© НИКИТА КИРСАНОВ

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Кованные из чистой стали» » Бестужев Николай Александрович.


Бестужев Николай Александрович.

Сообщений 1 страница 10 из 31

1

НИКОЛАЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ БЕСТУЖЕВ

(17.04.1791 - 15.05.1855).

Капитан-лейтенант 8 флотского экипажа.

Родился в Петербурге.

Отец - Отец - Александр Федосеевич Бестужев (24.10.1761 – 20.03.1810, СПб., Смоленское православное кладбище), организатор Литейного дома, гранильной, бронзовой и сабельной фабрик, издатель «С.-Петербургского журнала», с 1800 - правитель канцелярии Академии Художеств, писатель, друг И. Пнина. Мать - Прасковья Михайловна N (ск. 27.10.1846, на 72 году, Москва, Ваганьковское кладбище).

Воспитывался в Морском кадетском корпусе, куда поступил - 22.03.1802, гардемарин - 7.05.1807, мичман - 29.12.1809, зачислен в штат Морского корпуса подпоручиком - 7.01.1810, переведён во флот мичманом - 14.06.1813, лейтенант - 22.07.1814, с 1820 в Кронштадте, назначен помощником смотрителя Балтийских маяков - 15.06.1820, в 1821-1822 организовал литографию при Адмиралтейском департаменте, за что 7.02.1823 награждён орденом Владимира 4 ст., весной 1822 прикомандирован к Адмиралтейскому департаменту («без выключки из флота») для написания истории русского флота, за отличие по службе произведён в капитан-лейтанты - 12.12.1824, в июле 1825 назначен директором Адмиралтейского музея, с 1807 совершал плавания по Балтийскому морю, в 1815 плавал в Голландию, в 1817 - во Францию, в 1824 на фрегате «Проворный» в качестве историографа - во Францию и Гибралтар.

Прозаик, критик. Член-сотрудник Вольного общества любителей российской словесности - 28.03.1821, действительный член - 31.05, в 1822 избран членом Цензурного комитета, был главным редактором прозаических произведений и кандидатом в помощники президента общества, член Вольного общества учреждения училищ по методике взаимного обучения (1818), член Вольного экономического общества - 12.09.1825, член Общества поощрения художников (1825), с 1818 сотрудничал в журналах («Сын отечества», «Полярная звезда», «Благонамеренный». «Соревнователь просвещения и благотворения» и др.). Художественное образование получил дома и посещая вольнослушателем классы Академии художеств (учителя - А.Н. Воронихин и Н.Н. Фонлев). Масон, член ложи «Избранного Михаила» - 1818.

Его исторические исследовани, результатом которых было сочинение «Опыт истории российского флота», и служба в Морском музее была поводом появления в кругу друзей шуточного прозвища «Мумия».

Член Северного общества (1824), написал проект «Манифеста к русскому народу», активный участник восстания на Сенатской площади.

Арестован 16.12.1825 в с. Косном в 8 верстах от Кронштадта в доме фейерверкера Белорусова, в тот же день в 10 часов вечера доставлен в Петропавловскую крепость, закован в «ручные железа» и помещён в №15 дома Алексеевского равелина («присылаемого при сем сего Николая Бестужева посадить в Алексеевский равелин под строгий арест, дав писать, что хочет»).

Осуждён по II разряду и по конфирмации 10.07.1826 приговорён в каторжную работу вечно. После приговора вместе с братом Михаилом доставлены в Шлиссельбург - 7.08.1826, отправлены в Сибирь - 28.09.1827 (приметы Николая: рост 2 аршина 6 1/2 вершков, «лицом чист, смугловат, волосы на голове и бровях тёмнорусые, глаза серые, нос посредственный, острый, на бороде и бакенбардах волосы рыжеватые, на шее на левой стороне ниже уха был ранен, бородавки природные на лбу и на левой стороне на шеи»), доставлены в Читинский острог - 13.12.1827, прибыли в Петровский завод в сентябре 1830, срок сокращён до 15 лет - 8.11.1832 и до 13 лет - 14.12.1835.

По окончании срока каторги по указу 10.07.1839 обращены на поселение в г. Селенгинск Иркутской губернии.

Выехали из Петровского завода - 27.07.1839 и около месяца пробыли в с. Посольское Верхнеудинского уезда Иркутской губернии, дожидаясь разрешения поселиться в Селенгинске, прибыли в Селенгинск - 1.09.1839.

В феврале 1844 мать Бестужевых, продав имение, возбудила ходатайство о разрешении ей вместе с дочерьми Еленой, Марией и Ольгой переселиться в Селенгинск к сыновьям, выразив готовность подвергнуться всем ограничениям, которые будут для этого поставлены; однако в этом разрешении Николай I 7.09.1844 ей отказал; лишь после смерти П.М. Бестужевой сёстрам было разрешено выехать в Селенгинск со всеми ограничениями, предписанными для жён государственных преступников.

Умер в Селингинске, где и похоронен.

Художник-акварелист, создавший портретную галерею декабристов. Изобретатель.

Гражданская жена бурятка Сабилаева, у них двое детей: Алексей (1838 - 31.07.1900, о. Путянин), крупный сибирский купец и промышленник, выполнял дипломатические поручения, и Екатерина (в замуж. Гомбоева, ск. в 1927 г. в Харбине в возрасте около 90 лет); жили в семье селенгинского купца Д.Д. Старцева и носили его фамилию.

Братья и сёстры:

Елена (ск. 2.01.1874, 82 года, Москва, Ваганьковское кладбище);

Ольга (26.07.1799 - 4.08.1889, Москва, Ваганьковское кладбище);

Мария (26.07.1799 - 15.08.1889, Москва, Ваганьковское кладбище);

Александр (1.11.1797, СПб - 7.06.1837, форт Святого Духа, ныне микрорайон Адлер города Сочи);

Михаил (22.09.1800 - 22.06.1871, Москва, Ваганьковское кладбище), женат на Марии Николаевне Селивановой (ск. 7.12.1866, на 39 году, Селенгинск), сестре казачьего есаула;

Пётр (8.04.1803, СПб - 22.08.1840, СПб., Митрофаниевское кладбище), женат на Прасковье Михайловне Языковой (р. 1807);

Павел (7.07.1806 - 8.12.1846, с. Гончарово Суздальского уезда Владимирской губернии), женат на Екатерине Евграфовне Трегубовой.

После ареста братьев Елена Александровна Бестужева стала фактически главой семьи. Женщина исключительного благородства, большой души и нежного сердца, она всю свою жизнь самоотверженно посвятила матери, братьям и сёстрам. «Она делается,- писал о ней историк М.И. Семевский,- каким-то гением-спасителем в своей разбитой семье: поддерживает окончательно убитую горем мать, навещает - среди множества препятствий, узников-братьев, из последних средств шлёт им постоянно всё необходимое в Сибирь и на Кавказ, хлопочет за них, исполняет массу поручений; делается редакторшей, издательницей, комиссионершей брата Александра; вымаливает брату Петру прощение; мужественно выносит страдания при виде сумасшедшего брата, помещает его в дом умалишённых, куда с трудом принимают его, опасаясь его политической неблагонадёжности, наконец, схоронив трёх братьев и мать, продаёт свой скарб и с сёстрами едет в Сибирь оживить своим участием оставшихся двух братьев». Братья обожали сестру. Александр Бестужев называл Елену Александровну образцом сестёр. Прибывшие в добровольное изгнание на берега Селенги Елена, Мария и Ольга быстро вписались в жизнь заштатного забайкальского городишки и стали уважаемыми членами декабристской колонии - за свою человечность в отношении к людям.

Елена Александровна стала главной распорядительницей по домашним делам, открыв в себе дар управительницы над прислугою. Она превратилась в хорошего секретаря своих опальных братьев. Её расписки стоят на всех архивных документах, касающихся получения или отправления многочисленной корреспонденции.

С приездом сестёр всё домашнее хозяйство перешло в руки Елены Александровны.

Мария и Ольга были прекрасными музыкантшами и вместе с книгами привезли много нот. Впервые улицы старого города Селенгинска огласились звуками чудесной музыки из бестужевского дома.


ВД. II. С. 57-98. ГАРФ, ф. 109, 1 эксп., 1826 г., д. 61, ч. 8-49.

2

Янина Левкович

Николай Александрович Бестужев

Имя Николая Александровича Бестужева давно вошло в историю русского революционного движения. Он - один из наиболее активных «действователей» по подготовке и проведению восстания 14 декабря. Но имя его с равным правом принадлежит русской культуре и русской литературе.

Это был человек яркой индивидуальности. Поразительна разносторонность его дарований: художник, создавший уникальную галерею лиц своих «соузников» и их жен, замечательный механик-изобретатель, историк, экономист и политический мыслитель, наконец, писатель, дарование которого высоко ценили современники.

«Николай Бестужев был гениальным человеком, - пишет Н.И. Лорер, - и, боже мой, чего он не знал, к чему не был способен?»

Н. Бестужев начал писать (но не успел завершить из-за декабрьских событий) историю русского флота, им написан трактат «О свободе торговли и промышленности» (1831), который является крупнейшим памятником экономической мысли декабристов, он серьезно занимался естественными науками, работал над усовершенствованием хронометров, изобрел упрощенный ружейный затвор.

