты. Питаются поневоле солониной да изредка рыбой; но как последняя в здешнем климате верный проводник лихорадок, есть ее опасно. Сообщений мирных с черкесами нет и быть не может".

Бестужев тоже очень тяжело заболел, однако он смог оправиться от болезни. Несмотря на то, что на Кавказе декабрист перенес много тяжелых испытаний, он полюбил этот край и много думал о будущем и этих земель, и их жителей. Несмотря на его восхищение местными жителями, Бестужев пришел к неутешительному для них выводу: "До сих оно (кавказское племя) коснеет в первобытной дикости, подобно снегам своих гор, на которых века не оставили следов". Он верил, что именно России суждено выполнить на Кавказе цивилизаторскую роль, принесся в завоеванные районы более высокий уровень культуры. Он хотел, чтобы горцы приобщились к сокровищам мировой цивилизации и отказались от своих военно-патриархальных обычаев, "законсервировавшихся" в однообразии жизни в кавказских ущельях.

Он также размышлял об экономическом состоянии этого края. Например, в одном из писем, много позже опубликованном в "Русском вестнике", он писал, сожалея о крайней неразвитости в регионе не только производства и торговых отношений, но даже и сельского хозяйства: "Не находку сделал Мстислав, завоевавши кучу бесплодного песку! При турках, впрочем, были в Тамани сады и виноградники… А черноморцы не думают ни о чем, хотя близость порта обещала бы им золотые горы за зелень и живность, не разводят огородов, и курица стоит там 160 копеек!"

При этом писатель не сомневался, что на Кавказе легко добиться экономического процветания при должном подходе к делу. В письме, отправленном братьям из карантинного лагеря, он с радостью сообщал: "Говорят, для устройства гавани в Поти, в Мингрелии, ассигновано 24 миллиона, будет брикватер огромнее Плимутского. Желательно, чтоб эту работу поручили знающему инженеру… Если это сбудется, транзитная торговля с Персией и Турцией оживит Кавказ… Кавказу суждены в будущем великие судьбы как винограднику России и как воротам в Азию. Крымские вина, которые так расхвалены, решительно дурны и непрочны. Кавказские, напротив, обещают улучшение. Кроме того, там на Куре могут расти все красильные и пряные травы, а сахарный тростник всходит отлично. Одним словом, этот край ждет одной головы, многих рук и всего более золота".

Вскоре Бестужев был произведен в прапорщики, что, однако, не означало для него получение разрешения уйти в отставку, на что очень надеялся писатель. Вскоре после производства декабрист узнал, что его переводят в 5-й Черноморский батальон, расквартированный в Гаграх. В те времена это было одно из самых гибельных мест Кавказа. Вот как описывал новое место службы сам Бестужев: "Есть на берегу Черного моря, в Абхазии, впадина между огромных гор. Жар там от раскаленных скал нестерпим и, к довершению удовольствий, ручей пересыхает и превращается в зловонную лужу. В этом ущелье построена крепостишка… где лихорадки свирепствуют до того, что полтора комплекта в год умирает из гарнизона и остальные не иначе выходят оттуда, как с смертоносными обструкциями или водянкою. Там стоит 5-й Черноморский батальон, который не иначе может сообщаться с другими местами как морем, и не имея пяди земли для выгонов, круглый год питается гнилой солониной. Одним словом, имя Гагры, в самой гибельной для России Грузии, однозначаще со смертным приговором".

18 декабря 1836 г. декабрист узнает о своем назначении на службу в гарнизон Кутаиси, где условия службы были не менее сложными и опасными, чем в Гаграх. В апреле 1837 г. декабриста перевели командиром взвода в полк грузинских гренадеров. Он должен был принять участие в серии операций на побережье Черного моря. Связано это было с предполагаемым посещением в скором времени Николаем I Кавказа. Именно для обеспечения безопасности царя и предприняли эти экспедиции. Кроме того, отряд генерала В.Д. Вольховского, адъютантом которого Александр Александрович был назначен, должен был занять мыс Адлер, имевший довольно важное стратегическое значение, так как с него было очень удобно наблюдать за морем и окрестностями. Однако горцы опередили русские войска и сами заняли мыс. Завязался кровавый бой.

Бестужев одним из первых вызвался добровольцем для десанта. Однако глубоко уважавший писателя Вольховский, который сам был декабристом, сначала отказал ему, говоря, что нет никакой надобности рисковать собой, а в пехотной цепи и так достаточно начальников, добавив при этом: "У Вас и без того довольно славы!" Однако позже генерал уступил настойчивым просьбам Бестужева и послал его в цепь передать приказ об отступлении.

Александр Александрович подошел к одному из флангов построения и приказал горнисту трубить сигнал к отступлению, но на другом фланге он не был услышан, и писатель лично пошел туда сообщить распоряжение. В этот момент в его грудь ударили две черкесские пули. Умирающий Бестужев отослал сопровождавших его солдат, сказав, что ему уже не спастись. Почти сразу же к лежащему декабристу подбежали черкесы, зарубили его и унесли тело с собой. После возвращения экспедиции к горцам был отправлен майор русской службы Гассан из местных жителей, чтобы вернуть останки писателя, но он не смог их найти.

Бестужев не был ни этнографом, ни историком, а его произведения относятся к художественной, а не научной литературе. Вместе с тем, там содержится огромное число разнообразных исторических и этнографических сведений, а большинство рассуждений о Кавказе имеет объективный характер и проникнуто восхищением перед величием его природы и уважением к населяющим этот край народам. Многие его слова оказались пророческими. Он писал, например: "В каждом азиатце неугасим какой-то инстинкт разрушительности: для него нужнее враг, чем друг, и он повсюду ищет первых. Не то чтобы он ненавидел именно русских; он находит только, что русских выгоднее ему ненавидеть, чем соседа, а для этого все предлоги кажутся ему дельными". Опасность такого положения была очевидна писателю: "Разумеется, умные мятежники пользуются всегда такою наклонностью и умеют знаменем святыни покрывать и связывать мелочные страсти". Именно так произошло и во времена имама Шамиля вскоре после гибели декабриста, и спустя полтора века после этого в Чечне 90-х гг XX в.

Таким образом, очерки, письма и повести Бестужева и сейчас являются бесценным источником сведений, способных дать ключ к пониманию многих проблем современного Кавказа.

5

Александр Бестужев-Марлинский

В.И. Кулешов

До недавнего времени многим современным читателям Бестужев-Марлинский был знаком больше по имени. Он известен, в основном, как декабрист, сподвижник Рылеева по изданию "Полярной звезды", и как соавтор агитационных песен. В сборниках поэзии декабристов он всегда заслонен более яркими талантами: Рылеевым, А. Одоевским. Его имя называется среди друзей Грибоедова, Пушкина, и последний характеризовал Бестужева как человека в высшей степени симпатичного, остроумного, но колкого, вызывающего на споры. В течение десятилетий немалую роль играло и предубеждение: Белинский в свое время развеял славу Марлинского как писателя, склонного к внешним эффектам, изображающего "неистовые страсти и неистовые положения", а критик редко ошибался…

Но как раз критика Белинского и может многое нам разъяснить. Если вдуматься в его суждения о Марлинском, они на редкость доброжелательны и нелицеприятны. У Белинского была своя система критериев, связанная с его борьбой за утверждение реализма в русской литературе. Устами Белинского гоголевская эпоха выносила Марлинскому свой приговор. По-разному оценивал он Бестужева-критика и Марлинского-прозаика. Первого Белинский вообще никогда не подвергал сомнению. Его статьи, по словам Белинского, были "крайне интересны", отличались "верностью взгляда на предметы, остроумием и живостию"; автор их везде обнаруживал "эстетическое чувство и верный вкус человека умного и образованного". И о последней его критической статье, написанной по поводу романа Н.А. Полевого "Клятва при гробе господ-нем", представляющей собой целый трактат о романтизме, Белинский сказал: "сколько… светлых мыслей, верных заметок, сколько страниц и мест, горячих, сияющих, блещущих живым, увлекательным красноречием".

О Марлинском-прозаике Белинский отзывался очень резко, отмечая у него "талант чисто внешний", отсутствие характеров, лиц, образов. Однако еще в "Литературных мечтаниях" писал: "Он одарен остроумием неподдельным, владеет способностию рассказа, нередко живого и увлекательного, умеет иногда снимать с природы картинки-загляденье". А незадолго до своей смерти, когда уже с десяток лет не было в живых и самого автора, критик заявлял: "Марлинский был писатель не только с талантом, но и с замечательным талантом, не чуждым даже оригинальности и силы". Марлинский проигрывал только в сравнении с Гоголем, чья проза становилась с половины 1830-х годов господствующей в русской литературе. А где-то между Карамзиным, первым серьезно обратившимся к прозе, и Гоголем било уготовано прочное место Марлинскому, внесшему свой вклад в разработку жанров русской повести и рассказа. Его не зазорно было похвалить и посреди шумных успехов "натуральной школы" 1840-х годов. "Марлинский был первым нашим повествователем, был творцом или, лучше сказать, зачинщиком русской повести", - писал Белинский.

Долгое время о Бестужеве-декабристе вовсе нельзя было писать. Лишь в 60-х и 80-х годах прошлого века начались журнальные публикации его писем к родным: в этом немалая заслуга М.И. Семевского, снявшего заклятие с имени "государственного преступника". Но в общественном сознании еще слабо связывались декабризм Бестужева с его литературной деятельностью. Позднее Н. Котляревский в книге «Декабристы» (1907) уделил много внимания именно писательскому облику Марлинского, не принимая всерьез его политические взгляды.

В советское время были опубликованы следственные дела декабристов, проведены специальные изучения - и ярко выступила роль А. Бестужева в революционном движении. Но еще расслаивался облик его на Бестужева-декабриста, Бестужева-критика, Бестужева-поэта и где-то отдаленно представал Марлинский - популярный автор повестей и очерков, «опечатанный» однажды мнением Белинского, многими превратно понятым…

В 1937 году вышел сборник избранных повестей Марлинского (всего восемь) с предисловием Н.Л. Степанова. Затем налалось обстоятельное изучение литературного наследия декабристов. Благодаря работам Н.И. Мордовченко, В.Г. Базанова, Ф.3. Капуновой многое разъяснилось в том, что громко называлось «Бестужев-Марлинский».

Сегодня можно засвидетельствовать наличие широкого читательского интереса к Марлинскому. В 1958 году быстро разошлись его Сочинения в двух томах. В 1976 году вышел еще один однотомник его повестей. Наконец, в 1981 году - двухтомник, в котором - все жанры творчества писателя: повести, рассказы, очерки, стихотворения, статьи, письма.

Бестужев-Марлинский предстает как закономерное, сложное явление русской литературы. Он отдавал дань и высокому гражданскому стилю, и байронической рефлексии, поклонялся Гете, Шиллеру и новомодному Гюго, отстаивал романтическую программу декабристского движения и спорил с опережавшим это движение Пушкиным-реалистом, в своих фантазиях готовил появление ранних повестей Гоголя и зарисовками городского быта предварял будущие "физиологические очерки" "натуральной школы"; в его повестях и очерках есть то, что готовило кавказские поэмы, «Кавказца» и "Героя нашего времени" Лермонтова; у него есть и то, что привлекало внимание Толстого, обдумывавшего свои "Севастопольские рассказы", «Казаков», "Хаджи-Мурата".

Что же влечет теперь современного читателя к Марлинскому? Только ли возросшая любознательность?

1

В характерах всех Бестужевых: отца, матери, пяти братьев и трех сестер - отразилось определенное историческое время. И именно у Александра Бестужева - с особенной силой и яркостью. У него все исконно «бестужевское» прямо вело к «декабристскому».

Александр Александрович Бестужев родился 23 октября 1797 года в Петербурге, в обедневшей дворянской семье. Его отец А.Ф. Бестужев вместе с «радищевцем» И.П. Пниным издавал "Санкт-Петербургский журнал", проповедовавший идеи просвещения, гражданского равенства. Здесь отец поместил свой "Опыт военного воспитания", в котором начертал программу благонравия дворянских юношей. Все его сыновья, как и он сам, прошли военную службу; четверо из них: Николай, Александр, Михаил и Павел - были захвачены водоворотом 14 декабря 1825 года, сосланы в Сибирь, в солдатчину.

Пятый - Петр - пострадал за то, что он Бестужев, "брат своих братьев", протаскал ранец в персидской и турецкой кампаниях, пока после унижений и измывательств не заболел психическим расстройством. Мать была простой нарвской мещанкой, даже не знала по-французски, но была чуткой и волевой женщиной, которая вместе с мужем не только воспитала детей в безграничной братской любви друг к другу, но и с глубоким пониманием отнеслась к их самопожертвованию во имя родины; только смерть помешала ей с дочерьми выехать к сыновьям - Николаю и Михаилу - в Сибирь.

Деятельность, смелость, верность долгу отличали Бестужевых. Николай Бестужев - морской офицер, автор ученых трудов, в Сибири впоследствии своею кистью создаст художественную галерею портретов декабристов и их жен, изобретет хронометр для кораблей, «сидейку» - специальный экипаж, который в Забайкалье так и будет наречен «бестужевкой»; брат Павел во время солдатчины на Кавказе изобретет особый прицел для пушек, который будет называться «бестужевским».

Старшая из сестер, Елена, гордо встретит вечером 14 декабря нагрянувших с обыском на квартиру жандармов и не впустит их в спальню матери, а сама тем временем, обманув шпиков, стороживших дом с улицы, тайком переправит скрывающемуся брату Михаилу его амуницию. Опа будет поддерживать в письмах дух своих страдальцев-братьев, даст издателю Смирдину копию автопортрета Александра Бестужева (сама пририсовав к нему кавказскую бурку, в чем был намек на солдатчину брата) для помещения в альманахе "Сто русских литераторов" (1838), что вызовет негодование Николая I. В 1847 году она с другими сестрами, Марией и Ольгой, - как "истинные русские женщины", - отправится к ссыльным братьям Николаю и Михаилу в Селенгинск. Переживет своих братьев Михаил, он станет хранителем их памяти, напишет воспоминания о них. Вместе с Еленой он будет помогать Семевскому осуществить его публикации.

Благородство, смелая инициатива, беспримерная храбрость отличали Александра Бестужева. Он до восстания уже прославился как поэт, критик, повествователь. Даже в солдатчине под псевдонимом «Марлинский» он снова сделал себе имя.

Первоначальный выбор Горного корпуса, где Александр Бестужев недолго пробыл кадетом, не удовлетворил его, он оставил корпус и иронически, а как оказалось, пророчески, сказал матери: "Так меня и без Горного корпуса в Сибирь сошлют". Но порыв поступить в гардемарины, хоть и укрощенный тоже вскоре отвращением к математике, шел от сердца. Романтика моря отзовется позднее в повестях: "Лейтенант Белозор", "Фрегат «Надежда», "Мореход Никитин". Служба в лейб-гвардии драгунском полку, хотя и напоминает банальное круговращение жизни дворянской молодежи того времени, вводила в общество тех, кто впоследствии будет действовать на Сенатской площади, знакомила с солдатом, сталкивала с проявлениями аракчеевщины.

В быстром восхождении, Бестужева, до должности адъютанта герцога Вюртембергского, не было ни тени карьеризма, желания преуспеть. Артистически, свободно он относился к переменам жизненного пути, словно испытывая свои силы. А между тем перед глазами открывалось ничтожество высшего света, правящих кругов, он убеждался, как все разлагалось при дворе, как даже среди аристократии зрел заговор. Увлекаясь балами, сердечными романами, он чувствовал себя на пиру жизни и со всем пылом молодости отдавался ее радостям.