Кроме того, он был хорошим агрономом и мастеровым - токарем, золотых дел мастером. На поселении в Селенгинске он устроил обсерваторию для метеорологических наблюдений и, как вспоминает его сестра Елена, «даже был башмачником за спором».

Удивительный сплав талантов проявляется в различных сферах его деятельности, во всем, к чему бы он ни прикасался. В художнике Бестужеве мы видим историка, сохранившего потомству лица участников восстания, запечатлевшего в зрительных образах их жилища, быт, природу, которая их окружала. В Бестужеве-писателе постоянно ощущается пристальный взгляд наблюдательного ученого, в историографе декабристского движения - писатель, умевший сочетать стремление к максимальной точности в изображении подлинных событий с выражением собственной их оценки.

Александр Бестужев в зените своей славы Марлинского восклицал с горечью: «Но ты, Николай, для чего потерян ты для нашей словесности!» Сибирским «эаключенникам» запрещено было писать и тем более печататься. Но литературная жизнь декабристов и в каземате и потом на поселении не была прервана. Не прерывал ее и Николай Бестужев. Однако видеть свои произведения в печати ему уже не удалось. Сборник его очерков и повестей появился только в 1860 году, после смерти писателя.

В день 14 декабря фамилия Бестужевых как «главных зачинщиков бунта» разнеслась по столице прежде, чем стали известны имена Рылеева, Пестеля, Каховского, По городу пошло чье-то острое слово, что во всех беспорядках в России всегда замешаны Бестужевы. «Нас было пять братьев и все пятеро погибли в водовороте 14 декабря», - писал позднее Михаил Бестужев. Старшим из пяти был Николай.

Родился Н. Бестужев в 1791 году, в семье известного просветителя Александра Федосеевича Бестужева, «радищевца», друга и соратника И. П. Пнина, вместе с которым он издавал «Санкт-Петербургский журнал», орган радикальной политической мысли. А.Ф. Бестужеву принадлежит трактат «О военном воспитании», где он выступает против сословных привилегий, выдвигая единственной мерой значения человека в обществе его личные достоинства, сознание им своих обязанностей перед обществом.

Прекрасный педагог, он сумел внушить свои идеи в собственной семье - прежде всего старшему сыну Николаю. А когда в 1810 году А.Ф. Бестужев умер и на старшего сына пала ответственность за воспитание младших, Николай сумел стать для них и наставником и идеалом человека и гражданина. Воспоминания Елены и Михаила, письма Александра Бестужевых свидетельствуют о безграничной любви к старшему брату и о его нравственном влиянии на всех членов семьи.

Николай Бестужев готовился стать моряком. Окончив в 1809 году кадетский корпус и пробыв в нем несколько лет воспитателем, он перешел на службу во флот, в 1815, 1817 и 1824 годах плавал в Голландию, Францию и Испанию, с 1819 года состоял помощником директора Балтийских маяков. В 1823 году он становится начальником Морского музея, занимается историей русского флота.

В Северное общество Н. Бестужев был принят Рылеевым в 1824 году, а с 1825 года он уже входит в думу общества. Принадлежа к наиболее революционно настроенной группе «северян», которые, подобно Пестелю, настаивали на расширении прав народного представительства и на освобождении крестьян с землею, он вместе с братом Александром был одним из главных помощников Рылеева накануне восстания.

14 декабря Бестужев привел на площадь Морской гвардейский экипаж, хотя уже несколько лет состоял при Адмиралтейском департаменте и к практической морской службе отношения не имел. On был одним из немногих декабристов, проявивших стойкость во время следствия: очень сдержанно отвечал на вопросы, признавая только то, что было известно Следственному комитету, умалчивая о делах тайного общества и почти не называя фамилий.

О смелости ответов его на допросах вспоминают многие мемуаристы. И.Д. Якушкин писал: «В глазах высочайшей власти главная виновность Николая Бестужева состояла в том, что он очень смело говорил перед членами комиссии и очень смело действовал, когда его привели во дворец». На допросах он сжато изобразил тяжелое состояние России. Уже и первом показании он сообщает: «Видя расстройство финансов, упадок торговли и доверенности купечества, совершенную ничтожность способов наших в земледелии, а более всего беззаконность судов, приводило сердца наши в трепет».

Передают слова Николая I после первого допроса, что Николай Бестужев - умнейший человек среди заговорщиков. Титулом «умнейшего человека» через полтора года царь наградит и Пушкина, и обоим «умнейшим» он будет стоить дорого - Пушкин окажется под тайным надзором, а Н. Бестужев будет осужден особенно строго. Именно поведение его на допросах, по-видимому, повлияло на решение суда.

В «Списке лиц, кои по делу о тайных злоумышленных обществах предаются по высочайшему повелению Верховному уголовному суду», все осужденные были разделены на одиннадцать разрядов и одну внеразрядную группу. Николай Бестужев был отнесен ко II разряду, хотя материалы следствия не давали основания для столь высокого «чина».

Очевидно, судьи понимали действительную роль и значение старшего Бестужева в Северном обществе. «Второразрядники» осуждались Верховным уголовным судом к политической смерти, то есть «положить голову на плаху, а потом сослать вечно в каторжную работу».

Николай I внес в приговор ряд «видоизменений и смягчений» перемещением «преступников» из одного разряда в другой. Осужденным по второму и третьему разрядам вечная каторга заменялась двадцатилетней с лишением чинов и дворянства и последующей ссылкой на поселение. По случаю коронации Николая I срок каторги для второго разряда был снижен до 15 лет. Манифестом 1829 года он был снова уменьшен - до 10 лет, однако Николая и Михаила Бестужевых это снижение не коснулось, и они вышли на поселение только в июле 1839 года.

Рылеев перед восстанием назвал Михаила Бестужева «человеком дела». «Человеком дела» был и Николай Бестужев. «Людьми дела» братья Бестужевы остаются и в ссылке. В казематах Петровского завода Н. Бестужев пишет мемуары и повести, в которых пытается осмыслить уроки восстания. На поселении трудами братьев Бестужевых было положено основание историко-этнографического и естественно-научного познания и описания Сибири, они участвуют в просвещении местного населения, учат крестьянских ребят в Селенгинске, как бы памятуя завет Пестеля, писавшего о народах Сибири: «Да сделаются они нашими братьями и перестанут коснеть в жалостном их положении».

До декабрьского восстания Н. Бестужев активно участвовал в литературной жизни. Он писал романтические повести, путевые очерки («путешествия»), басни, стихотворения, в журналах появлялись его переводы - из Т. Мура, Байрона, Вальтер Скотта, Вашингтона Ирвинга, печатались научные статьи - по истории, физике, математике. Многие из его рукописей после разгрома восстания были уничтожены, но и напечатанного довольно, чтобы судить о высоком мастерстве и профессионализме во всех вопросах, которых он касался.

Все творчество Николая Бестужева органически связано с декабристским движением. Декабристская идеология распространялась в обществе через литературу. «Мнение правит миром», - утверждала передовая просветительская философия XVIII века. Воспитанники этой философии, декабристы верили в силу разума и считали необходимым и возможным воздействовать на «общее мнение». Связь политических идей с современной литературой сформулировал Александр Бестужев: «Воображение, недовольное сущностью, алчет вымыслов, и под политической печатью словесность кружится в обществе».

Особое внимание уделял литературе «Союз благоденствия» (1818-1821). Литературным центром «Союза благоденствия» (а затем Северного общества) было Вольное общество любителей российской словесности - литературный плацдарм декабристов, сыгравший значительную роль в подготовке декабристских кадров. В 1821 году Вольное общество приняло на себя функции распущенного «Союза благоденствия» по отрасли просвещения.

Именно в 1821 году Николай Бестужев входит в число членов общества и вскоре занимает в нем заметное место: с 1822 года он - член цензурного комитета (редакционной коллегии, по современным представлениям); в 1825 году - цензор прозы, то есть главный редактор всех прозаических произведений; одновременно его избирают кандидатом в помощники президента (президентом общества был Ф.Н. Глинка).

Литературная деятельность Н. Бестужева тесно связана с Вольным обществом - он неоднократно выступает в заседаниях с чтением своих литературных и исторических работ, его труды печатаются главным образом в журнале «Соревнователь просвещения и благотворения» - официальном органе Вольного общества.

Литературная программа общества уделяла особое внимание «описанию земель и нравов». «Соревнователь просвещения…» в 1818 году (№ 10) сообщал о своем намерении иметь среди прочих следующие разделы: «Описание земель и народов. Исторические отрывки и биографии знаменитых мужей. Ученые путешествия. Все любопытное по части наук и художеств».

Первые литературные опыты Н. Бестужева включают три раздела этой программы - путешествия, описание земель и народов, историю и «все любопытное по части наук и художеств». Его «путешествия» по внешней форме - типичные «путевые очерки», обычные для того времени «отчеты» путешественников о виденном в чужих странах, столь распространенные в литературе сентиментализма.

Под пером декабристов традиционный жанр «путешествий» перестраивался. Сентиментальные путешественники, по словам А. Бестужева, «вздыхали до обморока» и «роняли слезы на ландыше». Декабристы используют путешествие с целью изучения «великих деяний» народов, народной славы. Вместо праздного собирателя впечатлений в декабристской литературе «путешествий» появляется думающий, передовой человек своей эпохи, соединяющий в себе писателя и публициста.

Путешественник Бестужев - внимательный и вдумчивый наблюдатель социально-политической жизни и быта западноевропейских стран. Заграничные поездки были для него поучительным уроком, сыграли значительную роль в развитии его общественно-политического сознания. В показаниях Следственному комитету он писал: «Бытность моя в Голландии 1815 года, в продолжении пяти месяцев, когда там установилось конституционное правление, дала мне первое понятие о пользе законов и прав гражданских. После того двукратное посещение Франции, вояж в Англию и Испанию утвердили сей образ мыслей».

Бестужев пристально вглядывается в жизнь незнакомой страны, его интересует все - образ жизни и быт, архитектура и одежда, промыслы и ремесла, народные увеселения и музеи. В просветительских трактатах Голландия традиционно служила примером трудолюбия. «В самом деле, - писал Рейналь, - не должно ли ожидать патриотических чувствований от такого народа, который может сказать себе: я сделал плодоносною сию, мною обитаемую землю. Я украсил, образовал ее! Волны сего грозного моря, которое покрывало поля наши, сокрушаются о преграды, мною поставленные…»

Трудолюбие голландцев с их «патриотическими чувствами» сближает и Н. Бестужев. Его внимание привлекает «деятельная» жизнь голландцев, их усилия «победить природу». В грандиозных плотинах, в отвоеванной у моря земле он видит вещественное выражение общественной деятельности свободных людей.

Впервые столкнувшись с республиканским образом правления, он уделяет ему особое внимание. Экскурс в историю Голландии, взгляд на ее современное экономическое и политическое состояние - все подчинено одной сквозной мысли: только при республиканском строе может страна процветать. Голландцы, по его словам, «показали свету, к чему способно человечество и до какой степени может вознестися дух людей свободных».

Эпитеты, которые сопутствуют слову «республика» («свободная», «гордая»), свидетельствуют о глубоком и заинтересованном сочувствии к представительному образу правления. Представление о конституционном строе стало для него живым и конкретным. За текстом рассказа о процветающей республике в сознании Бестужева стояла крепостническая Россия с ее бесправным населением, деспотическими начальниками, палочным режимом в армии. Проповедь незыблемости законов и права народа на управление своей страной объективно направлялась против российского самодержавия.

Другой путевой очерк «Гибралтар» написан в пору, когда по всей Европе прокатилась волна революционных движений, а сам Бестужев, уже член тайного общества, готовился к свершению революции в России.

Авторская позиция «путешественника» определена в начале очерка. Он предупреждает читателя, что на этот раз тот не найдет в его очерке подробных описаний быта и образа жизни этого города-крепости: «Не хочу входить в подробности, что за городом есть сад, где стоит несколько бюстов, напоминающих англичанам великих людей и их деяния; что в городе есть две библиотеки, одна для гарнизона, другая для купечества; что есть плохой театр, где изрядные певицы, приехавшие из Лиссабона, сердятся вместе со слушателями на дурную музыку; не стану говорить о том, что на этом голом камне местами, в ущелинах есть садики и деревья; что жители воду пьют дождевую, а свежую привозят туда на ослах из Испании, что говядину им продает по контракту мароккский владелец - все это вещь обыкновенная…»

Центральное место в очерке занимает борьба испанских инсургентов за независимость, протекающая за степами города. Очерк наполнен приметами народного возмущения: «смятение» в городе, «песни вольности», расстрел инсургентов, наконец, участь укрывшихся в Гибралтаре испанских конституционных министров - все это изображено с горячим сочувствием к республиканцам. «Записки о Голландии» были демонстрацией тех возможностей, которые несет стране республиканский строй. В «Гибралтаре» Бестужев выводит образы уже не былых борцов за свободу, а революционеров-современников. В сознание современников вводится романтическая фигура борца за свободу и клеймится политическое предательство.

Особое место в творчестве Н. Бестужева занимает морская тема. Не случайно посмертный сборник его избранных сочинений называется «Рассказы и повести старого моряка». Не только сам Н. Бестужев был моряком и историографом русского флота, но вся семья Бестужевых была по преимуществу связана с морем. Флотским офицером (до отставки после ранения) был отец А.Ф. Бестужев, во флоте служил брат Петр, моряком (до перехода в гвардию) был и Михаил. Причастность к флоту несомненно способствовала формированию революционных настроений в семье Бестужевых.

Гибельная картина постепенного упадка и разложения русского флота в «Александрову пору», которую историки флота считают «самой мрачной эпохой в его истории», оскорбляла патриотические чувства и вела мыслящих офицеров к необходимости изменить порядок вещей, то есть к необходимости изменения существующего строя.

Вот как рассказывает о своем вступлении в тайное общество Михаил Бестужев: «Видя воочию совершавшееся разрушение нашего флота под управлением французского министра (маркиза де Траверсе), а потом немецкого (Антона Васильевича Моллера) и будучи лично оскорблен вопиющею несправедливостью в деле проекта К.П. Торсона о преобразовании флота, я невольно проникся чувством омерзения к морской службе и, заглушив мою страсть к морю, искал случая сокрыть свою голову где бы то ни было. Брат Александр <..> предложил мне перейти на службу в гвардию, объяснив мне, что мое присутствие в полках гвардии, может быть, будет полезно для нашего дела - я согласился».

В тайном обществе было много моряков, в том числе выдающихся морских офицеров, составлявших, по выражению Д.И. Завалишина, «лучшую надежду русского флота». Это и Бестужевы, и их друг Торсон, сам Завалишин, Михаил Кюхельбекер, братья Беляевы и др.

B очерке «Об удовольствиях на море» Бестужев погружает читателя в атмосферу единомыслия и единодушия, которая царит в офицерской среде на корабле: «Воспитанные в одном месте, как бы дети одной матери, с… одинаким образом мыслей, общество офицеров морской службы отличается тою дружескою связью, тем чистосердечным прямодушием, каких не могут представить другие общества, составленные из людей, с разных сторон пришедших».

Морская жизнь, преисполненная опасностей, когда жизнь каждого и всех может зависеть от действий и поступков одного и всех вместе, представлена как идеальные условия для воспитания характера и чувств вступающего в жизнь человека. На море человек привыкает видеть опасность «без боязни и хладнокровно», с первых шагов он становится причастным к «соревнованию службы и товарищества». «Соревнование службы и товарищества» привело впоследствии Морской гвардейский экипаж на Сенатскую площадь.

Человек перед лицом стихии - основная коллизия морских повестей и очерков Бестужева. Его повествования о событиях на море, будь то романтическая повесть («Путешествие на катере», 1831), описание истинного происшествия («Известие о разбившемся российском бриге Фальке…») или лирический монолог влюбленного в море романтика («Толбухинский маяк») - обязательно включают описание бури.

В экстремальных условиях проверяются деловые и нравственные качества человека, проходит его испытание на выносливость, находчивость, бесстрашие. Бриг «Фальк» терпит крушение из-за профессиональной непригодности одного из членов экипажа. Герой «Толбухинского маяка» выходит победителем из схватки с морской стихией потому, что его «твердая рука управляет кормилом» и «искусство избегает ударов и предохраняет от потопления». Но и в самой смерти моряков на бриге «Фальк» Бестужев подчеркивает высокие нравственные качества моряков. Один из двух оставшихся в живых членов экипажа был спасен матросами, которые, замерзая, накрыли его своими телами.

Убежденность в доверии солдат и матросов, в их самоотверженности и способности к самопожертвованию утвердила будущих декабристов в возможности свершения военной революции. А.П. Арбузов показывал на следствии, что был уверен в возможности поднять Морской экипаж, потому что знал «любовь и доверенность» к себе матросов.

После роковой даты 14 декабря декабризм не прекратил свое существование как общественно-литературное движение. На каторге и на поселении писатели-декабристы продолжают разрабатывать замыслы, которые до восстания были отодвинуты текущей службой и революционной деятельностью. В Сибири начался новый этап и в творчестве Н. Бестужева.

Здесь были задуманы и частично написаны воспоминания о 14 декабря, ряд художественных произведений, также вызванных к жизни трагическими событиями восстания. И мемуарная проза, и психологическая повесть, по сути дела, раскрывают одну тему - пути, которые вели участников восстания на площадь, а затем в «каторжные норы» - их мировоззрение, их чаяния и надежды.

Мы не знаем хронологической последовательности, в которой «Рассказы и повести старого моряка» (та их часть, которая была написана в Сибири) выходили из-под пера Бестужева, но через все его сибирское творчество можно провести единую сюжетно-психологическую линию - этические принципы и мировоззрение передового человека своего времени, путь нравственного и социального становления личности будущего декабриста, его мироощущение в период подготовки революции и в самый момент восстания.

В своей прозе Н. Бестужев пытался осмыслить, обобщить уроки восстания. Прежде всего это относится к мемуарам. Мемуары декабристов донесли до нас их революционную программу, свежесть переживаний и настроений, с которыми их авторы готовились к революционным действиям, донесли бытовые детали, слова, живые диалоги, реплики.