Тут было и поприще для наблюдений и глубоких раздумий, закалка воли, бесстрашия, гордости. Бестужев умел по-рыцарски поддерживать свое достоинство: три раза стрелялся на дуэлях, был секундантом на дуэли Рылеева с кн. К.Я. Шаховским. "Кровь за кровь" назовет он позднее свою повесть, без его воли переименованную цензурой в "Замок Эйзен": там тоже идет речь о защите чести от покушений наглой аристократии.

Все больше накапливался в душе Бестужева протест против казенщины, муштры. С гвардией он проделал в 1821-1822 годах бессмысленный поход в нищие российские западные губернии (первоначальный замысел у Александра I был бросить русские войска на подавление революции в Пьемонте), цель которого была рассеять воинские силы, вывести их из столицы, отвлечь умы после бунта в Семеновском полку. Бестужев же перед тем, на свой страх и риск, посетил в Кронштадте мятежный полк, уже находившийся под арестом и ждавший отправки в Свеаборг: хотелось проникнуть в психологию неповиновения, протеста, гордого несения кары.

Личное желание посвятить себя высокому проявлялось у Бестужева в самых различных формах. Миролюбиво настроенный Федор Глинка свидетельствовал в своих ответах на вопросы Следственной комиссии: "Александр Бестужев - человек с головой романтической… Я ходил задумавшись, а он - рыцарским шагом и, встретясь, говорил мне: Воевать! Воевать!" Вскоре всех окружающих людей он стал оценивать с этой точки зрения.

Бестужев вступил в Северное общество во второй половине 1823 года и занял в нем радикальную республиканскую позицию. Рылеев стал самым близким его другом. Накануне восстания они жили в одном доме. На "русских завтраках" у Рылеева (кочан кислой капусты, хлеб и водка) собирались единомышленники, принятые в тайное общество, и многие литераторы оппозиционных настроений.

Бестужев принял в тайное общество Каховского, Якубовича, А. Одоевского, Оржицкого, своих братьев Михаила и Павла. Он был участником всех совещаний, на которых обсуждался план выступления, предлагал захват Зимнего дворца и арест царствующей фамилии. В ночь перед восстанием он, вместе с Рылеевым и братом Николаем обходил улицы, останавливал прохожих, разговаривал с часовыми, солдатами, убеждал не присягать Николаю I. Даже из Петропавловской крепости он писал царю в обстоятельном трактате, условно получившем название "Об историческом ходе свободомыслия в России": "…признаюсь вашему величеству, что, если бы присоединился к нам Измайловский полк, я бы принял команду и решился на попытку атаки (то есть захвата Зимнего дворца. - В.К.), которой в голове моей вертелся уже и план".

В этом же документе Бестужев глубоко проанализировал причины свободомыслия: вторжение Наполеона в Россию, вследствие которого поднявшийся на борьбу "народ русский впервые ощутил свою силу"; пробуждение "во всех сердцах чувства независимости, сперва политической, а впоследствии и народной"; походы во Францию и сравнение порядков в этой стране и у себя дома; недовольство во всех слоях русского общества: среди крестьян, мещан, купечества, дворянства, в войсках; разгул аракчеевщины. Бестужев не выгораживал себя и не раскаивался. Само столь откровенное обращение к торжествовавшему победу Николаю I - акт большого гражданского мужества со стороны Бестужева.

После восстания, не дожидаясь ареста, Бестужев явился вечером следующего дня на главную гауптвахту Зимнего дворца. Он был приговорен по первому разряду к смертной казни отсечением головы. Ему вменялось в вину то, что он: "Умышлял на цареубийство и истребление императорской фамилии; возбуждал к тому других… участвовал в умысле бунта привлечением товарищей, сочинением возмутительных стихов и песен; лично действовал в мятеже и возбуждал к оному нижних чинов". Затем приговор был заменен каторжными работами сроком на двадцать лет с последующим поселением в ссылке; позднее срок каторги был сокращен до пятнадцати лет.

Отбыв год заключения в финляндской крепости "Форт Слава", Бестужев был отправлен в Якутск, где оказался в полном одиночестве. Братья Николай и Михаил были сосланы в Читу, а потом переведены в Петровский завод. На Кавказе отбывали службу братья Павел и Петр. Александру хотелось действовать, рисковать, быть среди друзей, теплилась надежда вырваться на свободу. В феврале 1829 года Бестужева, не без участия Грибоедова, переводят рядовым на Кавказ в войска Паскевича, сначала в Тифлис в 41-й егерский полк, потом через полгода - в Дербентский гарнизонный батальон. В 1834 году его перевели в действующую часть.

За Бестужевым постоянно осуществлялся тайный надзор, никаких наград ему не полагалось, наоборот: извести при первой возможности - было намерение царя. Недобрые предчувствия никогда не покидали Бестужева, он делился ими в письмах к родным. Предчувствия особенно сгустились перед самой гибелью, на корабле перед десантом Бестужев даже составил духовное завещание. Много лет спустя Михаил Бестужев сообщал Семевскому: "…мы с братом (то есть с Николаем Бестужевым. - В.К.) были уже к этому подготовлены и письмами его, в которых пробивалась его решимость - искать смерти, и уже заметным намерением правительства вывести его в расход".

6

2

Первоначальную литературную известность Бестужев снискал себе как журнальный критик. Перевод "Оды о навигации" Лагарпа, помещенный в "Сыне отечества" за 1818 год, прошел незаметно. Можно лишь принять во внимание, что ода импонировала Бестужеву, успевшему полюбить море, и выражала настроения его активной натуры; недаром он придал переводу символическое название - "Дух бури". Более существенным был критический разбор катенинского перевода «Эсфири» Расина, напечатанный в том же "Сыне отечества" за 1819 год, № 3, который впервые был подписан псевдонимом: "Александр Марлинский" (лейб-гвардии драгунский полк, в котором служил Бестужев, стоял в части Петергофа, примыкающей к дворцовому строению под пазванием "Марли"). Первоначально этим псевдонимом Бестужев почти не пользовался, предпочитая подписываться своим настоящим именем или криптонимами. Популярность псевдоним "Александр Марлинский" получил в 30-е годы, когда им был подписан рассказ "Страшное гаданье", появившийся в "Московском телеграфе" за 1831 год.

Разбор катенинского перевода трагедии Расина был замечателен нелицеприятной беспощадностью, несмотря на чрезвычайный авторитет Катенина в тогдашних литературных кругах: П.А. Катенин слыл знатоком драматургии, древнегреческих классиков, Корнеля, Расина. Кроме того, Катенин был в то время близок к декабристам и вскоре был выслан из Петербурга за то, что ошикал на сцене артистку Семенову, пользовавшуюся покровительством двора. В драматургии Катенин оставался классиком, а в других жанрах - в балладе, поэме - уже начинал пролагать пути романтизму.

Складывавшийся декабристский романтизм был явлением сложным, и в рецензии Бестужева на катенинский перевод «Эсфири» чувствуются уже попытки сформулировать некоторые принципы гражданского романтизма. В следующей рецензии на постановку "Липецких вод" Шаховского Бестужев подверг уничтожающей критике автора популярных тогда русских комедий. Бестужев ставит ему в вину отсутствие характеров, противоестественность завязок и развязок, отсутствие настоящего действия, резонерский характер комедийности. Здесь впервые выдвигаются требования, которым гораздо позднее, в глазах Бестужева, удовлетворяла только грибоедовская комедия "Горе от ума".

От статьи к статье Бестужев быстро вырастал в ведущего русского критика, глашатая национальности и самобытности в литературе. Воплощением этих качеств, по его мнению, занималась та новая литература, которая создавалась писателями, активными участниками декабристского движения, и теми, кто к нему примыкал. Объединить же эти свежие силы Бестужев и Рылеев задумали в специальном альманахе "Полярная звезда" (вышло три выпуска: на 1823, 1824 и 1825 годы).

В альманахе появились главные литературно-критические статьи Бестужева, выражавшие программу гражданского романтизма. Кроме того, декабристы почти полностью завладели "Сыном отечества" Н. И. Греча, в Москве появился альманах «Мнемозина» В.К. Кюхельбекера и В.Ф. Одоевского (двоюродного брата поэта А. Одоевского), деятельно работало "Вольное общество любителей российской словесности", своего рода филиал Союза Благоденствия, со своим органом "Соревнователь просвещения и благотворения".

Декабристская литература, то есть творчество К.Ф. Рылеева, В.К. Кюхельбекера, А.И. Одоевского, В.Ф. Раевского, Г.С. Батенькова, самого А.А. Бестужева-Марлинского, на ранних этапах входивших в это движение Ф.Н. Глинки, П.А. Катенина или тесно примыкавших к ним в разной степени О.М. Сомова, Н.М. Языкова и других, - была одной из ветвей романтического направления в русской литературе. Оно разрабатывалось также В.А. Жуковским, К.Н. Батюшковым, юным Пушкиным, отчасти А.С. Грибоедовым (особенно после создания "Горя от ума"), по-своему отдал ему дань П.А. Вяземский. Развиваясь и разветвляясь в различных своих течениях, романтизм продолжал питать творчество В.Ф. Одоевского, А.Ф. Вельтмана, обрел своих журнальных глашатаев в лице братьев Н. А. и В. А. Полевых, из которых первый был и значительным прозаиком. Романтическим было позднее и творчество славянофилов А.С. Хомякова, братьев К.С. и И.С. Аксаковых. На сложных перекрещиваниях своих внутренних потоков романтизм дал такие громадной важности явления, как ранний Гоголь и Лермонтов.

Та линия в романтизме 10 - 20-х годов XIX века, которая пролагалась творчеством писателей-декабристов, в общих чертах достаточно ярко была заявлена самими декабристами, особенно в статьях А. Бестужева, Кюхельбекера и Рылеева.

Романтизму свойственно отталкивание от существующей действительности, недовольство ею, стремление создать "мир иной, и образов иных существованье" (Лермонтов) - ив декабристском романтизме это качество проявилось с наибольшей силой. Литературная программа у них вытекала из политической: борьба за национальную, самобытную героико-патриотическую литературу, именно декабристы взяли на себя главную миссию критики российской действительности, выражения духа оппозиции - ив этом Смысле оказались наследниками всей русской сатиры XVIII и начала XIX веков.

Вместе с тем декабристский романтизм проповедовал возвышенные идеалы общественной жизни, гражданские, патриотические добродетели, страстно искал в окружающей жизни и в русской истории героические личности, которые могли бы служить примером для современников. И в этом смысле романтики-декабристы оказывались наследниками русского гражданского классицизма и сентиментализма: ведь эти добродетели воспевали Радищев и поэты-"радищевцы", тот же Пнин, а также Княжнин и Карамзин. Декабристы-романтики были первыми, кто заговорил о необходимости «народности» в литературе, о выражении в ней неповторимого национального своеобразия.

Но идеология и литературные позиции декабристов имели и специфические черты, связанные с незрелостью и слабостью их движения. Декабристы выступали за народ, но без народа, как заговорщики - преувеличивали свои силы, свою способность перевернуть государственный строй в России. Отсюда же в литературе декабристов сосредоточение внимания на отдельных героях, а не на массе народа, прославление воли, героической личности, в уста которой вкладывалась, без должной исторической и психологической мотивировки, определенная гражданская и патриотическая программа. Произведениям этих писателей был свойствен некоторый схематизм образов, отвлеченная дидактичность, непростой, возвышенный литературный стиль.

Пропагандистский характер романтизма декабристов был его силой и его слабостью. Силой поскольку в основе любой личности, любого деяния было сознание общественного долга, прогрессивной цели; в литературу активно включалась «политика», открыто произносился приговор над действительностью. Слабостью - поскольку этой программной устремленности придавался спартански-аскетический характер и не рассматривался человек во всей его внутренней сложности, противоречивости, в его связях с обществом, историей.

Этот ригоризм сказывался не только в темах, сюжетах и образах собственного творчества декабристов, но и в однобоких суждениях о Карамзине, Жуковском и, что особенно досадно, о Пушкине, который шел в своем творчестве путем широчайшего синтеза лучших достижений всей русской литературы. Пушкин не раз указывал на узость подхода А. Бестужева-критика ко многим важным вопросам. Те явления, которые возникали не в русле их программы, не удостаивались высокой оценки или нередко приспосабливались к их собственной доктрине, получая однобокую, пристрастную оценку.

И само декабристское движение было сложно и многослойно, в нем были свои внутренние противоречия. По-разному, например, осознавались гражданские задачи «республиканцами» Пестелем, Рылеевым, А. Бестужевым, с одной стороны, и более умеренными Никитой Муравьевым и Ф. Глинкой - с другой. Далеко но совпадали в своих границах романтическая программа, которую формулировал А. Бестужев в критических статьях, с той программой, которую обрисовал близко общавшийся с декабристами О. Сомов в трактате "О романтической поэзии", обсуждавшемся и одобренном на заседании "Вольного общества любителей российской словесности".

Были различные оттенки в отношениях декабристов к "Истории государства Российского" Н.М. Карамзина. Никита Муравьев, как известно, полемизировал с ней, его поддерживал Михаил Орлов: "История принадлежит народам" - вот их главный тезис (а не «государям», как утверждал Карамзин). Но спор по этой линии с Карамзиным заслонял для Муравьева и Орлова другие достоинства "Истории…" Карамзина, а их хорошо видел А. Бестужев. Он сознавал, что эта "История…" помогает увидеть героические личности в Древней Руси, живые предания Новгородского и Псковского веча, деспотизм царей и князей, патриотические подвиги народа, не раз спасавшего Русь. Вот почему у Бестужева и Рылеева (в "Думах") встречается много заимствований из Карамзина.

Не разделял А. Бестужев и чрезмерно критического отношения к Жуковскому со стороны Кюхельбекера и Рылеева. Бестужеву принадлежит известная эпиграмма на Жуковского ("Из савана оделся он в ливрею…"), но придворная служба Жуковского пе заслоняла в сознании Бестужева достоинств поэта, которому он сам в ряде случаев следовал; и у Рылеева в «Думах» северные, мрачные, «оссиановские» пейзажи нарисованы в духе баллад Жуковского. Чувствуется этот балладный дух и в некоторых «ливонских» повестях Марлинского. Есть определенная литературная преемственность между его же рассказом "Страшное гаданье", повестью "Вечер на Кавказских водах в 1824 году" и балладами Жуковского «Людмила», «Светлана». Патриотическое же стихотворение Жуковского "Певец во стане русских воинов" было чрезвычайно по душе декабристам.

По всеприемлемости явлений, отзывчивости на самые тонкие их оттенки Бестужева можно назвать одним из самых широких по кругозору декабристов-романтиков. В своем интересе к Байрону и Шекспиру, Гете и Шиллеру, Вашингтону Ирвингу и Эдгару По он далеко превосходил многих своих приятелей-литераторов и даже наиболее чуткого к исканиям всего нового Рылеева.

Как литературный критик Бестужев во многом был предшественником Белинского.

В одной из первых своих статей, "Взгляд на старую и новую словесность в России", Бестужев набросал живую картину развития русской литературы, выделив в ней самые важные процессы, развитие обличения, сатиры и гражданского свободомыслия. Нередко ошибаясь в отдельных оценках, он в общем верно угадал главный пафос русской литературы. "Возвышенные песнопения" он прослеживает от "соловья Бонна", упоминаемого в "Слове о полку Игореве", до Рылеева, "сочинителя гимнов исторических", который "пробил новую тропу в русском стихотворстве", избрал "целию возбуждать доблести сограждан подвигами предков".

Кантемир - "верный живописец нравов и обычаев века, будет жить славою в дальнем потомстве!", Ломоносов - "целым веком двинул вперед словесность нашу", Фонвизин - "в комедиях своих «Бригадире» и «Недоросле» в высочайшей степени умел схватить черты народности…", Крылов - "возвел русскую басню в оригинально-классическое достоинство". Идеалом же поэта, который является и «лириком-философом», и первым стал "говорить царям истину", и как "поэт вдохновенный" открыл тайну "возвышать души пленять сердца и увлекать их то порывами чувств, то смелостью выражений, то великолепием описаний", был для Бестужева Державин. Державина воспел в известной думе и Рылеев. Конечно, декабристы идеализировали Державина, приписывали ему слишком много доблести и смелости. И все же, как и Пушкин, они ценили в Державине "бича вельмож".

Бестужев прослеживает в старой и новой словесности развитие стилевых форм, средств художественной выразительности. Это позволяло ему даже у самых высокочтимых поэтов подмечать не только сильные, но и слабые стороны. Так, у Кантемира - "неровный, жесткий" слог, у Ломоносова - "единообразие в расположении и обилие в рассказе". У самого Державина - "часто восторг его упреждал в полете правила языка и с красотами вырывались ошибки".

Но особенно важно в статьях Бестужева - внимательное и уважительное отношение к писателям, пе являвшимся прямыми предшественниками декабристов, но ценимым им за большие заслуги в преобразовании русского языка. Для Бестужева это - часть вопроса борьбы за национальную самобытность русской литературы, Карамзин важен для него тем, что чуть ли пе первым "блеснул на горизонте прозы", совершенно еще не обработанной никем; "он преобразовал книжный язык русский" "и дал ему народное лицо".

Отодвигая на будущее оценку Карамзина как историка - "время рассудит", - он считал, что Карамзин уже и теперь достоин благодарности современников за "решительный переворот в русском языке". Точно так же и с Жуковского наряду с Батюшковым Бестужев ведет отсчет истории "новой школы" русской поэзии. И те самые мечтательность, призрачность, туманность колорита поэзии Жуковского, которые через год подвергнутся разгрому в нашумевшей статье Кюхельбекера "О направлении нашей поэзии, особенно лирической, в последнее десятилетие" на страницах «Мнемозины», - все они получили у Бестужева высокую оценку.

Бестужев и объясняет "чарующие столь сладостными звуками" свойства поэзии Жуковского: "Есть время в жизни, в которое избыток неизъяснимых чувств волнует грудь нашу; душа жаждет излиться и не находит вещественных знаков для выражения: в стихах Жуковского, будто сквозь сон, мы, как знакомцев, встречаем олицетворенными свои призраки, воскресшим былое". А ведь это - точно мысль Белинского, которая будет положена великим критиком в основу его оценок Жуковского.

От мажорного тона первой статьи, прослеживающей развитие русской литературы за много веков, Бестужев более сдержанно переходит к обозрению успехов литературы за один, 1823-й год. И хотя он пытается отсчитывать ритм развития литературы, идущей к определенным, по его мнению, целям, все же большее внимание он уделяет ее недостаткам, с той же сугубо декабристской точки зрения. В чем же они, эти недостатки?

Бестужев недоволен тем, что после общественного подъема, вызванного войной 1812 года, когда слова: "отечество и слава" электризовали каждого", наступило охлаждение ко всему родному, "политическая буря утихла, укротился и энтузиазм". Тайною мыслью Бестужева является подчинение литературного развития той новой политической «буре», которую готовили сами декабристы. И поскольку эта буря мыслилась как дело ближайшего будущего, отсюда и отсчет ритма литературного движения - обзор его по годам.

Самым значительным выглядело упоминание об успехе в прошлом, 1823-м году "Полярной звезды", которая быстро разошлась, и почти все повести из нее были переведены на немецкий язык и повторились в других заграничных журналах. Только по быстрому и благосклонному приему "Полярной звезды" заметно было, что не погас жар к отечественной словесности в публике. Вся эта статья Бестужева пронизана пафосом ожидания "новой тропы", которую должна проложить в литературе "Полярная звезда".

В последней статье, то есть обзоре русской словесности за 1824 и начало 1825 годов, сливались мотивы прежних статей Бестужева, приобретали особую остроту, получали более глубокое объяснение. Автор с тем большей яростью нападает на «подражательность» литературы, чем яснее видит, что одними понуканиями критики ее не сделаешь оригинальной. "Было время, что мы невпопад вздыхали по-стерновски, потом любезничали по-французски, теперь залетели в тридевятую даль по-немецки. Когда же попадем мы в свою колею? Когда будем писать прямо по-русски?"

Бестужев уже готов даже не связывать целиком судьбы русской литературы с успехами "Полярной звезды". Он ищет таланты и гении вокруг, ищет, на кого же опереться. Но оценки его носят по-прежнему пристрастный характер. И все выдает в нем убежденного романтика. Вот перед ним первая глава "Евгения Онегина", только что вышедшая в свет, и «Цыганы», которые он знал в рукописи. Начало стихотворного романа не манит его, это - всего лишь "заманчивая одушевленная картина неодушевленного нашего света. Везде, где говорит чувство, везде, где мечта уносит поэта из прозы описываемого общества, стихи загораются поэтическим жаром и звучней текут в душу".

Бестужев не чувствует, что именно в этом обращении к «прозе» жизни и была сила романа Пушкина, его реализм. Бестужеву важнее те произведения, где "мечта уносит поэта" от повседневности. В «Цыганах» его прельщает как раз романтизм, "молнийные очерки вольной жизни и глубоких страстей…". В этих суждениях Бестужева о Пушкине четко обозначилась ограниченность романтизма критика, хотя декабристский романтизм нес в себе много важных проблем, решение которых способствовало становлению русского реализма.

Пушкин в письме к Бестужеву от мая - июня 1825 года оспорил многие положения его статьи: "У нас есть критика, а нет литературы. Где же ты это нашел? - именно критики у нас и недостает"; "Нет, фразу твою скажем наоборот: литература кой-какая у нас есть, а критики нет". Оспаривал Пушкин в письмах к декабристам и недооценку содержания "Евгения Онегина", казавшегося им слишком легким, недостойным поэзии.

Высокая оценка Бестужевым "Горя от ума" как творения «народного», «феномена», какого не видали мы от времен «Недоросля», казалось, противоречила тому, что только что было сказано о "Евгении Онегине"; тут как раз в похвалу Грибоедову ставились: "Толпа характеров, обрисованных смело и резко; живая картина московских нравов, душа в чувствованиях, ум и остроумие в речах…" Но "ум и остроумие" явно подразумевают образ Чацкого-обличителя, который импонирует Бестужеву, а не саму по себе "картину нравов". Назвать прямо Чацкого в статье Бестужев не захотел, зная о цензурных гонениях на комедию Грибоедова, еще не напечатанную. Резко же обрисованный Чацкий выигрывал во многом в его глазах по сравнению с более противоречивым героем романа Пушкина. Высокая оценка реалистической комедии Грибоедова объясняется особым декабристским ее прочтением.

7

3

Уже первые опубликованные стихи Бестужева свидетельствовали о доминирующем значении в них гражданских тем. Жанр послания, в отличие от карамзинистов и «арзамасцев», не носил у Бестужева легкого, эпикурейского характера. Послания у него обязательно включают мотивы некоего служения высшим идеалам. Так, в послании "К К<реницын>у" (1818), поэту и вольнодумцу, воспитаннику Пажеского корпуса, он советует в невзгодах жизни преодолевать малодушие, вселяет в него чувство уверенности: "Возможно жезл судьбы железной//Терпением перековать".

"Подражание первой сатире Буало" (1819) начинается с ноты пушкинского стихотворения «Вольность»: "Бегу от вас, бегу, Петропольские стены". Осповной темой стихотворения оказывается обличение пороков той жизни, которую он оставляет. В послании "К некоторым поэтам" (1819) оплакивается оскудение русского Парнаса, всесилие людей "испорченного тона", недостойных ни Державина, ни Крылова, ни Карамзина.

Здесь подспудно вырисовывается некая программа обновления литературной арены, хотя четко это намерение и не определено. Программа вырастает между строк стихотворения "К Рылееву", в котором пародируется баллада Жуковского "Иванов вечер" ("Замок Смальгольм", 1822) и упоминается некая «поэма» Рылеева - всего вероятнее, «Войнаровский». За дружеской полушутливостью обращения к Рылееву проступает пророческое предвидение возможной судьбы автора этой поэмы: оно Бестужевым вкладывается в уста опасливого Плетнева, удостоившего крамольную «поэму» своего косвенного взора:

За возвышенный труд
Не венец тебе - кнут
Аполлон на Руси завещал.


Можно определенно утверждать, что до 14 декабря Бестужев выступал как поэт рылеевского склада: его влекли гражданские темы и "любовь никак не шла на ум". Бойкие, задорные "агитационные песни": "Ах, где те острова…", "Ты скажи, говори…" и другие, предназначавшиеся для распространения в казармах, - сочинены были с хорошим знанием законов устного солдатского фольклора, с запоминающимися повторами, прибаутками, колкими издевками над царскими порядками и самим царем, "немцем нашим русским". Песни распространялись и среди простого народа.

Один мемуарист зафиксировал, что полицейские запрещали петь лодочникам-гребцам на Неве популярную песню Нелединского-Мелецкого "Ох, тошно мне на чужой стороне", потому что усматривали в ней прототип крамольной песни Бестужева и Рылеева, написанной на тот же голос, но с характерной переделкой: "тошно мне" не "на чужой", а "на родной стороне". В советское время была доказана принадлежность Бестужеву думы "Михаил Тверской", впервые появившейся в "Сыне отечества" за 1824 год, за подписью: Б…..в. Она написана в духе «Дум» Рылеева: в ней главное - высокое моральное поучение, которое завещает мученик Золотой Орды своему сыну: "Всегда будь верен правде, чести".

В основном верным рылеевской школе Бестужев-поэт оставался и в годы испытаний. Поэму "Андрей, князь Переяславский" (1826) (из задуманных пяти частей написано было только две) Бестужев создавал в "Форте Слава". Обе ее части без ведома автора, анонимно были напечатаны в 1828 и в 1831 годах. Выбор героя для поэмы - младшего сына Владимира Мономаха - и гражданская риторика напоминали приемы прежней декабристской поэтики, по которым написаны «Думы» Рылеева и "Михаил Тверской" Бестужева. Но внутренняя проработка образа несла в себе уже горький опыт пережитого.

Появились иллюзии о возможности власти, основанной на взаимном понимании и любви парода и князя, мыслящего дворянства и царя. Ведь даже записка "Об историческом ходе свободомыслия в России" заканчивалась надеждами на то, что Николай I - великодушный и проницательный - может стать другим Петром Великим. Андрей Переяславский был прозван в народе за свои личные качества Добрым: он посвятил себя не гордыне и славе, а "общественному благу". Поэма не получилась художественно ценной, так как не несла в себе продуктивной идеи.

Значительными были успехи Бестужева-поэта в эти годы, особенно там, где он погружается в свой внутренний мир и открывает в самом себе живого человека, преисполненного прежних благородных идей, но понимающего сложность жизни, отдающегося ее многообразию или желающего быть сопричастным мотивам, волновавшим других поэтов. Он интенсивно переводил из Гете, из Гафиза. Таковы философское стихотворение «Череп» (1828), элегия «Осень» (1829). В первом из них поэт, наперекор очевидности - все в мире подвержено тленью, - провозглашает, что "мысль, как вдохновенный сон", никогда не умирает. Во втором - выводы более грустные:

"Не призвать невозвратимого,
Дважды сердцу не цвести".

Собственная своя судьба, "таинственная быль" поэту представляется в виде низвергающегося в бездну водопада:

Влекомый страстию безумной,
Я в бездну гибели упал!


Бестужев задумывается над проблемой вечности и бессмертия:

Хоть поздней памятью обрызни
Могилу тихую певца.

"Шебутуй".

А думы о земных царях, о Наполеоне, с его "строптивою десницей" и безумным кличем: "хочу - могу", заканчиваются выводом, что народы о владыках-честолюбцах уже ведут "сомнительную речь" "с улыбкой хладного презренья" ("Часы").

В поэзии «позднего» Бестужева начинали готовиться лермонтовские мотивы. Еще в поэме "Андрей, князь Переяславский" промелькивает стих:

Пловец плывет на челноке,
Белеет парус одинокий.


Есть что-то лермонтовское и в заключительных строках стихотворения "К облаку" (1829):

Блести, лети на ветерке,
Подобно нашей доле, -
И я погибну вдалеке
От родины и воли!


Изгнанником, "последним сыном вольности" чувствовал себя Бестужев. Ведь и формула: "с улыбкой хладного презренья" - готовит финал лермонтовской «Думы». Бестужевские "светлые народов поколенья" - это то же, что "потомок - гражданин", с его "презрительным стихом" на устах; являлось это как бы и моделью еще одного будущего лермонтовского стиха, «Поэт»: "покрытый ржавчипой презренья". Таков он был, Бестужев, "недосказанный поэт", - как ои сам говорил о себе…

8

4

Трудно переоценить заслуги Бестужева, который одним из первых в истории русской литературы XIX века серьезно обратился к прозе. На вопрос: "чья проза лучшая в нашей литературе?" - Пушкин в 20-х годах отвечал: «Карамзина», но "это еще похвала не большая". Сам Пушкин приступил к прозе в то время, когда Бестужев уже прославился повестями и очерками. Гоголь выступил около этого же времени, то есть в начале 30-х годов. Но, неоспоримо, за вычетом карамзинской прозы в "Истории государства Российского" (сильно возмужавшей в связи с необходимостью рисовать «шекспировские» характеры Ивана Грозного, Бориса Годунова), бестужевская проза на протяжении 20-х и начала 30-х годов была «лучшей». Она своеобразно сосуществовала с прозой Пушкина, Гоголя, соперничала с ними и во многом их предваряла.

Это особенно заметно на некоторых частных моментах. Можно определенно утверждать, что широкая картина крестьянских поверий, суеверий, глубоко уходящих в языческие времена, фольклор, воспроизведенные в "Страшном гаданье" Бестужева (напечатано в самом начале 1831 года), предваряют соответствующие украинские мотивы в "Вечерах на хуторе близ Диканьки" Гоголя (первая часть появилась в печати в сентябре 1831, вторая - в начале 1832 года).

Название бестужевского произведения "Вечер на Кавказских водах в 1824 году" и его многосоставность, когда попеременно сменяющиеся рассказчики передают друг другу житейские истории одна другой страшнее, также предваряют рассказы Рудого Панька и других лиц, вроде дьячка ***ской церкви, Степана Ивановича Курочки в "Вечерах на хуторе близ Диканьки" Гоголя.

Следы «бивуачных», офицерских, историй, россказней о дуэлях, на которые Бестужев был великий мастер, заметны в «Выстреле» Пушкина, перекликается "Страшное гаданье" - с пушкинской «Метелью» (мотив блуждания на лошадях в непогоду, мотив похищения возлюбленной). В свою очередь, дагестанские очерки Бестужева продолжали линию пушкинского "Путешествия в Арзрум", беллетристических описаний краев России, еще только намечавшуюся в русской литературе.

В целом проза Бестужева оставалась по своей основной программе декабристской. Подходил он к прозе через прямые политические, публицистические задачи, являвшиеся составной частью идеологии декабризма и его гражданского романтизма. Тематический ее диапазон с годами расширялся.

Еще в 1818 году в "Сыне отечества" Бестужев поместил перевод одной из глав книги баварского посланника при российском дворе графа фон Брая "Опыт критической истории Лифляндии с картинами нынешнего состояния сей области", в которой автор сравнивал положение крестьян в русских губерниях и Лифляндии и со скорбью говорил о крепостном праве в России. Несомненно, именно эта тема привлекла Бестужева у Брая; цензура повымарала немало мест в его переводе.