Мемуарная проза Н. А. Бестужева, имевшего острый и точный глаз живописца, особенно примечательна. Его широко известные «Воспоминания о Рылееве» и коротенький отрывок «14 декабря 1825 года» мыслились им как часть более обширных воспоминаний о декабрьских событиях. Замысел остался незаконченным - об этом мы знаем из воспоминаний Михаила Бестужева, об этом с тоской говорил и сам Николай Бестужев перед смертью.

Воспоминания Николая Бестужева равным образом принадлежат прозе мемуарной и художественной, в ней, как позднее в «Былом и думах» А.И. Герцена, действительно бывшее соединяется с художественным обобщением. М.К. Азадовский писал, что в «Воспоминаниях о Рылееве» образ руководителя Северного общества показан через призму романтической повести.

Бестужев развертывает повествование «в речах и диалогах, пересыпая литературными цитатами, портретными зарисовками, жанровыми сценами, сопровождая эпиграфом». Образ революционера-трибуна подается в романтической стилевой окраске - он восторжен и чувствителен, глаза его «сверкают», «лицо горит» и он «рыдает» и т. д., хотя мы знаем, что Рылеев был крайне сдержан накануне восстания.

«Воспоминания о Рылееве» завершают заложенные в программе Союза благоденствия «биографии великих мужей», доводя эти биографии до 14 декабря 1825 года.

Отрывок, условно названный «14 декабря 1825 года», в такой же степени сочетает автобиографические и беллетристические элементы, как и жизнеописание Рылеева (как и повесть «Шлиссельбургская станция»). Чтобы убедиться в этом, достаточно сравнить рассказ Бестужева о его пребывании в доме неизвестного благодетеля 14 декабря 1825 года с версией этого же эпизода в мемуарах Михаила Бестужева.

По версии Михаила Бестужева, брата укрывают единомышленники - отец и два сына. Николай Бестужев вводит в свой рассказ конфликтную ситуацию: отец сочувствует «делу» на площади, сын - усердный слуга нового императора. Реальный факт (убежище в незнакомом доме) дополняется характерной для дня 14 декабря ситуацией, когда перед каждым гражданином стала проблема выбора, когда общество распалось на два лагеря: сочувствующих и ненавидящих. Биографический факт получает, таким образом, силу художественного обобщения.

В своей мемуарной прозе Н. Бестужев, сохраняя автобиографическую основу, затушевывает подлинные лица и события литературными деталями, вымыслом. В автобиографической повести вымышленное повествование отражает его собственные переживания. Но творчество Бестужева не является пассивной регистрацией его жизненных коллизий. Он создает обобщающий образ декабристского положительного героя. «Шлиссельбургскую станцию», как и другие повести Бестужева, написанные в тюрьмах и на населении, можно назвать автобиографической декабристской повестью.

«Шлиссельбургская станция» имеет подзаголовок «истинное происшествие». Связанность с некоторыми личными моментами нарочито подчеркнута в изложении (упоминание о своем семействе, о морской службе, об очерке «Об удовольствиях на море» и т. д.). Поэтому на первый взгляд Н. Бестужев касается частного случая - отвечает на вопрос «дам» (жен декабристов), почему он остался холостяком (о происхождении замысла повести существует свидетельство Михаила Бестужева). Незадолго до восстания на этот же сюжет Бестужевым был написан рассказ «Трактирная лестница». И «Трактирная лестница» и «Шлиссельбургская станция» навеяны отношениями с женщиной, любовь к которой Н. Бестужев пронес через всю жизнь.

Оба рассказа имеют одну и ту же автобиографическую основу, в обоих высвечивается талант Бестужева - мастера психологической повести, но одна и та же коллизия призвана раскрывать различные социальные характеры.

В «Трактирной лестнице» глубоко и тонко передаются переживания человека, который любил в молодости женщину, бывшую чужой женой, и который из-за этого в старости остался без собственной семьи. Бестужев углубляется в психологию человека, преданного своей единственной любви и пожертвовавшего для нее счастьем.

В «Шлиссельбургской станции» его собственная судьба сливается с судьбой его политических единомышленников. Сюжет отказа от личного счастья служит теперь для выражения сурового самоотречения человека, избравшего путь профессионального революционера. Это моральное credo декабриста четко выражено в самом эпиграфе к повести:

«Одна голова не бедна,
А и бедна - так одна».

Человек, восставший на самодержавие, жертвует своей свободой и потому не имеет морального права обрекать на страдание любимую женщину, которую ожидает разлука с мужем, отцом ее детей. Проблема личного счастья революционера не была выражением мнения одного Бестужева, не была им придумана. Ее ставила перед пленами тайного общества сама жизнь, она была подкреплена реальными примерами.

Известно, что некоторые члены ранних тайных обществ (М.Ф. Орлов, П.И. Колошин, В.П. Зубков, И.Н. Горсткин) связывали свой отказ от дальнейшей революционной деятельности с женитьбой и семейной жизнью. Е. Оболенский показывал на следствии, что «все члены сии женаты, а потому принадлежат обществу единственно по прежним связям». Самый пример жен декабристов, последовавших в Сибирь за мужьями, их героическая, но полная лишений жизнь утверждали Бестужева в правильности его ответа на поставленный вопрос.

Над ним задумывались и русские революционеры следующего поколения. Исследователь справедливо отмечает, что Н.Г. Чернышевский в романе «Что делать?», написанном в Петропавловской крепости, «поставил ту же самую проблему («мне надобно отказаться от всякого счастья») в связи с характеристикой социально-психологического облика «особенного человека» Рахметова.

Маленький рассказ «Похороны» вводит в серию рассказов Бестужева о современниках мотив несостоявшегося декабриста. В рассказе звучит социально-обличительная тема. Человек, на похороны которого приходит повествователь, в юности не был чужд «благородных порывов». Это, переведенное в прозаический регистр, выражение из пушкинского послания «К Чаадаеву» свидетельствует, что покойный был не просто «другом детства» рассказчика, а до известной поры и единомышленником. «Но вскоре, - объясняет рассказчик, - различная участь наша, оставившая меня на той же ступени, где я стоял, и призвавшая его в круг большого света, разочаровала меня».

Покойный «друг» - антипод героя «Шлиссельбургской станции». Автобиографические детали заставляли угадывать в герое «Шлиссельбургской станции» самого Бестужева, с его дальнейшей судьбой человека, прошедшего через восстание, которого не сломили каторга и ссылка и который, пожертвовав личным счастьем, остался творческим «деятелем» и в «каторжных норах».

«Друг» рассказчика был «окружен милым семейством, женою и детьми, посреди блестящего круга знакомых», но, по сути дела, он был живым мертвецом, потому что перестал быть самим собою. «Благородные порывы» исчезли, «развлечения и обязанности и все, что называется жизнию большого света», переменили его. Простосердечная острота» уступила место «иронии, которой наружность носила на себе печать строжайшего приличия», а вместо «ясного и нелицеприятного изложения» появилось «двусмысленное мнение, от которого он готов был отпереться каждую минуту».

В «Похоронах» Бестужев - обличитель душевной пустоты и лицемерия «большого света, где приличие должно замещать все ощущения сердца и где наружный признак оных кладет печать смешного на каждого несчастливца, который будет столько слаб, что даст заметить свое внутреннее движение».

Рассказ «Похороны» написан в 1823 году, его можно признать «одним из первых - по времени - прозаических произведений, в которых обличаются фальшь и душевная пустота аристократических кругов». В это время не были написаны еще антисветские повести В.Ф. Одоевского и Александра Бестужева. Не был написан и «Рославлев» Пушкина, где «светская чернь» показана с таким же публицистическим запалом, как и в рассказе Бестужева.

С размышлениями о судьбах и характерах поколения, вступившего в жизнь в канун Отечественной войны, связана и повесть «Русский в Париже 1814 года».

«Мы были дети 1812 года», - кратко и глубоко определил отношение декабристов к Отечественной войне 1812 года Матвей Муравьев. 1812 год стал поворотным моментом их политической жизни. Сам Н. Бестужев не был в Париже - его военная судьба сложилась иначе, и повесть построена на парижских впечатлениях товарищей по каторге, и в первую очередь Н.И. Лорера.

Момент вхождения русских войск в столицу Франции, реалии, лица, происшествия, запомнившиеся Лореру народные сцены - все это передано Бестужевым с мемуарной точностью. Историк и очеркист проявилась тут в полной мере. Герою повести Глинскому переданы и некоторые черты характера и биографии Лорера.

В Глинском мы видим апологетическое изображение передовой русской интеллигенции, из рядов которой образовался основной костяк деятелей тайных обществ. Он умен, образован, покоряет душевным благородством и запасом чистых нравственных сил.

В центре сюжета любовные переживания Глинского и молодой француженки графини де Серваль. С большим знанием человеческой души Бестужев проводит своих героев через многочисленные препятствия: здесь и психологический барьер, разделяющий две нации - победителей и побежденных, и неловкие обстоятельства, в которые попадает Глинский в незнакомой стране, и недавнее вдовство графили, ее желание сохранить верность погибшему на войне мужу, и ее невольное соперничество с кузиной, и взаимная неуверенность влюбленных в чувствах друг друга.

Стремление раскрыть тончайшие нюансы любовных и нравственных колебаний героев, их внутренних притяжений и отталкиваний приводит к некоторым длиннотам в повествовании, а образ Глинского на первый взгляд кажется излишне идеализированным. Но разве не были будущие декабристы наделены всеми теми качествами, которыми обладает герой повести? Разве не были присущи эти качества самому Николаю Бестужеву? Герцен называл декабристов «богатырями, кованными из чистой стали с головы до ног».