В конце 1820 года Бестужев совершил путешествие в Ревель и затем описал его, опираясь на личные впечатления и хроники Б. Руссова, X. Кельха. Внешне это путешествие напоминает карамзинские "Письма русского путешественника", но "Поездка в Ревель" Бестужева ближе к радищевскому "Путешествию из Петербурга в Москву". Его занимают не исторические достопримечательности, а картины угнетения народа, предания о борьбе эстов и ливов против немецких меченосцев. Это произведение открывает у Бестужева целый цикл «ливонских» повестей: "Замок Вендеп" (1823), "Замок Нейгаузен" (1824), "Ревельский турнир" (1825), "Кровь за кровь" (1825).

На многих из них лежит печать влияния эстонских эпических песен «Калевипоэг», народных преданий о псах-рыцарях, поэзии трубадуров. Пушкин отмечал влияние Вальтера Скотта в "Ревельском турнире", причем следует иметь в виду не только исторические романы В. Скотта, по и ранние поэмы на средневековые шотландские сюжеты. Чувствуется определенное влияние и "готического романа" Анны Радклиф, хотя Бестужев нигде не идеализирует рыцарство.

В этих повестях заметна песенная, сказовая основа, с резким противопоставлением добродетельных и злых героев. Жестокий магистр Рорбах в "Замке Венден", издевавшийся над крестьянами, топтавший их поля, погибает от благородного рыцаря Вигберта, выступающего в роли мстителя за народ. При этом У декабриста Бестужева еще не сам народ мстит за себя, и вместо турнира-поединка тиран погибает в результате заговора. Погибает и самосудный убийца Вигберт. Как и в «Вольности» Пушкина, здесь некий абстрактно понимаемый нравственный закон своим мечом "без выбора скользит" над головами всех, кто преступает его нормы.

В "Замке Нейгаузен" подвергается суду нравственность рыцарства, по которой благородные люди оказываются жертвами коварных честолюбцев (старый барон Отто, и его семья, и Ромуальд фон Мей), В повести намечается некоторое усиление народного коло рита. Включаются образы пленных новгородцев, Всеслава и Андрея, которые находят общий язык с эстонскими крестьянами-простолюдинами, освобождают из темницы Эвальда и карают Ромуаль-да. Все органичнее спаянными у Бестужева оказываются судьбы русского и эстонского народов.

С наибольшей художественной мотивированностью нарастание демократической силы, которая взрывает рыцарство, показано в "Ревельском турнире", лучшей повести ливонского цикла. Победителем спесивого рыцаря Унгерна оказывается молодой рижский купец Эдвин, которому и латы, и копье, и меч пришлись по плечу. Ему достается царица турнира, дочь барона Буртнека. Эдвин сильнее всех рыцарей и нравственно: "он умел мечтать и чувствовать". Его победа над рыцарем кончается городской свалкой, дракой между благородной аристократией и «черноголовыми», то есть купцами, которые единодушно поддерживают Эдвина. Бестужев в повести исторически верно показал обреченность рыцарства и всего феодального уклада.

И уже совсем внешней ширмой ливонский колорит выступает в повести "Кровь за кровь". В развенчании самодурства и зверства феодалов видны явно русские помещичьи порядки. Не случайно исследователи давно сопоставляют ее с «Дубровским» Пушкина. Вместе с тем ливонский колорит здесь отработан лучше, чем в какой-либо другой повести: мастерство Бестужева нарастало. И то заветное, что всегда водило его пером в этих случаях, - сказать громче о русских порядках, - в этой повести выступало как прямая аналогия. Даже, кажется, ссылки на ливонские хроники здесь служат для отвода глаз цензуре.

В самом повествовательном строе чувствуются не традиции трубадуров, а образы и мотивы русских сказок, вплоть до таких прямых речений, как "ни в сказке сказать, ни пером описать"; есть здесь и "избушка на курьих ножках", и образ колдуньи, бабы-яги. И описания Регинальда и его невесты даны в традициях русского сказа: "молодец он был статный и красивый…", "приглянись ему дочь одного барона, по имени, дай бог памяти", "девушка она была пышная, как маков цвет, а белизной чище первого снегу". Снимается и проблема двойной вины: племянник Регинальд отомстил своему дяде Бруно, жестокому обидчику; Регинальда в его самосуде поддерживает народ.

По границам Ливонии разбросаны были новгородские и псковские земли. Для декабриста Бестужева древние Новгород и Псков были символами исконно русской вечевой демократии, попранных затем тиранами. Неверно представляя себе историческую роль Москвы как объединительницы Руси, Бестужев идеализировал новгородскую вольницу. Повесть "Роман и Ольга" (1823) посвящена этой характерной для всей декабристской литературы теме. Бестужев писал, что он, работая над повестью, вникал в новгородские летописи, опирался на песни и сказы (в описании кулачного боя, например, явно сказалось влияние былины о Василии Буслаеве).

В повести встречается много реалий, отсылающих нас к концу XIV века, когда московские князья делали первые попытки задушить новгородскую свободу. И все же исторические факты излагаются тут по заранее заданной схеме. Герой повести - новгородец Роман - и отважный воин, и лазутчик, проникающий в московский стан и самое Москву, и песнопевец, и достойный жених дочери именитого гостя новгородского Симеона Воеслава. Ромап беден, но благороден душой, и после многих приключений и подвигов соединяется с Ольгой.

Главное в повести Бестужева - апофеоз храбрости, доблести, борьбы против тирании во всех видах. Бестужев ставил те же цели, что и Рылеев в «Думах»: "возбуждать доблести сограждан подвигами предков". Предки эти не собственно исторические лица. Бестужев, в отличие от Рылеева, сам выдумывает героев, старается "домашним образом" показывать историю. У него герои носят более обмирщенный, будничный характер, но все же они непременно герои. Как и Рылеев, он в их уста вкладывает свои слова: "Спеши, куда зовет тебя долг гражданина" (слова разбойничьего атамана Беркута в повести "Роман и Ольга").

Этот выход в житейский план таил большие возможности для Бестужева-прозаика. Он создает еще в 1823 году повести из хорошо знакомого ему армейского быта: "Вечер на бивуаке", "Второй вечер на бивуаке". Это даже собственно и не повести, а отрывочные рассказы офицеров о примерах храбрости, удали и молодечества, которые они совершали сами, свидетелями которых были или слышали о них от других.

Эти анекдотические случаи развернутся у Бестужева позднее в еще более широкое полотно: "Вечер на Кавказских водах в 1824 году". То, что это не было далекой историей, а выглядело как повседневный армейский быт, как предмет восхищения между равными храбрецами, чрезвычайно приближало тему героизма к простым людям, лишало ее выспренной ходульности, избранности, обособленности от других сторон жизни. Бестужев начинал выводить эту тему за рамки чисто декабристского ригоризма: тут и "любовь шла на ум", иногда даже помогала совершать подвиги, и светские увлечения не "позорили гражданина сан". Бестужев все больше и больше выводил прозу на широкие просторы жизни.

Но оставалась верность прежнему пафосу исканий героики. Бестужев ищет ее везде - можно сказать, на суше и на море: "Лейтенант Белозор" (1831), "Фрегат «Надежда» (1833), "Мореход Никитин" (1834); в светских темах: «Испытание» (1830), "Страшное гаданье" (1831); в экзотическом Кавказе: «Аммалат-Бек» (1832), "Мулла Hyp" (1836). В поддержании этой героики нуждалось общество, переживавшее время упадка. Тенденция эта была так велика, что она выдвинет еще в эти годы Лермонтова с его «кавказскими» и «демоническими» темами, Гоголя с "Тарасом Бульбой", Пушкина с "Песнями западных славян", «Кирджали», "Дубровским".

Перешитая катастрофа несколько перестроила творчество Бестужева: оно стало автобиографичней, с большей опорой на увиденное и достоверное в жизни, с большей отдачей себя объективным впечатлениям, более критическим в отношении к прежней восторженной вере в силу разума, священного порыва, в скорую возможность преобразования мира.

Случай, непредвиденные обстоятельства лежат в основе "Морехода Никитина", «Аммалат-Бека», "Муллы Нура", хотя сюжеты этих произведений основываются на реальных былях. Бестужев изучает Кавказ досконально, создает цепную очерковую литературу о нем, изобилующую реальными наблюдениями над бытом и нравами горцев, в частности рисуются и их темные обычаи, дикие привычки.

В "Письмах из Дагестана" и других очерках, в повестях «Аммалат-Бек», "Мулла Hyp" дано много этнографического, фольклорного материала, много и подчеркнутой экзотики. Бестужев знал шесть языков, в том числе и татарский, который изучал на Кавказе, от самого народа. Любознательности его не было границ, недаром он писал братьям Полевым из Дербента: "Я настоящий микрокосм. Одно только во мне постоянно это любовь к человечеству…" (1831). И родным через два года: "Вообще Кавказ вовсе неизвестен: его запачкали чернилами, выкрасили, как будку, но попыток узнать его не было до сих пор".

Неизведанными казались ему Россия и русский народ. Он хочет зарисовывать картины жизни с натуры, как фламандец Теньер, которому он поклонялся, постичь как философ его место в семье человечества. Бестужев терпеть не мог туманной, фаталистической немецкой «метафизики», которая наиболее интенсивно (в системах Шеллинга и Гегеля) занималась осмыслением этих проблем. Он писал Полевым в начале 1832 года:

"Чтоб узнать добрый, смышленый народ наш, надо жизнию пожить с ним, надо его языком заставить его разговориться… быть с ним в расхмель на престольном празднике, ездить с ним в лес на медведя, в озеро за рыбой, тянуться с ним в обозе, драться вместе стена на стену. А солдат наш? - какое оригинальное существо, какое святое существо и какой чудный, дикий зверь вместе с этим! Как многогранна его деятельность, но как отличны его понятия от тех, под которыми по форме привыкли его рисовать! Этот газетный мундир вовсе ему не впору <…>.

Кто видел солдат только на разводе, тот их не знает… хоть бы век прослужил с ними. Надо спать с ними на одной доске в карауле, лежать в морозную ночь в секрете, идти грудь с грудью на завал, на батарею, лежать под пулями в траншее, под перевязкой в лазарете; да, безделица: ко всему этому надо гениальный взор, чтобы отличить перлы в кучах всякого хламу, и потом дар, чтобы снизать из этих перл ожерелье! О, сколько раз проклинал я бесплодное мое воображение за то, что из стольких материалов, под рукою моей рассыпанных, не мог я состроить ничего доселе!"

Тут целая программа творчества, видно, в каком направлении шла мысль Марлинского и его художественные поиски.

В другом месте он рассуждает об отличительных особенностях храбрости русского солдата, который "неохотно идет в огонь, но хорошо стоит в нем", и потому, что не умеет уйти, не смея ослушаться, и потому, что русскому солдату доступны все высокие чувства: и честь полка, и честь родины, его увлекают пример и красное слово. А есть и такие, "которые так же радостно идут в дело, как в кружало".

Сам Марлинский лишь отчасти осуществил обширную программу, им намеченную. Его мореход Савелий Никитин с шестью «русаками» взял в плен английский карбас, вместе с капитаном и командой, почти голыми руками, бывши в плену у англичан. Есть у Марлинского небольшой, снятый прямо с натуры очерк "Подвиг Овечкина и Щербины за Кавказом". Сопоставления типов храбрости русской и французской, русской и чеченской постоянно проходят в его повестях.

Наблюдательность Марлинского вовсе не ограничивалась военным бытом: тут и описания намаза и других мусульманских обычаев, и описания главной месджид под Дербентом, и целые выкладки по ботанике, коль уж судьба завела лейтенанта Белозора в оранжереи добряка Саарвайерзена. В манере скрупулезного В. Гогарта он зарисовывает в «Испытании» «чрево» Петербурга: возы, торговые ряды на Сенной площади, пишет целые трактаты о святочных гаданиях, чтобы их вставить в повесть. Эти не организованные в сюжете огромные массы эмпирического материала, натуралистических зарисовок готовили взрыв романтизма и переход прозы к реалистической достоверности.

Экстравагантные, авантюрные интриги, приключения, рискованные похождения, дуэли героев - все еще остаются ведущими мотивами в повестях Марлинского. У него все запутанное распутывается, самые трагические ситуации счастливо кончаются. Он еще увлекается своим узорчатым стилем, пристрастием к каламбурам, гусарским остротам. Как говорил Белинский, "у Марлинского каждая копейка ребром, каждое слово с завитком". Его «быстрые» повести слабы в психологических мотивировках, причины и следствия сменяются с молниеносной быстротой, любовные объяснения упрощены. Все это оставалось «марлинщиной» и устаревало на глазах.

И все же можно говорить о некоторой эволюции Бестужева-Марлинского как писателя-романтика. Много значила душевная поддержка, полученная Бестужевым во время кавказской службы со стороны московских журналистов братьев Николая и Ксенофонта Полевых, издававших с 1825 по 1834 год один из самых передовых русских журналов - "Московский телеграф". В 30-х годах началась между ними, по инициативе Бестужева, деятельная переписка.

В трудные для Бестужева годы братья Полевые поддержали его, предоставив страницы "Московского телеграфа" для его выступлений как автора повестей и как литературного критика. Их переписка показывает, в какой степени Бестужев втягивался в решение тех задач, которые вставали перед русской литературой в 30-х годах. Н. Полевой посылал Бестужеву произведения Гофмана, "от которого Европа с ума сходит и которого, вероятно, Вы не вполне еще знаете".

Гофмана он действительно до этого недолюбливал. Возможно, «гофмановщина» в какой-то мере отразилась в фантастических мотивах последующего творчества Марлинского. "Посылаю Вам при сем, - писал в другом письме Н. Полевой, - "Notre Dame de Paris" В. Гюго - произведение, изумившее Францию". Гюго пришелся весьма кстати: в ответных письмах Бестужев называл его "гением неподдельным" (противопоставляя даже Бальзаку), и можно определенно сказать, что "теория контрастов" Гюго оказала влияние на изображение страстей у Марлинского.

Именно в эти годы реалистическое творчество Пушкина несло в себе самые великие стремления к демократизации всей русской литературы. Постепенно происходила эволюция и у Бестужева-Марлинского. Более сложным он стал рисовать внутренний мир героев. После "премиленького рассказца" "Лейтенант Белозор", в общем тоне которого "много добродушия и непритворной шутливости" (Белинский), во "Фрегате «Надежда» слышатся истинно драматические тона. Лишь первоначально его герой напоминает беззаветной храбростью героя предыдущего произведения, а со второй части, как это отмечал и сам Бестужев в письмах к родным, происходит трагический слом в его отношениях с княгиней Верой. Тут Марлинский выступает настоящим психологом. Здесь, так же как и в повести «Испытание», его начинают занимать те самые "одушевленные картины неодушевленного нашего света", которые он некогда порицал в первой главе «Онегина».

Повесть «Аммалат-Бек» строится на коллизии двоемирия героя, который не раз переходит границы между воюющими сторонами, и служит то своим, то русским, дружит с полковником Верховским, и сам верит в свою дружбу, и все-таки убивает его и по стечению обстоятельств и потому, что "кровь заговорила". Марлинский гордился тем, что ему удалось художественно свести своды в этой повести. "Характер Аммалата, - писал он братьям Полевым, выдержан с первой главы, где он застреливает коня, не хотевшего прыгать, до последних, в которых он совершает злодейское убийство друга". Грешник или злодей - эта дилемма волновала Марлинского и в «Изменнике». Двоемирие героя начинало его интересовать все определеннее. Тут готовились темы «Измаил-Бея», «Каллы» Лермонтова, «Казаков» и «Хаджи-Мурата» Толстого.

"Я стараюсь изучать человека во всех положениях…" - писал он братьям. И действительно, в "Страшном гаданье" перемешаны реальные и фантастические планы, причем сон кажется явью, а реальность неправдоподобной. Внешне банальная история: рассказ офицера конногвардейского полка о своем страстном увлечении Полиной - обрастает такими фантасмагорическими видениями, такими опросами совести, неожиданными действиями героя, которые он совершает непроизвольно, не подозревая сам в себе сил на это, такие трагедии ожидают его на избранном пути, что все это проливает свет на сложный, еще не изведанный характер людских отношений. Фантастический элемент усложнял характеры - это была своеобразная форма углубления психологизма Марлинского.

Многие повести и рассказы Марлинского еще рассыпались на отдельные эпизоды. Внешне они связаны в целое в "Вечере на Кавказских водах в 1824 году". Вставные куски мешают плавности и замкнутости, например, в повести "Страшное гаданье" и особенно в "Мулле Нуре". В ряде случаев Марлинскому уже удавалось создать и сюжетно целостные произведения, такие, как "Ревельский турнир", «Испытание», «Аммалат-Бек». Приобретает большую целостность вторая часть "Фрегата «Надежды». «Сырые» материалы подчас несли в себе новые наблюдения над жизнью и подтачивали романтизм. Все же Бестужев еще не нашел способ создать из них целостную эстетическую систему. Но, не сумев сделать этого сам, он помогал писателям, идущим вслед за ним.

Бестужев, например, нередко предугадывал сюжетные ситуации, вытекавшие прямо из самой жизни, которые вслед за ним и более успешно разрабатывали другие писатели. Так, в "Вечере на бивуаке" он предварил некоторые мотивы "Горя от ума". Подполковник Мечин - это, конечно, в зародыше Чацкий. Он навсегда покидает дом князя, где избирают в женихи человека "без чести и правил"; княжна Софья - предшественница Софьи Фамусовой: она предпочла Мечину другого. А в иных случаях Бестужев пытался полемизировать с чужими сюжетами; такова его повесть «Испытание», в которой он старается «исправить» пушкинского "Евгения Онегина".

Стрелинский и Гремин - такие же друзья-враги, как и Онегин с Ленским. Но герои кончают свои запутанные отношения мирно: Стрелинский женится на графине Алине, Гремин на Ольге, сестре Стрелинского, сумевшей вовремя предотвратить их дуэль. Каждый герой прошел свое испытание. Стрелинский, в отличие от дилетанта Онегина, всерьез оседает в деревне и занимается "улучшением быта своих крестьян". Но Бестужев не замечает, что практицизм его Стрелинского ниже неугасающего недовольства Онегина жизнью и собой. И личное счастье Алины, пожертвовавшей светом ради деревни, не может идти ни в какое сравнение с судьбой пушкинской Татьяны, в которой отразился подлинный трагизм жизни русской женщины.

Подробное исследование всех перекличек Марлинского с русскими писателями показало бы, что у него есть и свое описание Терека, предваряющее Лермонтова, и свой намек на будущую гоголевскую «тройку», сравнение Москвы и Петербурга, которое займет потом славянофилов и ярко пройдет в публицистике Белинского и Герцена. Все это показывает, каким живым умом обладал Марлинский, человек несобранный, но яркий, устремленный вперед, Марлинский как художник начинал понимать, что чувство дистанции между героями и автором, между описываемыми событиями и современностью обязательные условия творчества. Полушутливо он писал братьям Полевым: "Надобно, чтобы событие отдалилось на исторический выстрел".

В большой статье о романе Н. Полевого "Клятва при гробе господнем" (1833) он подвел итоги своим размышлениям о романтизме. Здесь все романтическое пе является только лишь построением лучшего "мира иного", а драгоценно своими неповторимыми приметами времени. "Мы живем в веке романтизма…" - заявляет Марлинский и тут же, рядом, ставит другое положение: "Мы живем в веке историческом", - и добавляет: "в веке историческом по превосходству". Во всех литературах Европы и даже Индии Марлинский старается проследить нарастание реалистического начала в человеческом мышлении, пристрастие к самобытным национальным и историческим краскам.

И в итоге он приходит к выводу, что прежние экскурсы в историю уже пе годятся, надо все начинать сначала: "Мы стоим на брани с жизнию", "мы должны завоевать равно свое будущее и свое минувшее", должны воспроизвести "мать-отчизну точь-в-точь, как она была!". Конечно, все эти сдвиги в сознании Марлинского не выводили его еще за рамки романтизма, но переакцентировка внимания с «воображения» на «историю» - явно новая ступень в эволюции его романтизма. Как развернулось бы дальнейшее творчество Марлинского - гадать трудно, но, несомненно, оно поднялось бы на какой-то еще более высокий уровень.

Однако судьба готовила трагический конец этой яркой и замечательной жизни. Угрозу своему положению Бестужев-Марлинский начинал чувствовать каждодневно и с особенной тягостью. Чувство страшного одиночества привело его незадолго до смерти на могилу Грибоедова в Тифлисе, а к этому времени пришла и весть о гибели Пушкина. Он заказал священнику панихиду по двум убиенным «боляринам» Александрам. Не прошло четырех месяцев, как не стало и его.

Бестужев был убит в схватке с черкесами при высадке десанта у мыса Адлер 7 июня 1837 года. Горцы отступили в небольшой лес у берега, солдаты увлеклись преследованием, Бестужев был с ними. Он был ранен сначала пулей, солдаты подхватили его, истекавшего кровью, и повели к воде, но налетели черкесы. Труп Бестужева не удалось опознать даже при размене телами убитых на следующий день. "Какая тяжелая судьба всех современных поэтов", - писал Бестужев брату Павлу в феврале того же года, перед самой своей гибелью.

Что же может интересовать современного читателя в Марлинском?

Кроме возрастающего желания познать все самые отдаленные явления русской классики, в Марлинском подкупает прямой, непосредственный пафос рыцарского служения истине, красоте, женщине, беззаветная преданность долгу, чести, доблесть, храбрость. Приключенческая основа его экстравагантных сюжетов захватывает нас так же, как и в "Трех мушкетерах" Дюма, демонстрирует всесилие человеческой воли, бескорыстия, честности.

Кроме того, Марлинский в высшей степени морален; он воспитывает ненависть ко лжи, деспотизму, бесстрашие в борьбе с ними - и все это у него броско, сильно, непосредственно, несмотря на некоторую устарелость, несовершенство художественного воплощения. Он подкупает читателя жаром страсти, сокрушения сил тьмы и насилия во имя торжества светлых начал. Далекое прошлое - но оно представляет собой живую духовную ценность для нас.

9

«Я всегда служил так, что не имел нужды в снисхождении...»

М.И. Серова

Александр Александрович Бестужев-Марлинский (1.11.1797 - 7.06.1837), штабс-капитан лейб-гвардии Драгунского полка. Родился в Петербурге в семье Александра Федосеевича Бестужева - артиллерийского флотского офицера, с 1800 г. - правителя канцелярии Академии художеств, писателя.

Печататься А.А. Бестужев начал с 1818 г. Стал деятельным сотрудником "Сына Отечества", "Соревнователя просвещения и благотворения", "Северного архива", "Невского зрителя" и др. В 1823-1825 гг. Бестужев вместе с К.Ф. Рылеевым издавал альманах "Полярная звезда". Был действительным членом Вольного общества любителей российской словесности, наук и художеств (Петербург).

В это время (декабрь 1824 или январь 1825 г.) написал много острых и смелых по своей политической направленности стихов. В одном из них, обращаясь к солдатам, Бестужев вопрошал:

Разве нет у них рук,
Чтоб избавиться от мук?
Разве нет штыков
На князьков-сопляков?
Разве нет свинца
На тирана-подлеца?

За участие в восстании декабристов он, не будучи теоретиком движения, тем не менее, осуждён по I разряду. По конфирмации 10 июля 1826 г. приговорён к каторжным работам на 20 лет; в последующем срок сокращён до 15 лет. По замыслу Николая I, ссылка в снежный Якутск должна была остудить революционный пыл Бестужева, равно как и других декабристов, отправленных в Сибирь на долгие годы.

Вырванный из привычной жизненной среды, Бестужев стремился попасть на Кавказ, привлекавший его не только великолепием природы, но и возможностью путём "беспорочной" службы, начав с рядового, получить офицерский чин. И таким образом - вернуться к привычным условиям культурной жизни.

В феврале 1829 г. А.А. Бестужев начал хлопоты о переводе в действующие полки Отдельного Кавказского корпуса. Николай I удовлетворил ходатайство. И в апреле того же года Бестужев определён рядовым на Кавказ с выслугой. Переменил пребывание в тихом заснеженном сибирском городке на полную опасностей жизнь на жарком и коварном Востоке, в самом пекле Кавказской войны.

В середине августа изгнанник прибыл в Тифлис. Главнокомандующий русским войсками граф И.Ф. Паскевич уже получил секретное предписание от военного министра А.И. Чернышёва о том, чтобы "государственного преступника" Александра Бестужева не представляли к повышению за отличия, а лишь сообщали о них императору. "Бестужева, - рекомендовал Николай I, - следует посылать не туда, где он может быть полезнее, а туда, где он может быть безвреднее". Понятно, что это распоряжение императора все планы А.А. Бестужева нарушало: главная цель его перевода на Кавказ не достигалась.

После непродолжительного пребывания в Тифлисе Бестужева перевели в Дербент. Он участвовал в делах против горцев, стремился отличиться в боях, надеясь изменить свою судьбу.

Кавказ с его величественной природой произвёл на северного изгнанника впечатление неизгладимое. Здесь он окончательно понял фальшивость, показной характер жизни "света", стал "другом природы".

"Баловни счастья, поклонники суеты светской, - пишет вчерашний завсегдатай модных петербургских салонов, - есть ли в ваших галереях такие картины, в ваших дворцах такие сокровища, в вашем быту такие наслаждения?.. О, придите, приезжайте сюда, полюбуйтесь на эти горы, упейтесь воздухом этих долин, отведайте хотя бы раз природы, и вы признаетесь тогда, как смешны и ничтожны погремушки, за которые вы ссоритесь хуже ребят..."

Окунувшись в пламя Кавказской войны, видя вокруг грабёж, насилие, пожар, он удивляется тому, что не чувствует в своей душе содрогания. "Как скоро человек привыкает к этим картинам... - пишет он. - Сознание, что ты не в состоянии ни помочь, ни отвратить, делает тебя почти равнодушным..."

Вместе с тем Бестужев высоко отзывается в письмах на родину о своих противниках: "Горцы - достойные дети Кавказа... Это не персияне, не турки. Сами бесы не могли бы драться отважнее, стрелять цельнее. Нам дороги стали так называемые победы".

В августе 1834 г. А.А. Бестужева командируют в отряд одного из популярных на Кавказе генералов А.А. Вельяминова, направлявшегося в Закубанье. С этого времени и до 7 июня 1837 г., когда он закончил свой жизненный путь на мысе Адлер, Бестужев регулярными наездами бывал и на Кубани. Точно определить маршруты его следования пока что невозможно. Однако личная переписка и другие источники свидетельствуют: он бывал в Екатеринодаре, Геленджике, Тамани, Ивановском селении, Ольгинском, Николаевском, Кабардинском и строящемся Абинском укреплениях. В некоторых из них находился неоднократно.

К этому перечню следует прибавить десятки пунктов, через которые он проходил и проезжал во время своей боевой жизни. 2 октября из лагеря на реке Абин (в письме - Абени), находившегося на территории, населённой одним из самых многочисленных и воинственных племён Северо-Западного Кавказа - шапсугов, он писал своему другу К.А. Полевому в Петербург:

"Я живу теперь поэзией действительности и, без преувеличений, дышу дымом пороха и пожаров. Почти каждый день, а часто ночь, сажусь я на коня и джигитую без устали, на пистолетный выстрел перед неприятелями. Идут ли стрелки занимать лес, аул, реку, я кидаюсь впереди; скачут ли казаки за всадниками, я несусь туда. Мне любо, мне весело, когда пули свищут мимо. Забава мне стреляться за кубанскими наездниками, а закубанцы, чёрт меня возьми, такие удальцы, что я готов бы расцеловать иного! Вообразите, что они стоят под картечью и кидаются в шашки на пешую цепь, - прелесть что за народ! Надо самому презирать опасность во всех видах, чтоб оценить это мужество... Они достойные враги, и я долгом считаю не уступать им ни в чём. У меня даже в числе их есть знакомцы, которые не стреляют ни в кого, кроме меня, выехав поодаль; это род поединка без условий. Быстрота их движений и их коней невообразима..."

Сообщая о маршруте этого военного предприятия: дойти до Чёрного моря и вернуться к ноябрю к крепости, здесь строящейся (будущее Абинское укрепление. - Авт.), он писал: "Это чувствительное путешествие дорого будет стоить нам, ибо горцы приготовились, поделали завалы, перекопали дорогу и истребили кругом весь фураж, да и собрались тысячами встретить нас по-молодецки в лесах и оврагах; тут-то будет разгул душе и шашке!"

В конце ноября, после окончания "истинно замечательного и трудного похода сквозь неприступные ущелья, через хребты, до Чёрного моря", Бестужев возвратился в Ставрополь. Отсюда написал новое письмо К.А. Полевому - поделился впечатлениями о закубанском походе: "Я перестал верить, чтобы свинец мог коснуться меня, и свист пуль для меня стал то же, что свист ветра, даже менее, потому что от ветра я иногда отворачиваю лицо, а пули не производят никакого впечатления... В политическом отношении начальники довольны мною, а я начальниками. Я всегда служил так, что не имел нужды в снисхождении, для изобретения похвал своей храбрости, но здесь я имел более случаев оказать её".

Несколько иные впечатления вынес Бестужев от участия в закубанском походе под начальством командующего Кубанской линией полковника Г.Х. Засса, личности противоречивой, неоднозначно оцениваемой и современниками, и историками Кавказской войны.

"Вот и из закубанского похода с Зассом возвратился я цел и здоров, - писал он 12 марта 1835 г. из Ставрополя всё тому же К.А. Полевому. - Два набега за Кубань, в горные ущелья Кавказа, были очень для меня занимательны. Воровской образ этой войны, доселе мне худо знакомой - ночные, невероятно быстрые переходы в своей вражеской земле; днёвки в балках без говора, без дыма, без искры ночью - особые ухватки, чтобы скрыть поход свой, и наконец - вторжение ночью в непроходимые доселе расселины, чтобы угнать стада и взять аулы, - всё это было так ново, так живо, что я очень рад случаю ещё с Зассом отведать боя. Дрались мы два раза и горячо, угнали тысяч десять баранов из неприступных мест, взяли аул в сердце гор. За что вытерпели холоду, голоду, бессонницы! Я дивился неутомимости казаков и трезвости коней: мы ходили две недели, не имея корму, кроме подснежной отавы".

И далее он даёт лишённую психологизма характеристику Г.Х. Засса:

"Он храбрый, дельный, умный человек; он усмирил Закубанье и силой и храбростью, не щадя ни своей, ни вражеской крови, несмотря на средства - то картечью, то тайною пулей, и лучше его на место, им занимаемое, не только найти - выдумать нельзя, но он честолюбив до мелочности, бредит эполетами и крестами, хоть этого и не выказывается, и в речах себя не забудет. Со всем тем, он самое замечательное лицо, начиная с его усастой физиономии, до разбитой пулями походки и чудной манеры выражаться".