Бестужев сочувствует переживаниям героя, оправдывает поведение героини и приводит роман влюбленных к благополучному концу, потому что их связывают простые, искренние человеческие чувства. Воззрения Бестужева на любовь и отношения между женщиной и мужчиной определились в юности. Среди его бумаг сохранилась тетрадка под-заглавием «Естественное право», которую он вел в 1814 году. Одна глава специально посвящена проблеме брака и взаимоотношениям мужчины и женщины. Бестужев требовал от мужа и жены «взаимной чистоты одного к другому» и отвергал браки «не по любви», а «по соглашению». Браки «по соглашению» или «по расчету» он называл «привилегированным распутством».

Патриотическая тенденция повести подчеркнута заглавием «Русский в Париже 1814 года». Оно как бы напоминает, что момент вхождения русской армии в Париж - кульминация российского патриотизма. Кроме того, Глинский всем своим поведением призван показать истинное лицо русского человека и тем самым разуверить «в предубеждении, которое вообще все французы имели против русских».

Основная сюжетная коллизия повести - душевная близость русского офицера, героя 1812 года, и вдовы врага России, французского полковника - дает некоторые основания для воссоздания обстоятельств, определивших возникновение замысла и развитие сюжета. Повесть писалась в Петровском заводе (то есть не ранее 1831 года). В том же 1831 году вышел роман М.Н. Загоскина «Рославлев». Здесь мы находим ситуацию, зеркально повторяющую основную сюжетную линию повести Бестужева.

Невеста русского офицера Рославлева Полина любит французского офицера графа Сенекура, с которым познакомилась в Париже еще до войны. Когда Сенекур попадает в плен, Полина выходит за него замуж и следует за мужем после того, как французские войска освобождают его из плена. Сенекур погибает; покинутая всеми Полина также гибнет на чужбине.

Героиня Загоскина - слабая, лишенная чувства патриотизма женщина. Ее любовь к Сенекуру подается в романе как измена родине, а гибель - как заслуженная кара за вероломство. Она окружена всеобщим презрением, французы отвергают ее, она лишается даже любви мужа. «Да, сударыня, - говорит он ей. - Мы погибли. Русские торжествуют, но извините! Я имел глупость забыть на минуту, что вы русская».

Роман Загоскина был стимулом для полемической повести Пушкина «Рославлев». Подъем национального самосознания в дни Отечественной войны предстает у Загоскина в казенно-патриотическом освещении. Это и побудило Пушкина дать свой вариант сюжета. Повесть Пушкин не закончил, но уже в начале ее он повторяет основной сюжетный ход романа Загоскина, сближая Полину с Сенекуром.

Это сближение не мешает героине оставаться подлинной патриоткой. В Сенекуре ее привлекает «знание дела и беспристрастие» - то есть ум и человеческое достоинство. Каждый из них - патриот своего отечества, и истинный патриотизм француза пушкинская Полина ценит выше ложного, квасного патриотизма русских бар. Реакционному патриотизму Загоскина Пушкин противопоставил свой широкий и подлинно демократический патриотизм.

Не исключено, что повесть Бестужева, как и пушкинский «Рославлев», была своеобразной полемикой с Загоскиным. Декабристы получали из России все литературные новинки, и нашумевший роман об Отечественной войне не мог их обойти.

Бестужев ставит рядом с Глинским не просто француженку, не просто светскую даму, для которой поражение Наполеона и реставрация монархии могли быть событиями желанными. Графиня де Серваль - вдова адъютанта Наполеона, бонапартиста, вполне разделяющая убеждения своего мужа. Люди «света» с восторгом встречают союзников и всячески выказывают преданность императору Александру. Графиня же перед приходом союзных войск покидает Париж и негодует, когда с Вандомской колонны стаскивают статую Наполеона.

Она не произносит патриотических тирад, как пушкинская Полина, не декларирует своих мнений, но ее память о муже, участие к раненому солдату, который служил под его началом, отчужденность от светских бесед - все показывает незаурядную натуру, достойную жену храброго полковника.

Ее духовный облик, чистота и нравственная красота раскрываются и через образ преданного ей Дюбуа. Нравственный поединок между ним и Глинским особенно значителен в повести. Любовная коллизия несомненно затрудняла решение проблемы патриотизма, а именно эта проблема выделена как основная уже в заглавий повести. Образ Дюбуа и призван раскрыть, что же понимает Бестужев под истинным патриотизмом.

И здесь мы находим точки соприкосновения в повестях Бестужева и Пушкина. Пушкин иронически пишет о космополитах и поклонниках всего французского, которые с началом войны высыпали из табакерок французский табак, сожгли по десятку французских брошюр, заменили лафит кислыми щами и «закаялись говорить по-французски».

«Большому свету» в России Пушкин противопоставляет Полину; «большому свету» в Париже Бестужев противопоставляет Дюбуа. Парижская знать с радостью встречает приход союзников в надежде на возвращение Бурбонов - Дюбуа встречает союзные войска не поклонами, а с оружием в руках. Он не скрывает своего нежелания общаться с победителями, но ему присуще рыцарское уважение к достойному противнику, и в Глинском его покоряет не только ум и обаяние, но и такое же умение ценить неустрашимость и воинские доблести в своих неприятелях.

Дюбуа не скрывает от Глинского своих убеждений, и именно это вызывает ответную симпатию собеседника. Из текста романа ясно, что Дюбуа примет участие в знаменитых «Ста днях» Наполеона, и француз-бонапартист приближает к разгадке своей тайны полюбившегося ему русского офицера. «Со временем вам не нужно будет объяснений», - говорит он Глинскому на вопрос о «своей тайне».

В образах Дюбуа и Глинского Бестужев сталкивает двух истинных патриотов родины, и между этими патриотами - врагами на поле боя - больше духовной близости, чем между каждым из них и людьми «большого общества», как в России, так и во Франции. Так еще раз в творчестве Бестужева появляется антисветская тема.

Конечно, Бестужев не мог знать о замысле Пушкина. Первый отрывок из повести Пушкина появился только в № 3 журнала «Современник» за 1836 год, когда работа над «Русским в Париже» была в основном закончена, но совпадение общих тенденций этих повестей знаменательно - оно еще раз демонстрирует, как одни и те же мысли владели первым поэтом России и его «друзьями, братьями, товарищами» в «каторжных норах». Знаменательно и то, что обе повести писались в 1831 году, когда не утихло еще польское восстание и когда казалось, что Россия стоит перед опасностью новой военной угрозы с Запада.

«Русский в Париже 1814 года» - одно из последних дошедших до нас художественных произведений Н. Бестужева. В Сибири им была написана большая краеведческая статья «Гусиное озеро» - первое естественнонаучное и этнографическое описание Бурятии, ее хозяйства и экономики, фауны и флоры, народных обычаев и обрядов. В этом очерке вновь сказалась многосторонняя одаренность Бестужева - беллетриста, этнографа и экономиста.

Многие из своих замыслов Бестужев не смог и не успел осуществить, некоторые его художественные произведения были навсегда утрачены во время обысков, которым периодически подвергались ссыльные декабристы. Но и в дошедшем до нас его литературном наследии мы видим талантливого писателя, оставившего в своих очерках, повестях и рассказах образ передового человека своего времени, раскрытого с психологической глубиной и точностью.

Н. Бестужева можно поставить в ряд зачинателей психологического метода в русской литературе. Анализ сложных нравственных коллизий в их связи с долгом человека перед обществом обнаруживает генетическую связь его рассказов и повестей с творчеством А.И. Герцена, Н.Г. Чернышевского, Л.Н. Толстого.

Умер Николай Александрович Бестужев в 1855 году в тяжелые для России дни Севастопольской обороны.

Михаил Бестужев вспоминал: «Успехи и неудачи севастопольской осады его интересовали в высочайшей степени. В продолжении семнадцати долгих ночей его предсмертных страданий я сам, истомленный усталостию, едва понимая, что он мне говорил почти в бреду, - должен был употреблять все свои силы, чтобы успокоить его касательно бедной погибающей России. В промежутки страшной борьбы его железной, крепкой натуры со смертию он меня спрашивал:

- Скажи, нет ли чего утешительного?»

Так до конца своих дней Николай Бестужев оставался гражданином и патриотом. Высокий нравственный строй личности писателя-декабриста проходит и через все его творчество.

3

Николай Александрович Бестужев

Ни одна декабристская семья не внесла такого значительного вклада в развитие русской науки и культуры, как семья Бестужевых. "Нас было пятеро братьев, - писал Михаил Александрович Бестужев в 1869 г.- И все пятеро погибли в водовороте 14 декабря". Но это написано по истечении десятилетий. А вот что писал через несколько дней после восстания на Сенатской площади Федор Петрович Литке, известный полярный исследователь, впоследствии один из основателей Русского географического общества и президент Петербургской Академии наук:

"Заговорщики уже открыты, и, боже великий, кого мы видим между ними. Не обольется ли сердце твое, любезный Фердинанд, прочтя имя Бестужева, этого единственного человека, красы флота, гордости и надежды своего семейства, идола, общества, моего 15-летнего друга? Прочтя имена трех его братьев, прочтя имя Корниловича, анахорета, жившего только для наук?"