Сравнивая прежний свой военный опыт с нынешним, полученным под командованием полковника Г.Х. Засса, он не без самой иронии пишет своему брату Павлу: "До сих пор я учился воевать, а теперь выучился и разбойничать".

Конечно, это была не та война, на которую он хотел попасть, будучи в Сибири, намереваясь восстановить офицерское звание, а вместе с ним - и дворянство. Но правила военных игр на Кавказе сочинялись не декабристами. Они были вынуждены принимать их - и служить так, как того требовали и высшие начальники, и объективные обстоятельства, в которые волею судьбы они попали.

Сменив цивильный костюм на солдатскую робу, Бестужев узнал реальную правду колониального захвата Кавказа:

"Мы дрались за каждую пядь земли... Люди (горцы. - Авт.) потчевали нас шашками и свинцом. Правду сказать, и мы к ним не с добром пожаловали; мы жгли их сёла, истребляли хлеба, сено и прометали золу за собой..."

По окончании зассовских походов в Закубанье здоровье и душевное состояние А.А. Бестужева резко ухудшились. Тоска и безысходность - его постоянные спутники. В середине февраля 1835 г. он пишет из Екатеринодара брату Павлу письмо, наполненное пессимистическими настроениями: "Я в Черномории скучаю и болею... Припадки, прилив к сердцу и голове стали чаще... Стражду бессонницей... Я боюсь ждать чего-нибудь хорошего, ибо столько раз был обманут, что самая смерть, если она благо, кажется сомнительною..."

Летом 1835 г. Бестужев всё-таки был произведён в унтер-офицеры с переводом в 3-й Черноморский батальон, нёсший службу в укреплении Геленджик, в неприятельской земле натухайцев. "Крепость эта, - писал он в том же письме, имеет весьма медленное и неверное сообщение с Россией, и то морем. Лишена всех средств к жизни, ибо, кроме гарнизона, нет души в ней".

И вот весной 1836 г. ссыльный декабрист попал в Геленджик, откуда 13 апреля посылает очередное письмо К.А. Полевому. Оно интересно для нас тем, что в нём он описал это укрепление и тяготы всей службы в нём:

"Я в Геленджике. Я видел его после долгого похода... Куча землянок, душных в жар, грязных в дождь, сырых и тёмных во всякое время, - вот гнездо, в котором придётся мне несть орлиные яйца. Общества, разумеется, никакого; но как я этим не избалован, то мало о том и забочусь. Дело в том, что здесь нечего есть в самом точном значении слова. Бить быков, которых здесь мало, летом нельзя, портится мясо, а куры дороже, чем в Москве невесты. Питаются поневоле солониной да изредка рыбой; но как последняя в здешнем климате верный проводник лихорадок, есть её опасно. Сообщений мирных с черкесами нет и быть не может".

Бестужев жил в землянке, сырой и душной. Под полом были лужи. Кровля - подобие решета. "Смертность, - писал он своему брату Полю, - в крепости ужасная: что день - от трёх до пяти человек умирает..."

Это обстоятельство подтверждает военный историк В. Потто. Описывая плачевное состояние крепостей Черноморской береговой линии, он отмечал: "Почта туда не приходила, сообщения не было, гарнизоны, лишённые всего необходимого, находились в вечной блокаде и постепенно уничтожались злокачественными лихорадками, цингой, тифом и другими болезнями. Сотни деревянных крестов теснились около этих лоскутков земли". То же свидетельствует начальник штаба Черноморской береговой линии Г.И. Филипсон: "Везде гарнизоны были ослаблены жестокими болезнями и неестественным порядком жизни и службы. Все ночи гарнизон проводил под ружьём, ежеминутно ожидая нападения, ложился спать только когда совсем наступит рассвет". Болел лихорадкой и Бестужев: "Я опять очень болен, любезный Поль. Геленджик меня уходит".

В мае 1836 г. "за отличие в делах противу горцев" ссыльный писатель был произведён в прапорщики, но получение первого офицерского чина не освободило его от постылой службы. Он направляется для дальнейшего её прохождения в 5-й Черноморский батальон, дислоцированный в Гаграх. Его просьба об отставке осталась без удовлетворения.

А.А. Бестужев продолжает принимать участие в военных действиях. Волею судьбы 7 июня 1837 г. состоялась последняя в его жизни экспедиция.

С отрядом генерала В.Д. Вольховского он отправился от Сухум-Кале к мысу Адлер для занятия последнего: этот участок суши далеко вдавался в море, представлял весьма выгодную позицию в отношении ко всем мимо идущим судам и вообще для наблюдения за окрестностями.

Однако горцы, угадав движение русских войск, сами заняли мыс, рассыпались по густому лесу. Русскому отряду пришлось делать высадку под выстрелами коренных жителей края. Суда эскадры по мелководью не могли подойти к мысу на расстояние выстрела своих орудий, и для десанта были вызваны охотники.

Бестужев вышел из общего строя первым. Но генерал В.Д. Вольховский стал уговаривать его отказаться от своего намерения, так как приходилось идти почти на верную смерть. По воспоминаниям декабриста А.Е. Розена, Вольховский сказал, что нет никакой надобности подвергать себя опасности, а начальников там, в цепи, достаточно (Бестужев был тогда адъютантом Вольховского). И ещё прибавил: "У Вас и без того довольно славы!"

Однако Бестужев просил неотступно, при свидетелях, громко. И Вольховский вынужден был уступить ему - отослать в цепь застрельщиков с приказом к отступлению. В сопровождении двух телохранителей Бестужев пошёл к цепи, отдал приказ, велел горнистам трубить отступление. Второй фланг русской цепи не мог услышать сигнала из-за леса, пересекавших местность оврагов, кустарников, зарослей дикого винограда и большого расстояния.

И тогда Бестужев пошёл к флангу вдоль растянутой цепи русских солдат. Две черкесские пули ранили его в грудь. Он упал. Солдаты хотели поднять его, вынести из зоны обстрела. "Братцы, не хлопочите, не заботьтесь обо мне, - говорил умирающий Бестужев. - Я равно умру... Бросьте меня... бегите". Группа черкесов набежала на него. Он был зарублен шашками.

Таковы жизненные коллизии, в которых осуществлялось творчество писателя.

*  *  *

Прибыв на Кавказ, А.А. Бестужев был поглощён его величественной природой, стал романтическим певцом его первозданной красоты: "Я по целым часам прислушиваюсь к ропоту горных речек и любуюсь игрой света на свежей зелени и яркой белизне снегов".

Находясь в исключительно неблагоприятных обстоятельствах для творческой работы, в отрыве от крупных культурных центров страны, вне курса событий, писатель, тем не менее, возобновляет литературную деятельность, прерванную после драматических событий 14 декабря 1825 г.: "Теперь кочевой солдат, - пишет он, - я не знаю, когда удастся мне найти стол (на Кавказе это эпоха) и за столом вдохновение". Несмотря на объективные препятствия к творческому труду, писательское мастерство А.А. Бестужева раскрылось на Кавказе новыми красками, расцвело и окрепло.

Восьмилетний период пребывания писателя "в тёплой Сибири" отмечен созданием разнообразных произведений. Среди них кавказской тематике посвящено тринадцать законченных сочинений и шесть незавершённых отрывков. В них он выступает как писатель-романтик. Составляя свой романтический миф о Кавказе, он писал о трудностях работы: "Нам бы хотелось лучше узнать настоящие нравы, обычаи, привычки горцев", но "материалы военные стоят в одних реляциях, этнографические - в противоречащих друг другу книгах".

Приступая к изучению Кавказа, романтик Бестужев проявляет себя и как реалист-практик. Он стремиться собрать разрозненные и противоречивые сведения о Кавказе в "один сноп" - не с целью "пустого любопытства, а видимой выгоды", предполагая в будущем "победить их (горские. - Авт.) предрассудки и найти в них братьев по просвещению".

Стремясь к реальному познанию жизни коренных жителей Кавказа, Бестужев отмечает необъективное её освещение русскими путешественниками и писателями; среди них лишь "Пушкин приподнял только угол завесы этой величественной картины... но господа другие поэты сделали из этого великана в ледяном венце и ризе бурь какой-то миндальный пирог, по которому текут лимонадные ручьи". Он старался как можно точнее изобразить "ужасающие красоты кавказской природы и дикие обычаи горцев", представлявшие, по его мнению, "живой обломок рыцарства, погасшего в целом мире", описывает "жажду славы, по их образцу созданной: их страсть к независимости и разбою; их невероятную храбрость, достойную лучшего времени и лучшей цели". Общий его вывод таков: До сих пор оно (кавказское племя) коснеет в первобытной дикости, подобно снегам своих гор, на которых века не оставили следов".

Основной тон в изображении горцев - благожелательный. Писатель отмечает величавость их наружности, особенно адыгов (черкесов), отличавшихся гордой осанкой, прирождённым изяществом, физической силой и стремлением к свободе: "тупит ли, станет ли он - это модель Аякса или Ахиллеса. Пронизывающий взор, стройный стан, театральная походка - всё обнаруживает силу и свободу".

Описывая военные баталии, непосредственным участником которых неоднократно бывал сам, А.А. Бестужев отдаёт дань горцам как военным, отмечает их храбрость и самопожертвование. В письмах из Дербента братьям Николаю и Михаилу, а также К.А. Полевому (конец 1831 - март 1832 г.), он подчёркивает: сыны Кавказа - достойные войны, умеющие искусно сражаться и геройски умирать, не задумывающиеся в одиночку вступать в борьбу с пятерыми противниками. Боевые качества горцев Бестужев ставит выше военных достоинств турок и персиян.

Писатель отмечает много поэзии в их воинственной и кочевой жизни, заключающейся не в мыслях и чувствах, но в деле: "Горцы... отказываются от выгод просвещения и удобств, потому что в них видят цепи. Разбой и свобода для них одно".

Относясь сочувственно к горцам, Бестужев вместе с тем не смог подняться до понимания сущности Кавказской войны как колониальной со стороны России - войны, которую он не только наблюдал, но сам был её участником. Он верил в культуртрегерскую, цивилизаторскую роль русских на Кавказе, нёсших в завоёванные регионы более высокий уровень культуры и просвещения. Обладая ими, горцы войдут в лоно мировой цивилизации; станут жить счастливее, откажутся от военно-патриархальных условий своего бытия, сформировавшегося в неприступных кавказских теснинах в стороне от мировой истории.

Писатель отмечает природную одарённость горцев, которым "бог дал довольно ума, но обстоятельства не развернули нисколько разума" их, поэтому они "более любят ружьё, чем заступ, и охотнее переносят нужду, чем труд". "Лень и беспечность", по мнению писателя, составляют их "лучшие наслаждения".

В то же время Бестужев видит трудности жизни в горах Кавказа, где человек "в опасности жизни ищет стопы на голом утёсе, чтобы посеять на ней горсть пшеницы. С кровавым потом он жнёт её и часто кровью платит за охрану стада от людей и зверей. Бедна его родина, но спроси, за что любит он эту родину... он скажет: здесь я делаю что хочу, здесь я никому не кланяюсь; эти снега, эти гольцы берегут мою волю".

Особенности быта и нрава горцев, многие свойства их характера Бестужев, не вдаваясь в социально-экономические причины явлений, объясняет природно-климатическими условиями проживания и физиологическими свойствами их натуры. "Чтобы судить и осуждать Восток, - пишет он, - надо сбросить с себя всё европейское: понятия, привычки, предрассудки...". Здесь, на Кавказе, "природа и её формы, люди и нравы составляют... неделимый гармонический аккорд".

Характеризуя нравы и обычаи горцев, Бестужев отмечает такие из них, как месть, разбой, гостеприимство, молочное родство и др. "Месть для них, - писал невольный изгнанник, - святыня; разбой - слава. Впрочем, нередко принуждены бывают к тому необходимостью". В связи с этим и отношение к "разбойникам у жителей Кавказа сочувственное: "В краю, где война есть не что иное, как разбой, а торговля - воровство, разбойник, в общем мнении, гораздо почтеннее купца, потому что добыча первого куплена удальством, трудами и опасностями, а добыча второго - одной ловкостью в обмане и обмене". Наездничество горцев, тесно связанное с разбоем, представляло собой, по мнению Александра Бестужева, своеобразное рыцарство, осуществлявшееся, однако, "не для избавления красавиц от чародеев, а для грабежа". Не случайно поэтому "разбойник - самое занимательное лицо азиатских сказок и поэм".

Во время своего пребывания на Кавказе А.А. Бестужев превратился в крупного знатока этого региона; его он знал лучше, чем кто-либо другой. В своих письмах и литературных повестях он показал себя как знаток истории завоевания Кавказа Россией, подмявшей под себя беспокойный и воинственный улей многочисленных местных племён, "на который первым наложил пяту Преобразователь России" (Пётр Великий. - Авт.). Вместе с тем он часто выступает как писатель-этнограф, знающий многие особенности бытия горских народов.

К числу важных сторон жизни коренных кавказцев Бестужев относил месть за кровь - и гостеприимство. О гостеприимстве он пишет: "Под своею кровлею хозяин будет резаться за своего кунака, но, отпустив в дорогу, готов сесть на коня, заскакать вперёд и обобрать приятеля". В обычаях гостеприимства в России и на Кавказе писатель видит общие черты, в них любопытство участвует больше, чем доброта.

Особо отмечает Бестужев тяжёлое положение кавказских женщин. Участь их "самая жалкая": "они исправляют все домашние и полевые работы", в то время когда "мужья ездят на грабёж или, куря трубку, целый день стругают кинжалом палочку". Жена и дети для мусульманина - вещи. Несмотря на это, покорные, предупредительные, почти безответные рабы своим мужьям, восточные женщины в исключительных обстоятельствах смелы и решительны - "достойные матери и жёны богатырей".

Внимательно перечитывая произведения писателя-романтика, невольно убеждаешься: как мало мы ещё знаем особенности быта и нравов коренных кавказцев, их культуру, столь отличающуюся от европейской. Более полутора веков назад Бестужев едва ли не первым понял: европейские мерки гуманности, справедливости, нормы христианства неприменимы в этом замкнутом мире, они кажутся местным народам не только непонятными, но и выражением слабости северян.

Проведя восемь трудных и беспокойных лет на Кавказе, изгнанник убедился: как же легко толкнуть на возмущение против русских кавказское общество, находящееся в столь сложном социально-экономическом, политическом и религиозном положении. В свете происходивших ныне драматических событий в регионе, когда здесь, похоже, снова завязывается важный стратегический узел, когда горские народы, их национальная судьба в очередной раз становятся заложниками в беспощадной политической игре мировых сил, весьма актуально звучат слова Бестужева: "В каждом азиатце неугасим какой-то инстинкт разрушительности: для него нужнее враг, чем друг, и он повсюду ищет первых. Не то чтобы он ненавидел именно русских; он находит только, что русских выгоднее ему ненавидеть, чем соседа, а для этого все предлоги кажутся ему дельными".

И далее, будто оценивая современную ситуацию в той же Чечне, прозорливый писатель подчёркивает: "Разумеется, умные мятежники пользуются всегда такою наклонностью и умеют знаменем святыни покрывать и связывать мелочные страсти".

Несомненно, бестужевские очерки о Кавказе и его обитателях, представляющие собой неоценимое свидетельство очевидца, не утратили своего не только литературного, историко-этнографического, но и политического значения.

10

А.Г. Готовцева

К финансовой истории альманаха К.Ф. Рылеева и А.А. Бестужева «Полярная звезда»

Альманах «Полярная звезда», который К.Ф. Рылеев издавал вместе со своим другом-декабристом и литератором А.А. Бестужевым, – пожалуй, самый знаменитый русский альманах первой четверти XIX в. «Полярная звезда» издавалась раз в год, в 1823–1825 гг. вышло три выпуска альманаха. Поскольку и Рылеев, и Бестужев были активными заговорщиками, то и альманах их много лет оценивался как издание «декабристского» толка. Такая точка зрения на альманах Рылеева и Бестужева сформировалась еще до революции и активно развивалась после нее.

«Развитию у нас революционного течения… – считал, например, В.И. Семевский, – содействовали проникавшие из-за границы запрещенные сочинения, а из русских распространенное в рукописи “Горе от ума” и “Полярная звезда”, альманах, издаваемый Рылеевым и А.А. Бестужевым». А М.В. Нечкина утверждала, что «Полярная звезда» «явилась органом действенной и сосредоточенной декабристской пропаганды, оказав могущественную помощь … воспитанию революционного патриотического духа в молодом поколении <…> “Полярная Звезда” содействовала воспитанию борцов против крепостничества».

Справедливости ради надо отметить, что о «Полярной звезде» существовали и другие исследовательские мнения. К примеру, В.И. Маслов еще в 1912 г. утверждал, что она «не являлась проводником исключительно либеральных идей». И только лишь впоследствии, «в силу трагической судьбы ее издателей», с именем их альманаха стало ассоциироваться «представление о гражданской борьбе с существующим государственным строем». А современный ирландский славист П. О’Мара, автор биографии Рылеева, изучив все три книжки альманаха, пришел к выводу, что «как объявляли его издатели, альманах был не более чем “карманной книжкой любителей и любительниц русской словесности”».

Сегодня уже ясно: точка зрения Маслова и О’Мары в вопросе о «Полярной звезде» гораздо ближе к истине, чем утверждения Нечкиной или Цейтлина. Миф о «Полярной звезде» – лишь часть общего биографического мифа о Рылееве. Ибо до сих пор не определено, в чем именно заключалась литературная политика тайных обществ, не доказано, что эта политика была едина. Более того, уже ясно, что в литературном процессе 20-х гг. XIX в. писатели-декабристы не составляли отдельной группы. Они разделяли разные – порой противоположные – эстетические позиции. И в «Полярной звезде» собственно «декабристских», вольнолюбивых произведений было крайне мало. Альманах Рылеева и Бестужева положил начало другому явлению – коммерческой литературе и журналистике. Явлению, дотоле почти не известному российским литераторам и читателям. И именно об этой, коммерческой, стороне издания пойдет речь ниже.

*  *  *

Первый же номер «Звезды» имел оглушительный читательский успех. В нем Рылеев и Бестужев предприняли попытку объединить литераторов разных эстетических воззрений: и И.А. Крылова, и А.А. Дельвига с Е.А. Баратынским, и А.Е. Измайлова, и В.К. Кюхельбекера. Кроме того, в альманахе было много писателей «второго ряда», которые не выражали четко той или иной эстетической платформы. Такая «объединительная» позиция пришлась по душе не только читателям, но и большинству литераторов и журналистов эпохи, а потому большинство журнальных откликов на «Звезду» были вполне позитивными.

Вторая книжка, вышедшая в конце 1823 г., была не менее востребована читателем. Объявление, напечатанное в журнале «Благонамеренный», гласило: «Полярной Звезды на нынешний 1824 год разошлось, менее нежели в неделю, слишком шестьсот экземпляров». «В три недели раскуплено оной 1500 экз.: единственный пример в русской литературе, ибо, исключая Историю Государства Российского г. Карамзина, ни одна книга и ни один журнал не имели подобного успеха», – сообщалось в «Литературных листках».

В письме от 28 января 1824 г. Александр Бестужев делился своим успехом с князем Вяземским: «Нынешняя “Звезда” у нас разошлась в 3 недели до одного экз<емпляра>. Здесь все, даже безграмотные, читают ее – c’est la fureur!». Несмотря, однако, на успех у читателей, вторая книжка альманаха вызвала оживленную полемику в печати, рассмотрение которой не входит в задачу данной статьи. Здесь важно другое. Обе первые книжки финансировались книгопродавцем Иваном Слениным. Такова была сложившаяся схема издания журналов и альманахов. Комиссионер-купец платил лишь редакторам, никак не поощряя авторов, предоставлявших для напечатания свои литературные труды. Так, Н.М. Карамзин за редактирование журнала «Вестник Европы» в 1802–1803 гг. получал около двух тыс. рублей в год ассигнациями.

В начале 1824 г., сразу после выхода второй книжки альманаха, у Рылеева и Бестужева, очевидно, произошла размолвка со Слениным, и они решили отказаться от его услуг – и стали вынашивать поистине наполеоновские планы. «Во второй половине 1824 г. родилась у Кондратия Федоровича мысль издания альманаха на 1825 год с целью обратить предприятие литературное в коммерческое. Цель … состояла в том, чтобы дать вознаграждение труду литературному более существенное, нежели то, которое получали до того времени люди, посвятившие себя занятиям умственным. Часто их единственная награда состояла в том, что они видели свое имя, напечатанное в издаваемом журнале; сами же они, приобретая славу и известность, терпели голод и холод и существовали или от получаемого жалованья, или от собственных доходов с имений или капиталов», – вспоминал друг Рылеева Е.П. Оболенский.

«Вознаграждение за литературный труд точно было одною из основных целей издания альманаха», – подтверждает его слова М.А. Бестужев, брат издателя «Полярной звезды». Между тем на российском литературном Олимпе резко усиливается конкуренция: в Москве в 1823 г. начинает выходить альманах «Мнемозина», редактировавшийся В.К. Кюхельбекером и В.Ф. Одоевским. Поссорившийся с издателями «Звезды» Сленин повел переговоры с А.А. Дельвигом об издании конкурирующего издания – альманаха «Северные цветы».

В письмах к Вяземскому Бестужев описывал литературную ситуацию 1824 г. и действия своих конкурентов следующим образом: «Мутят нас через Льва (Л.С. Пушкина, брата поэта. – А.Г.) с Пушкиным; перепечатывают стихи, назначенные в “Звезду” им и Козловым, научили Баратынского увезти тетрадь, проданную давно нам, будто нечаянно. Одним словом, делают из литературы какой-то толкучий рынок. Вследствие этого, однако ж, мы весьма бедны стихами». При составлении «Звезды» на 1825 г. Бестужев очень надеялся на помощь Вяземского: «Надеюсь, что Вы нас выручите теперь из беды: у Вас выходит четверогранный альманах («Мнемозина», которую планировалось выпускать четыре раза в год. – А.Г.), у нас Дельвиг и Сленин грозятся тоже “Северными цветами” – быть банкрутству, если Вы не дадите руки».

По-видимому, Рылеев и Бестужев в 1824 г. действительно находились в некоторой растерянности – банкротство грозило им как финансовое, так и творческое. Растерянность эта была вполне объяснима. Во-первых, новые издания стремились отобрать у «Звезды» ее лучших авторов. А во-вторых, средства на издание альманаха требовались немалые. На бумагу для полного тиража, на печатание тиража в типографии, на изготовление оттисков виньеток и рисунков в первой трети XIX в. необходимо было около двух тысяч рублей ассигнациями, что превышало годовое жалованье штабс-капитана гвардии, а именно такой чин имел Бестужев, более чем в два раза. У Бестужева, адъютанта герцога Александра Вюртембергского, управляющего ведомством путей сообщения, таких денег не было; он жил только на жалование. Его большая семья, состоявшая из него самого, его матери, трех сестер и четырех братьев, остро нуждалась в деньгах. «Финансистом» «Звезды» стал Рылеев – и его деятельность на этом поприще оказалась весьма успешной.

*  *  *

Вопрос о том, откуда Рылееву и Бестужеву удалось достать средства на издание альманаха, в исследовательской литературе до сих пор не ставился. Между тем документы позволяют прояснить некоторые обстоятельства финансовой деятельности Рылеева в 1823-1824 гг. и предположить, откуда у него могли взяться деньги на издание «Звезды». Именно в это время, говоря теперешним языком, финансовым партнером поэта становится его дальняя родственница Екатерина Ивановна Малютина.

Судьба семьи Малютиных теснейшим образом переплетается с судьбами Рылеевых. Точную степень родства Малютиных и Рылеевых установить не удалось, однако сын Малютиной, Михаил Петрович, участник заговора декабристов, в следственных документах назван племянником Рылеева. Но даже если родство в данном случае было дальним, можно констатировать, что дружеские связи между двумя семьями были весьма тесными.

Муж Екатерины Малютиной, Петр Федорович, был известным в начале XIX в. человеком, дослужился до чина генерал-лейтенанта и несколько лет командовал гвардейским Измайловским полком. По воспоминаниям современников, он был «добрый малый, гуляка, великий друг роскоши и всяких увеселений», отличался «особенным щегольством».

Император Павел I покровительствовал Малютину и в воздаяние его фрунтовых заслуг подарил ему несколько деревень в Гатчинском уезде Санкт-Петербургской губернии. В 1800 г. Малютин продал одно из этих имений, деревню Батово, матери поэта, Анастасии Матвеевне. Продажа, по-видимому, была чисто номинальной: в своих письмах Анастасия Матвеевна называла Малютина «благодетелем и другом», который «дал ей кусок хлеба», а Батово называла «Петродаром». Малютин и впоследствии продолжал покровительствовать как матери Рылеева, так и самому поэту. В 1820 г. Петр Малютин умер.

О жене Малютина, Екатерине Ивановне, практически ничего не известно. Неизвестна ее девичья фамилия, неизвестно, при каких обстоятельствах она стала женой генерала, который был значительно старше ее. Из скупых сведений о ней можно сделать вывод о том, что это была сильная и властная женщина, по-видимому, не любившая своего супруга. Сохранились письма Малютиной Рылееву, недатированные, но – по упоминаемым в них реалиям – относящиеся к 1821–1825 гг. Из них можно сделать вывод о любовной связи поэта со вдовой «благодетеля». Но документы свидетельствуют: страсть была вовсе не главной в отношениях Малютиной и Рылеева. Главной была совместная финансовая деятельность: в 1820 г., после смерти Петра Малютина, Рылеев вместе с женой генерала стал опекуном малолетних его детей.

Большинство сохранившихся писем Екатерины Малютиной к Рылееву, очевидно, полностью отвечавшему за финансы семьи покойного, представляют собой просьбы о выдаче денежных сумм. Впоследствии, когда Рылеев был арестован, Екатерина Малютина предъявила к нему финансовые претензии. Она писала письма в различные инстанции, утверждая, что Рылеев не выполнил своих опекунских обязанностей. Малютина, как следует из ее писем, полагалась на «услужливую вежливость» Рылеева, «верила во всем ему не как опекуну, а более как доброжелательному родственнику», а он оставил ее, «бедную вдову», и детей без средств к существованию.

В результате длительного разбирательства выяснилось: еще в 1802 г. Малютин положил в Санкт-Петербургский Опекунский совет 12 тысяч рублей – для обеспечения денежного иска, предъявленного к одному из его умерших приятелей. Опекунский совет представлял собой кредитное учреждение, принимавшее на хранение деньги под проценты; собственно, проценты с этих 12 тысяч и должны были идти на покрытие долга. Вложив деньги, Малютин получил два билета Опекунского совета – свидетельства об их приеме. Согласно закону, деньги эти можно было в любое время обналичить или, как тогда говорили, «разменять» – что и сделал Рылеев, став опекуном детей Малютиных.

В октябре 1823 г. он с согласия Малютиной забрал билеты из Опекунского совета. Малютиной было объявлено, что вместо них в Опекунский совет заложены ее собственный дом и имение Батово. Согласно документам, Рылеев и Малютина «разменяли» каждый по одному билету и получили по шесть тысяч «живых» рублей. Впоследствии, в ходе разбирательства, выяснилось, что Рылеев просто обманул Малютину: Батово не было заложено. В обеспечение долгов Малютина в закладе оказался только собственный дом его вдовы. Батово и не могло быть заложено, поскольку «в 1823-м году <Рылеев> не имел никакого недвижимого имения – а досталось таковое ему впоследствии уже времени по наследству после покойной его матери подполковницы А[настасии] М[ихайловны] Р[ылеевой], умершей 1824 года в июне месяце». Таким образом, Рылеев оказался владельцем шести тысяч рублей.

2 июня 1824 г. умерла мать Рылеева – и перед ним открылись реальные возможности по закладу в ломбард доставшегося по наследству имения. Уже через месяц после ее смерти Батово было заложено в тот же Опекунский совет на 24 года за 8400 рублей. Таким образом, в конце 1823-1824 гг. Рылеев вдруг стал весьма богатым человеком. Конечно, сейчас уже невозможно установить все его «статьи расходов», однако не вызывает сомнений, что и деньги для издания альманаха были взяты из этих сумм.

В декабре 1824 г. несколько столичных периодических изданий поместили объявление о выходе очередной книжки «Полярной звезды». Правда, выход ее в свет откладывался: альманахи традиционно выходили в свет в январе, новый же выпуск «Звезды» ожидался весною. В объявлении Рылеев и Бестужев просили прощения у «почтенной публики» за это «невольное опоздание», замечая при этом: «Если она («Полярная звезда». – А.Г.) была благосклонно принята публикой как книга, а не как игрушка, то издатели надеются, что перемена срока выхода ее в свет не переменит о ней общего мнения».

Третий номер «Звезды» вышел в свет в марте 1825 г. (цензурное разрешение от 20 марта 1825 г.). Рылееву удалось реализовать их с Бестужевым общую идею – сделать журналистику прибыльной для авторов. Всем участникам «Звезды» были выплачены гонорары по 100 рублей за лист – вещь по тем временам практически небывалая. Как известно, в 1826 г. Рылеев и Бестужев готовили к выпуску альманах «Звездочка», – но выходу его помешали события 14 декабря и арест обоих издателей. По-видимому, на этот раз финансовая ситуация Рылеева не была столь острой, и для получения денег на издание не нужно было заимствовать деньги у «бедной вдовы» и закладывать собственное имение. Во-первых, альманах на 1825 г. оказался коммерчески успешным проектом.

По свидетельству Оболенского, «“Полярная звезда” имела огромный успех и вознаградила издателей не только за первоначальные издержки, но и доставила им чистой прибыли от 1500 до 2000 рублей». Во-вторых, 16 апреля 1824 г. Рылеев стал правителем дел Российско-Американской компании – крупной коммерческой организации, занимавшейся пушным промыслом в русских колониях в Америке. Назначение это серьезно укрепило финансовое положение издателя «Звезды». Помимо жалования – 12 тысяч рублей в год – в ноябре 1825 г. компания предоставила правителю дел кредит на сумму 3000 руб. В счет будущих доходов он приобрел в долг менее чем за полцены у одного из директоров Компании 10 акций – для того, чтобы иметь право голоса на собраниях акционеров. Соответственно, гонорары авторам «Звездочки» – по сравнению с «Полярной звездой» на 1825 г. – планировалось увеличить.

Когда Л.С. Пушкин, занимавшийся делами своего ссыльного брата, потребовал за отрывок из «Евгения Онегина», предназначавшийся для «Звездочки», по пяти рублей за строчку, Александр Бестужев сразу согласился и прибавил: «Ты промахнулся … не потребовав за строчку по червонцу … я бы тебе и эту цену дал, но только с условием: пропечатать нашу сделку в “Полярной звезде” (имеется в виду планируемая «Звездочка». – А.Г.) для того, чтоб знали все, с какою готовностью мы платим золотом за золотые стихи». Отрывок этот – «Ночной разговор Татьяны с няней» – состоит из 56 строк. Следовательно, Лев Пушкин просил для своего брата гонорар в размере 280 рублей – деньги по тем временам очень большие. Александр Бестужев был готов заплатить в два раза больше – 560 рублей. В 1826 г. Рылеев и Бестужев планировали начать издание собственного журнала – и вполне очевидно, что коммерческие проблемы с этим изданием у них вряд ли бы возникли.