Были сосланы на каторгу Николай, Александр, Михаил и Петр Бестужевы. Позже та же участь постигла Павла, который не был членом тайного общества, но на его столике в артиллерийском училище была найдена "Полярная звезда". И хотя книга принадлежала не ему, Павел с гордостью заявил, что он брат своих братьев. За это год просидел в Бобруйской крепости, а затем был переведен в крепость на Кавказе.

В необъятной теме "Декабристы и русская культура" особое место занимает беспримерная деятельность "на пользу наук и искусств" Николая Александровича Бестужева. Он писал повести и рассказы, опубликовал "Опыт истории Российского флота" и большое число географических работ. Обширный список его трудов, приводимый в конце книги, открывается статьей об электрических явлениях в атмосфере и завершается монографией "Гусиное озеро". И это закономерно, ибо прежде всего он считал себя географом и физиком, а затем уже историком, литератором, художником.

Н.А. Бестужев родился 13 апреля 1791 г. Отец, Александр Федосеевич Бестужев, правитель канцелярии Академии художеств, "был человек образованный, преданный душою науке, просвещению и службе Родине". "Любя науку во всех ее разветвлениях, - вспоминал об отце Михаил Бестужев, - он тщательно и со знанием дела занимался собиранием полной, систематически расположенной коллекции минералов нашей обширной Руси, самоцветных граненых камней, камей, редкостей по всем частям искусств и художеств; приобретал картины столичных художников, эстампы граверов, модели пушек, крепостей и знаменитых архитектурных зданий, и без преувеличения можно было сказать, что дом наш был богатым музеем в миниатюре".

В доме Бестужевых бывали художники, писатели, натуралисты, в том числе знаменитый естествоиспытатель академик Николай Яковлевич Озерецковский, совершивший путешествия по Беломорью и Лапландии, создавший серию трудов о географических и физических исследованиях академических экспедиций. Его капитальный труд "Начальные основания естественной истории" явился крупным вкладом в науки о Земле.

Братья Бестужевы, часто присутствуя на беседах отца с учеными и художниками, "невольно бессознательно всасывали всеми порами" любовь к наукам, искусству, просвещению. В большой библиотеке отца было множество географических сочинений, которые особенно привлекали внимание детей.

Наиболее близок к отцу был Николай Бестужев. Именно отец развил в сыне любовь к географии, физике, математике. По свидетельству сестры декабриста Елены Александровны Бестужевой, А.Ф. Бестужев дал прочитать старшему сыну сочинение М.В. Ломоносова "Рассуждение о большой точности морского пути". А вскоре он с отцом посетил Кронштадт, где впервые увидел морское судно.

"Никто, - писал впоследствии Николай Бестужев, - не вообразит того впечатления, которое производит огромный корабль, плавающий па воде, вооруженный громадою пушек в несколько этажей, снабженный мачтами, превосходящими высочайшие деревья, перепутанный множеством веревок, из коих каждая имеет название и назначение, обвешанный парусами, невидными, когда подобраны, и ужасными величиною, когда корабль взмахнет ими, как крыльями, и полетит бороться с ветрами и волнами".

В 10 лет Николая Бестужева определили в Морской кадетский корпус. Сильное впечатление на него произвели лекции почетного члена Академии наук П.Я. Гамалеи, автора многотомных трудов, "ожививших самые сухие науки красноречивым слогом". "Будучи почти создан им, - рассказывал Николай Бестужев о влиянии на него ученого, - получа от него любовь к науке ... я со своим выпуском был его последним учеником".

В письме к своему другу М.Ф. Рейнеке он подчеркивал, что учился у многих учителей, но ни один из них не мог сравниться с Гамалеей в ясности изложения "в таких сухих науках, как навигация, астрономия и высшая теория морского искусства".

Николай Бестужев показал на выпускных экзаменах столь блестящие познания в науках, что был определен для продолжения образования в Парижскую политехническую школу. "Начало 1810 года, однако, открыло загадываемые впредь намерения Наполеона, и наше отправление не состоялось", - писал впоследствии Николай Бестужев.

В Морском кадетском корпусе судьба свела его с будущим полярным исследователем, офицером русского флота Константином Петровичем Торсоном и замечательным мореведом Михаилом Францевичем Рейнеке. (Правда, с последним он познакомился уже по окончании корпуса, в котором был оставлен воспитателем.)

Летом 1812 г. Николай получил предложение капитан-лейтенанта Д.В. Макарова принять участие в плавании к берегам Русской Америки. По словам Михаила, он был "готов пуститься в далекие страны и предавался радужным мечтапиям, готовясь к кругосветному странствию". Вероятно, именно тогда он пережил те чувства, о которых позже рассказал в статье "Об удовольствиях на море".

"Послужит ли нам счастье обрести неизвестные страны? - писал Николай Бестужев. - Как изъяснить прелесть нового, неиспытанного чувствования при виде особенной земли, при вдохновении неведомого бальзамического воздуха, при виде незнаемых трав, необыкновенных цветов и плодов, которых краски вовсе незнакомы нашим взорам, вкус не может быть выражен никакими словами и сравнениями. Сколько новых истин открывается, какие наблюдения пополняют познания наши о человеке и природе с открытием земель и людей нового света! Не высока ли степень назначения мореходца, который соединяет рассеянные по всему миру звенья цепи человечества!"

Однако Макаров, пригласивший Николая Бестужева в число офицеров его корабля, поссорился с директорами Российско-Американской компании и был отстранен от руководства кругосветной экспедицией. К Бестужеву, покинувшему Морской кадетский корпус, обратился командир брига "Рюрик" Отто Евстафьевич Коцебу. Они встретились в Кронштадте, и Коцебу пригласил Бестужева сопутствовать ему в предстоящем вояже, а затем послал ему письмо, в котором повторял свое приглашение.

"Милостивый государь Отто Августович! - отвечал Бестужев лейтенанту Коцебу. - Получа Ваше письмо, спешу охотно подтвердить данное мною слово служить с Вами на бриге "Рюрике" и, вручая Вам судьбу мою, поздравить как Вас, так и себя со счастливым началом преднамереваемого. Я признаюсь, что весьма нетерпеливо ожидал Вашего о том извещения и теперь совершенно начинаю предаваться моей радости, что буду в состоянии вырваться из сего бездействия, меня удручающего, и что сим случаем буду в состоянии стать на вид по дороге службы. Одно желание остается у меня то, чтобы оправдать хорошее мнение моих начальников и службою своею заплатить за выбор из среды многих моих товарищей".

Неизвестно, что помешало Бестужеву принять участие в предстоящем плавании, хотя он продолжал проявлять интерес к проблеме Северо-Восточного прохода до декабрьских событий 1825 г.

В 1815 г. Бестужев совершил первое плавание в Голландию, чтобы помочь русским войскам в устройстве переправ через большие реки. Но русская армия уже находилась в Париже. Голландия произвела глубокое впечатление на Бестужева: "Вместо топких болот, вместо городов, висящих на сваях над морем, как я заключал из неясных описаний Голландии, увидел море, висящее над землею, увидел корабли, плавающие выше домов, тучные пажити, чистые и красивые городки, прекрасных мужчин и прекрасных женщин".

Будущий декабрист взялся за изучение истории этой страны, при этом особый интерес проявив к периоду республиканского правления и к борьбе голландцев за независимость против испанского владычества. Он с восхищением писал о буржуазной революции XVI в., когда "голландцы показали свету, к чему способно человечество и до какой степени может вознестися дух людей свободных".

Когда русские моряки покидали Роттердам, их провожал почти весь город. "Русские привязали к себе всех жителей",- отмечал Бестужев. Действительно, прошагав от сожженной Москвы до Парижа, они принесли голландцам освобождение от наполеоновской тирании.

В "Записках о Голландии 1815 года" автор "обнаружил талант этнографа-наблюдателя".

В 1817 г. Бестужев снова отправился в плавание, на этот раз к берегам Франции. Его сопровождал брат Михаил Александрович, только что окончивший Морской кадетский корпус. Каких-либо записей об этом путешествии, принадлежащих перу Николая Александровича, до нашего времени не дошло. М.А. Бестужев неоднократно подчеркивал, что рейс из Кронштадта в Кале и обратно в Россию "лил обильною струею благотворную влагу для роста семян либерализма". Семена свободолюбия во время пребывания во Франции "быстро пошли в рост и охватили своими корнями все ощущения души и сердца".

В 1818 г. Н.А. Бестужев вступил в масонскую ложу "Избранного Михаила", которая организационно была связана с Союзом благоденствия и к которой принадлежали Г.С. Батеньков, Ф.Н. Глинка и Ф.Ф. Шуберт, оказавший немалые услуги русской географии. Вскоре Николай Бестужев стал членом Вольного общества учреждения училищ по методе взаимного обучения, ставившего своей целью распространение образования в народе.

Затем судьба привела его в Ученую республику, где он подружился с А.А. Никольским, впоследствии много сделавшим для того, чтобы труды декабриста о Забайкалье, написанные в годы селенгинской ссылки, увидели свет. Под редакцией Никольского вышло 9 из 13 частей "Записок, издаваемых Адмиралтейским департаментом", которые состояли в основном из статей географического характера. Никольский в течение многих лет посылал Бестужеву в Селенгинск письма и книги от его товарищей - Ф.П. Врангеля, Ф.П. Литке, М.Ф. Рейнеке, П.Ф. Анжу и др.

Вскоре Бестужев был назначен помощником директора маяков Балтийского моря Л.В. Спафарьева. Будущего декабриста больше всего привлекало исследование морских островов Финского залива, которые, по его словам, в это время даже для моряков являлись загадочными землями. Ему удалось осмотреть лишь Готланд да некоторые прибрежные районы Финского залива.

Затем Бестужев был прикомандирован к Адмиралтейскому департаменту. По предложению адмирала Г.А. Сарычева 27 марта 1822 г. ему было поручено "составление выписок из морских журналов, касающихся до Российского флота". Бестужева давно влекла история мореплавания.

"Прежде мореплавания, - писал он, - самая даже мысль не смела нестись далее столпов Геркулесовых и всякий раз смиренно ложилась к их подножию; ныне всякое новое изобретение, мысль, чувствование, понятие обтекают кругом целый свет, сообщаются, усваиваются и получают права гражданства везде, куда только ветры могут занести отважного человека. Теперь посредством мореплавания повсюду настлан широкий мост благодетельному просвещению, нет более препон для сообщений человеков".

Эта мысль нашла дальнейшее развитие в "Опыте истории Российского флота", над которым Бестужев напряженно работал в 1822-1825 гг. Во Введении к этому труду он рассматривал начало мореходства на Руси, плавания древних к стенам Царьграда, по Черному и Каспийскому морям, походы в Поморье и на Печору. Более подробно он останавливался на русском торговом мореплавании XVII в., которое развивалось только на Каспии и в Белом море.

"Море сие, - писал он о Каспийском море,- простирается в длину от севера на юг на 1000, а по наибольшей стороне на 400 верст и, принимая в себя многие реки, не имеет ни соединения с другими морями, ни других истоков и составляет доныне загадку для естествоиспытателей, недоумевающих, куда сбывает вода, обильно приносимая величайшими в свете реками". Вопрос о колебаниях уровня Каспия и в дальнейшем будет привлекать внимание декабриста.

Гораздо подробнее охарактеризовано Белое море. Бестужев считал его безопасным для мореплавания, "кроме простирающейся от севера на юг мели у западного берега от мыса Святого до Орлова и несколько южнее сего последнего, до реки Поноя". Это замечание было справедливо только в отношении промысловых судов, что касается военных кораблей, то их в плавании по Белому морю подстерегали немалые опасности.

В период работы Бестужева над "Опытом истории Российского флота" предпринимались шаги по дальнейшему исследованию мелей Белого моря, но эти попытки были малоуспешны. Лишь в 1827-1832 гг. другу Бестужева, лейтенанту Рейнеке, удалось завершить промер глубин в Белом море и создать атлас, который целое столетие служил надежным навигационным пособием.

Кратко описав портовые города Колу и Архангельск, охарактеризовав состояние торговли на севере в XVII в., он отмечал, что северные моря издавна известны россиянам и что английские путешественники, искавшие Северный морской путь в Индию, еще в середине XVI в. встречали десятки поморских судов. Николай Бестужев подробно останавливался на великих русских географических открытиях в Сибири и на севере.

Рассказав о плавании Федота Алексеева и Семена Дежнева из Колымы вокруг Чукотского полуострова в Тихий океан, он поддерживал точку зрения академика Г. Миллера, что "ни прежде, ни после Дежнева никто из путешественников не был столько счастлив, чтобы обойти Северным океаном около Чукотского носа в Восточный океан". По мнению декабриста, "причина успеха его путешествия была случайная или теплота лета отдалила от берегов лед, заперший с тех пор навсегда проход, отделяющий Азию от Америки".

Возможно, истоки подобных суждений Бестужева лежали в изучении русских карт, где нередко за мысом Шелагским к северу проводилась прямая линия с надписью: "Вечные льды". Но, что более вероятно, здесь сыграли роль сообщения руководителя экспедиции к Северному полюсу М.Н. Васильева. Его суда летом 1820 и 1821 гг. к западу и северо-востоку от Берингова пролива встретили непроходимые льды и не смогли пробиться ни по направлению к реке Колыме, ни в сторону Атлантического океана, хотя проникли на север дальше, чем это удалось Дж. Куку.

Плавание Дежнева Бестужев оценивал как выдающееся географическое открытие, благодаря которому русским стали известны Ледовитое море в северная часть Восточного (Тихого) океана. Декабрист был убежден, что имя этого морехода "останется незабвенным в летописи открытий". Дальше Бестужев рассказывал о путешествиях Михаила Стадухина, Василия Пояркова и о плаваниях по Ледовитому морю и Восточному океану.

Интерес представляет раздел о русских лесах, простиравшихся от Балтики до Тихого океана. Бестужев описывал границы их распространения на север и юг, оценивал пригодность их для кораблестроения и отмечал их постепенное исчезновение. "За триста лет перед сим Россия покрыта была лесами, особенно северная ее часть; остатки истребленных лесов в средний и южной служат свидетельством, что и сии части были лесисты. Но скотоводство южных народов, истреблявших леса для удобнейших пастбищ, и земледельчество жителей средней части России, считавших до времени Петра I за полезное высекать и выжигать рощи для пашен и сенокосов, оставили нам только печальные памятники обширных лесов на обнаженных долинах, на коих очень чувствителен недостаток сего благодетельного произведения природы".

Впоследствии, в ссылке, Бестужев будет более подробно изучать вопрос о влиянии лесов на климат. Но и это попутно сделанное наблюдение весьма важно. Оно свидетельствует о необычайной широте научных интересов Бестужева в области географии. 28 июля 1822 г. Бестужев читал на заседании Адмиралтейского департамента вступление к "Запискам о Русском флоте". Департамент рекомендовал напечатать его "в каком-либо периодическом издании". В 1823-1825 гг. были заслушаны и одобрены новые главы "Исторических записок" Н.А. Бестужева, посвященные деятельности флота в начале XVIII в.

Летом 1824 г. Бестужев участвовал в плавании на фрегате "Проворный", где выступал в качестве историка, вахтенного офицера и дипломата. Отрывки из путевого журнала декабриста увидели свет в восьмой части "Записок, издаваемых Адмиралтейским департаментом" в 1825 г. В том же году "Плавание фрегата "Проворный"" вышло отдельной книгой с приложением трех карт.

Этот труд декабриста содержит множество записей о состоянии погоды и моря, заметки, относящиеся к мореходным наукам, в том числе к географии, сведения о маяках на протяжении всего маршрута плавания из Кронштадта в Гибралтар и обратно в Кронштадт, об устройстве портов, о морском телеграфе, музеях морской истории, ботанических садах и разных достопримечательностях. Круг интересов Бестужева чрезвычайно широк.

В Копенгагене он прежде всего посещает обсерваторию, затем встречается с директором Гидрографического депо и датских маяков контр-адмиралом Левернером. Этот "76 летний старец с живостью 19-летнего юноши" восхищает декабриста своей ученостью, и прежде всего обширными сведениями по картографии. Его собрание карт и книг по географии моря поражает Бестужева своим изумительным выбором, в особенности "строгой точностью и верностью".

Фрегат "Проворный" во время плавания в Каттегате был застигнут свежим ветром. Налетевший шквал разорвал один из парусов (грот), который спешно был отвязан и заменен новым. Шесть дней шторм трепал корабль в проливах. Лишь 3 июля 1824 г. "наконец выбрались в Немецкое море". Положение усугублялось тем, что в продолжение этого времени стояла туманная погода, которая "не позволяла взять ни одной обсервации".

Кратко рассказал декабрист о пребывании во французском порту Бресте. "Сей рейд, - писал он, - закрыт кругом, подобно Свеаборгскому; вид города, построенного амфитеатром, великолепен и чрезвычайно украшается старинным замком, служившим дворцом славной Анне Бретанской. Одна башня, сказывают, восходит построением своим до времен Юлия Цезаря. Теперь она выкрашена белою краскою, чтоб стоящий перед нею телеграф был виднее, а из апартаментов Анны Бретанской сделаны казармы".

С глубокой теплотой Бестужев писал о приморских жителях Бретани, назвав их "наилучшими мореходцами". Живя на скалистых берегах бурного моря с его опасными подводными и надводными камнями и в опасной близости от еще "более опаснейших соседей", бретонцы, по словам декабриста, приобрели удивительные способности к отважным плаваниям на своих судах, на которых они во время последней войны на виду у англичан смело пробирались между прибрежными скалами и мелями. "Бретонцы искренни, добродушны, гостеприимны и имеют все добрые качества, свойственные северным народам". Эти замечания об отличиях этнического типа бретонцев высоко оценивают советские этнографы.

Более подробно Николай Бестужев останавливается на описании Атлантического побережья Франции и климатических особенностей Бретании. "Вся Нормандия, Бретань и прочие провинции до самой Испании окружены скалами и подводными каменьями,- отмечал декабрист. - Берега, опоясывающие сии провинции, состоят из высоких известковых, меловых или гранитных утесов. Внутрь земли почва очень плодоносна. Бретань в особенности славится чрезвычайно крупною клубникою, вывезенною из Хили. Климат Бретани дурен, дождлив и туманен, только и перемены дождя о солнцем часты. Причиною сему положение провинции при [Английском] канале, куда собираются все туманы и дожди, идущие из Атлантического океана в наши моря".