*  *  *

Коммерческая история «Полярной звезды» позволяет по-новому взглянуть на дела и личность Рылеева. Основная канва его жизни хорошо изучена. Сын небогатого дворянина, сподвижника А.В. Суворова, отставного подполковника Ф.А. Рылеева, он родился 18 сентября 1795 г. До 1814 г. учился в 1-м кадетском корпусе, где и начал писать стихи, в 1814–1818 гг. служил в армии. Выйдя в отставку, он женился, с 1820 г. жил в Петербурге, служил заседателем Петербургской уголовной палаты, публиковался в лучших столичных журналах, издавал «Полярную звезду», приобрел литературную славу, был правителем дел Российско-Американской компании. Параллельно с этой легальной деятельностью развивалась и его деятельность конспиративная.

В 1823 г. И.И. Пущин принимает Рылеева в тайное общество, в котором поэт быстро становится одним из лидеров. Он активно участвует в подготовке восстания на Сенатской площади; через несколько часов после событий его арестовывают. После семимесячного следствия и суда тридцатилетний поэт казнен на кронверке Петропавловской крепости (13 июля 1826 г.). Яркий, неординарный, наделенный многочисленными талантами человек, Рылеев и делами, и стихами сильно повлиял на литературный процесс 20-х гг. XIX в. Кажется, никто из серьезных исследователей не берется оспаривать этот факт.

В историографии ему повезло гораздо больше, чем кому бы то ни было из декабристов: он – герой множества статей и нескольких специальных монографий. «Нельзя… отделаться от некоторого странного чувства, когда, читая стихи Рылеева, думаешь о том, что ожидало его и его товарищей», – утверждал Н.А. Котляревский, один из первых биографов Рылеева. Это странное чувство, конечно, преследовало и преследует всякого, кто берется писать о казненном поэте. Это чувство воодушевляло и вспоминавших поэта его друзей-единомышленников. В 1827 г. В.К. Кюхельбекер, находясь в заточении, написал стихотворение «Тень Рылеева». В уста своего погибшего товарища он вложил следующие слова:

Блажен и славен мой удел:
Свободу русскому народу
Могучим гласом я воспел,
Воспел и умер за свободу!
Счастливец, я запечатлел
Любовь к земле родимой кровью!


Такого же рода и знаменитое «Воспоминание о Рылееве» Н.А. Бестужева. Это мемуарное произведение, написанное в 1830-е гг., было опубликовано А.И. Герценом в 1861 г. в Лондоне. Согласно Бестужеву, «все действия жизни Рылеева ознаменованы были печатью любви к отечеству; она проявлялась в разных видах: сперва сыновнею привязанностью к родине, потом негодованием к злоупотреблениям и, наконец, развернулась совершенно в желании ему свободы». Бестужев подчеркивал, что важнейшим качеством характера Рылеева была жертвенность. Рылеев был убежден не только в необходимости собственных действий, но и «в будущей погибели, которою мы должны купить нашу первую попытку для свободы России».

Со страниц бестужевских воспоминаний Рылеев предстает гармонической личностью, пылким идеалистом, ни о чем другом, кроме любви к отечеству, никогда не помышлявшим: «Мысль о перемене в отечестве не оставляла его ни на минуту, не давала ему покоя ни днем, ни ночью», «единственная мысль, постоянная его идея была пробудить в душах соотечественников чувствования любви к отечеству, зажечь желание свободы». Бестужевский подход к личности и творчеству Рылеева был закреплен авторитетом А.И. Герцена и Н.П. Огарева. По мнению Герцена, «серьезный стих Рылеева» «ударял, словно колокол на первой неделе поста, и звал на бой и гибель, как зовут на пир...» По мнению же Огарева, Рылеев «стремился высказать в своих поэтических произведениях чувства правды, права, чести, свободы, любви к родине и народу, святой ненависти ко всякому насилию».

Подобные рассуждения ущербны, легендарны – и эта истина уже давно усвоена наукой. Еще в 1930 г. студентка педагогического факультета Иркутского университета Августа Авербух написала статью под примечательным названием «Образ Рылеева в легендарно-поэтической традиции». Исследовательница рассуждала о «фиктивной биографии» Рылеева, о том, каким образом эта биография обрастала новыми фактами и подробностями – уже после его собственной гибели.

«После смерти поэта они (произведения Рылеева. – А.Г.) зазвучали по-новому, приобрели новый смысл и значение; они наполняются той кровью, которая была пролита на эшафоте, и становятся действенными и животворящими. Они питают легенду», – писала Авербух. Похожие утверждения можно найти и в более поздних исследованиях. Так, составитель единственного на сегодняшний день Полного собрания сочинений Рылеева А.Г. Цейтлин считал, что «вся жизнь Рылеева послужила материалом для либеральной легенды о нем». В.Г. Базанов и А.В. Архипова cчитали, что обаяние личности Рылеева, «революционера, погибшего за свои убеждения, так велико, что для многих оно как бы заслонило эстетическое своеобразие его творчества».

Сразу после казни декабристов начал складываться миф о Р[ылееве]: трагический финал отбросил отблеск на всю предыдущую жизнь, на существовавшие в постоянном взаимовлиянии поэтическое творчество и житейскую биографию, отчетливо высветив его путь – от сатиры «К временщику» через предчувствия «Войнаровского» и «Наливайки» к Сенатской площади и кронверку Петропавловской крепости, справедливо считает С.А. Фомичев, автор новейшей биографии поэта-декабриста. Однако осознание этой легенды никоим образом не препятствовало и не препятствует все новому и новому ее воспроизведению – настолько в данном случае велика сила традиции.

Если дореволюционные ученые отмечали готовность Рылеева «пасть в борьбе за свободу родины», его «общий рыцарский характер» «как деятеля и человека», то советским историкам и филологам импонировал «гражданский, революционный пафос» поэзии Рылеева. И Цейтлин, и Базанов, и другие исследователи убеждали друг друга в том, что поэзия Рылеева находилась в тесной связи «с прямыми интересами общественного развития», а сам «поэт-гражданин» «действовал на своих читателей прежде всего тем, что все его творчество без остатка посвящено горячо любимой родине».

Главное, что роднило Рылеева с его советскими исследователями и почитателями, заключалось, по-видимому, в том, что «он был… партийный литератор». Между тем трагическую гибель Рылеева вряд ли следует соотносить с его стихами, вряд ли стоит видеть в этих стихах пророчество. Трудно поверить, что поэт в реальной своей жизни не думал ни о чем другом, кроме счастья родины, заранее знал о своей казни и, более того, страстно желал ее. Ни один из документов не дает возможности подозревать в Рылееве суицидальные наклонности. Кроме того, как и любой другой человек, Рылеев был многогранен: он был мужем и отцом, другом и любовником, он служил, занимался издательской и журналистской деятельностью, писал не только гражданские, но – по преимуществу – и любовные стихи.

Комментируя его письма, ирландский исследователь П. О’Мара отмечал: «Как в жизни, так и в письмах его (Рылеева. – А.Г.) возвышенные чувства обычно смешивались с грубоватым прагматизмом, что приводило к весьма странным, а часто и смехотворным результатам». Исследователь прав: письма Рылеева к близким родственникам представляют собою сочетание совершенно разнородных чувств и мыслей. Причем разнородность эта столь велика, что заставляла и заставляет подозревать автора писем в неискренности. Так, в письме отцу от 7 декабря 1812 г. семнадцатилетний Рылеев делится своими мыслями о будущей жизни в свете, и в этих рассуждениях вполне виден будущий служитель муз:

Устрашенное мое воображение и рассудок мой с трепетом гласят мне: «Заблужденный молодой человек! разве ты не видишь, чего желаешь с таким безмерием. Ты стремишься в свет – но посмотри, там гибель ожидает тебя. Посмотри, там бездны изрыты на каждом шагу твоем, берегись низринуться в них. – Безрассудный! в свете каждая минута твоя будет отравляема горьким страхом, и ты не насладишься жизнию. Хотя бы ты проходил свет ощупью, но не избегнешь несчастия – скрытные сети вовлекут тебя в оные, и ты погибнешь».

Так говорит мне ум, но сердце, вечно с ним соперничествующее, учит меня противному: «Иди смело, презирай все несчастья, все бедствия и если оные постигнут тебя, то переноси их с истинною твердостью, и ты будешь героем, получишь мученический венец и вознесешься превыше человеков». – Тут я восклицаю: «Быть героем, вознестись превыше человечества! Какие сладостные мечты! О! я повинуюсь сердцу».

Дальше можно прочитать и об отношении будущего заговорщика к государю и военной службе:

Обожаю я монарха нашего, потому что печется об подданных своих, как отец, обожающий чад своих, и как царя, над нами богом поставленного! – Хочу возблагодарить его; но чем же и где мне возблагодарить? Чем, как не мужеством и храбростию на поле славы.

Но в том же письме – после восторженных рассуждений об уме, сердце, службе монарху и отечеству – идут рассуждения совсем иного свойства. Они позволяют увидеть в юном кадете не столько поэтическую натуру, сколько прагматика и будущего финансиста. Сын просит у отца «родительского благословения», а также «денег, нужных для обмундировки». Во имя будущей «храбрости на поле славы» Рылеев выставляет «виновнику бытия своего» достаточно крупный счет.

Вам небезызвестно, что ужасная ныне дороговизна на все вообще вещи, почему нужны и деньги, сообразные нынешним обстоятельствам. Два мундира, сюртук, трое панталон, жилетки три, рейтузы, хорошенькая шинель, шар серебряный, кивер с серебряными кишкетами, шпага или сабля, шляпа или шишак, конфедератка, тулуп и прочее требуют по крайней мере, тысячи полторы; да с собою взять рублей до пятисот, а то придется ехать ни с чем. Надеюсь, что виновник бытия моего не заставит долго дожидаться ответа и пришлет нужные деньги к маю месяцу; также прошу прислать мне при первом письме рублей 50, дабы нанять мне учителя биться на саблях.

Из этого письма видно: «хорошенькая шинель» занимала мысли юного кадета столь же сильно, как и любовь к монарху… Сочетание, условно говоря, высокой поэзии и жесткого прагматизма легко увидеть и в других, более поздних письмах Рылеева. Так, 6 марта 1815 г. он писал матери:

Наконец после годовой разлуки получил я от вас 5-го числа сего месяца письмо! Сколько неоцененного утешения, сколько неизъяснимого удовольствия принесло оно мне! – О дражайшая матушка! Я молю только создателя, да продлит он дни ваши и да утешит он вас в скорбях ваших! Впрочем, об деньгах теперь не забочусь – и, слава богу, я кой-что уже исправил, чему много помогло сукно, купленное мною за границей и проданное здесь весьма выгодно.

Но особенно впечатляет тюремная переписка Рылеева с женой. С одной стороны, письма арестованного заговорщика исполнены вполне оправданного беспокойства за семью, осознания собственной вины перед женой и дочерью. «Могу ли быть покоен, когда ты и несчастная наша малютка беспрестанно пред моими глазами. Мой милый друг, я жестоко виноват пред тобой и ею: простите меня, ради Спасителя, которому я каждый день вас поручаю: признаюсь тебе откровенно, только во время молитвы и бываю я покоен за вас; Бог правосуден и милосерд, он вас не оставит, наказывая меня. Тебе должно беречь себя: ты мать», – писал он жене в марте 1826 г. Но, с другой стороны, подобные чувства перемежаются в тюремных письмах Рылеева с точными денежными расчетами.

Марья Федотовна Данаурова давно имеет желание купить деревню нашу: она для нее и необходима, находясь в средине ее имений. Дядя Пелагеи Моисеевны Посников также хотел купить ее и, как мне сказывали, еще при матушке предлагал за оную 50 000 р[ублей], но я полагаю, мой друг, что деревни с подобными удобностями и так близкой от столицы за сию цену отдать нельзя. Если же Данаурова или Посников согласятся дать 60 000 р[ублей], то отдай. Когда ж примут они на себя ломбардный долг, то придется получить 52 000 р[ублей]...

Между тем не позабудь, что 2-го июля должно будет внести в Ломбард около 700 р[ублей]. Портному Яуцхе отдай теперь же 571 р., а 295 тогда, когда узнаешь, что Каховский не в состоянии заплатить, ибо я поручился за него. При отдаче возьми расписку... Сено продай за то, что дают. Акции мои лежат в бюро в верхнем ящике с левой стороны; там же крепость на деревню и другие разные документы. Узнай, когда будут раздаваться прибыли на акции и по скольку, тогда можно будет сообразить, чего они стоят. «Думы» и «Войнаровского» отдай Ивану Васильевичу Сленину на комиссию; у него еще прежних 100 экземпляров «Дум».

В самом последнем, предсмертном письме жене, написанном 13 июля 1826 г., за несколько часов до казни, соединение высоких чувств и прагматизма кажется и вовсе диким:

Бог и государь решили участь мою: я должен умереть, и умереть смертию позорною. Да будет его святая воля! Мой милый друг, предайся и ты воле всемогущего, и он утешит тебя. За душу мою молись богу, Он услышит твои молитвы. Не ропщи ни на него, ни на государя; это будет и безрассудно, и грешно. Нам ли постигнуть неисповедимые суды непостижимого?.. P.S. У меня осталось здесь 530 р[ублей]. Может быть, отдадут тебе.

Конечно, прагматизм и этого, и предыдущих писем Рылеева к жене можно объяснить все тем же беспокойством за оставляемую в тяжелом финансовом положении семью. Однако стоит заметить, что финансовое положение семей многих других деятелей тайных обществ оставляли желать лучшего. Но подобные письма вряд ли можно найти у кого-то из других осужденных. Первым, кто неприятно удивился сочетанию лирики и прагматики в письмах Рылеева и стал подозревать его в коварстве, был отец поэта. Он писал сыну 30 апреля 1813 г.:

Ах, любезный сын! сколько утешительно читать от сердца написанное, буде то сердце во всей наготе неповинности откровенно и просто изливается, говоря собственными его, а не чужими либо выученными словами! сколь же, напротив того, человек делает сам себя почти отвратительным, когда говорит о сердце и обнаруживает притом, что наполнено чужими умозаключениями, натянутыми и несвязными выражениями, и что всего гнуснее, то для того и повторяет о сердечных чувствованиях часто, что сердце его занято одними деньгами... Надобны ли они ему действительно или можно без них обойтиться?...

Жене же своей, матери будущего декабриста, Ф.А. Рылеев советовал преподать сыну «наставления», «дабы он, выходя на поприще света, главным поставлял себе правилом в пылких его пожеланиях иметь воздержность, а в снабжении и содержании себя умеренность – полезные как для него самого, так и для нас, родителей». Комментируя содержание переписки Рылеева с отцом, П. О’Мара отмечал, что отец не без основания считал своего сына «прожигателем жизни и неудачником».

Отец, видевший в сыне лишь лживого лицемера, конечно же, был неправ. Лирическая и прагматическая стихии в характере Рылеева составляли, по-видимому, единое целое. Первая из них приведет его несколько лет спустя в большую литературу. Вторая же сделает Рылеева организатором коммерческой журналистики, удачливым финансистом, правителем дел Российско-Американской компании, а впоследствии – лидером тайного общества и организатором восстания 14 декабря 1825 г.


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Кованные из чистой стали» » Бестужев Александр Александрович.