Бестужев положил на карту берега в окрестностях Бреста, его рейд и выходы из канала и Атлантического океана. Эта карта увидела свет в 1825 г. и стала одним из свидетельств неустанных трудов декабриста на поприще географии.

Не менее интересны гидрографические заметки Бестужева о Гибралтаре, вход в который открылся мореплавателям 5 августа 1824 г. Прежде чем войти в пролив, моряки спустились к берегам Африки до мыса Спартель и города Танжер. "Африканские горы дики и суровы, - писал Николай Бестужев,- густая атмосфера давит их, опоясывает облаками и закрывает вдали какою-то фиолетового полосою".

Прилежащие к Гибралтару берега Африки были нанесены декабристом на карту, которая отличается высокой точностью. По его словам, вход в пролив, имеющий ширину от 14 до 20 верст, не составляет большого труда для парусных судов, поскольку изрядные глубины позволяют приближаться на недальнее расстояние к его берегам. Кораблям предпочтительнее держаться Африканского берега, потому что у противоположного, Европейского берега, начиная от мыса Трафальгар и до города Тарифы, имеются весьма опасные подводные камни и банки.

В середине Гибралтарского пролива, соединяющего Средиземное море с Атлантическим океаном, по утверждению декабриста, всегда наблюдалось сильное течение, направленное с запада на восток. По его мнению, вызвано оно было приливами и отливами в Атлантическом океане, которые направлены в проливе в сторону Средиземного моря.

"В замену сего течения,- продолжал Бестужев, - около обоих берегов есть по два на каждой стороне, так что одно всегда идет с приливом, другое обратно и при отливе так же. Черты, отделяющие сии течения от среднего и каждое между собою, очень заметны на поверхности воды. Независимо от среднего течения есть еще другое в некоторой глубине от горизонта воды, направление которого всегда идет к западу. Прилив идет в Средиземное море до Малаги, где делается вовсе неприметен".

Бестужев охарактеризовал климат Гибралтара, невыносимо жаркий при холодных ночах и обильных росах. Лето продолжалось около 10 месяцев. Иногда в течение этого периода не выпадало ни одного дождя, и тогда все высыхало и сгорало. Лучшее время года здесь - зима: дни становились прохладнее, засуха сменялась перемежающимися дождями, растения и деревья оживали, земля покрывалась зеленью, воздух становился свежим и живительным, а водоемы наполнялись водой (большую часть года воду доставляют на ослах из Испании).

Вместе с тем Бестужев отмечал, что климат в Гибралтаре вообще здоровый. Исключение составляют лишь периоды, когда дуют восточные ветры и "приносят с собою жаркую, удушливую и сырую погоду, которая, расслабляя человека, причиняет простуды, головные боли и другие припадки". "Говорят,- продолжал декабрист,- будто бы при этом ветре ничего не должно запасать впрок, разливать вина, солить мясо и проч., иначе все будет вскорости испорчено".

Очерк о Гибралтаре интересен не только с научной точки зрения. Многие его страницы посвящены подвигам "конституционных испанцев" в их неравной схватке с французскими войсками. Эти социальные мотивы усилены, обострены и звучат как призыв к борьбе за свободу. Раздел книги о пребывании фрегата "Проворный" в Гибралтаре был напечатан Николаем Бестужевым в знаменитой "Полярной звезде", которую издавал его брат Александр совместно с Рылеевым.

После четырехдневного отдыха в Гибралтаре фрегат "Проворный" снова вышел на просторы Атлантического океана. 6 августа моряки уже находились в Плимуте. Здесь их пять дней держали в карантине, но и затем английские власти не разрешили морякам сойти на берег. "Не имея права съезжать с фрегата, - писал Николай Бестужев,- нельзя ничего сказать о Плимуте". Декабрист вынужден был ограничиться лишь съемкой Плимутского рейда, карту которого он опубликовал в 1825 г.

Фрегат "Проворный" взял курс на Кронштадт, куда прибыл днем 17 сентября.

В продолжение всего плавания на судне установилась атмосфера откровенного обмена мыслями о современном состоянии и будущем Отечества. Многие офицеры разделяли свободолюбивые убеждения Бестужева. Не случайно более половины команды было привлечено к следствию по делу восстания на Сенатской площади, в том числе Епафродит Мусин-Пушкин, Василий Шпейер, Михаил Бодиско, Александр Беляев, Петр Миллер, Дмитрий Лермантов.

Вернувшись в Петербург, Бестужев активно включился в деятельность Северного общества. Вместе с тем декабрист успешно занимался и делами морской службы. Его путевые записки о плавании на фрегате "Проворный" были тепло встречены в Петербурге.

Как видно из переписки Ф.Ф. Беллинсгаузена с начальником Морского штаба, в январе 1825 г. адмирал Сарычев предложил Адмиралтейскому департаменту избрать в почетные члены Николая Бестужева. "Отличные его дарования, познания в науках и словесности, а равно полезные труды по морской части известны всем членам департамента и делают его по всей справедливости заслуживающим чести принадлежать к сословию нашему, - писал Сарычев. Таковой знак внимания нашего к сему достойному офицеру усугубит в нем ревность к оказанию дальнейших успехов па поприще службы и занятий ученых".

Это предложение Адмиралтейский департамент "принял с удовольствием", и Ф.Ф. Беллинсгаузен 27 января 1825 г. обратился с просьбой к начальнику Морского штаба А.В. Моллеру дать согласие на баллотирование Бестужева в почетные члены. Через три дня согласие было получено.

30 января 1825 г. Бестужев был единогласно избран членом государственного Адмиралтейского департамента - коллегиального учреждения морского ведомства,- который ведал ученой деятельностью флота, в том числе подготовкой и снаряжением экспедиций, гидрографическими работами на морях, заведовал учебными заведениями, музеями, библиотеками, обсерваториями, издавал карты и сочинения по морской части. В "Записках" этого департамента впервые увидела свет и часть трудов декабриста.

Так Бестужев стал членом учреждения, чрезвычайно много сделавшего для развития русской географии. Его членами в то время были Сарычев, Головнин, Крузенштерн, Беллинсгаузен, Рикорд, Литке.

Единогласное избрание Бестужева в почетные члены Адмиралтейского департамента явилось признанием его заслуг как географа, историка, гидрографа и литератора. Современники называли его "созвездием талантов", "красой и гордостью флота". По словам сестры Елены Александровны, его любило пол-Петербурга. За семь лет, с 1818 по 1825 г., он опубликовал свыше 25 работ по различным отраслям наук и художеств (многие рукописи были уничтожены после разгрома восстания на Сенатской площади).

В середине 1825 г. Бестужев был определен директором музея при Адмиралтейском департаменте. "Тут,- писал о брате Михаил Бестужев,- открылось обширнейшее поприще для его умственной и технической деятельности". Архив и модели музея находились в хаотическом состоянии. Ему ничего не оставалось, как привести в порядок сваленные в кучу, покрытые пылью документы.

По свидетельству М.Ю. Барановской, Николай Бестужев "пополнил виды новооткрытых и освоенных русскими моряками земель, систематизировал по группам вывезенные оттуда уникальные предметы и составил указатель музея с кратким, но ясным описанием земель и сконцентрированных в музее экспонатов".

Наряду с историческими исследованиями в научных интересах Бестужева одно из первых мест принадлежало географии и физике Земли. Со времени плавания в Голландию его увлекала метеорология, особенно электрические явления в атмосфере. Но по-настоящему эти проблемы стали занимать декабриста в годы ссылки. Напомним, что Бестужев, будучи последовательным сторонником республиканского правления в России, принимал участие в разработке плана восстания 14 декабря 1825 г. В этот великий день Бестужев проявил мужество и отвагу, приведя на Сенатскую площадь гвардейцев.

По его словам, он сделал все, чтобы его расстреляли. Верховный суд приговорил Бестужева к "политической смерти", иными словами, к "положению головы на плаху", а затем к ссылке на каторжные работы. Эта же мера наказания, предусмотренная для "государственных преступников второго разряда", была определена и его брату, Михаилу Александровичу.

11 июля 1826 г. Николай I проявил "высочайшую милость" для "внеразрядников" - Пестеля, Рылеева, Каховского, Сергея Муравьева-Апостола, Михаила Бестужева-Рюмина - колесование было заменено виселицей, а смертная казнь осужденных по первому разряду заменялась вечной каторгой. Вечная каторга узникам второго разряда была ограничена 20 годами. Лишь в отношении Бестужевых приговор верховного суда Николаем I был оставлен в силе. Они ссылались на каторжные работы навечно.

13 июля 1826 г. на Кронштадтском рейде на борту корабля "Князь Владимир" с Н.А. Бестужева сорвали офицерский мундир, сломали над головой шпагу и вместе с одеждой бросили в море. Более года Бестужевых держали сначала в Петропавловской, а затем в Шлиссельбургской крепости. В конце сентября 1827 г. они были отправлены в Читу, куда их "водворили" 13 декабря 1827 г.

В Читинском остроге начинается деятельность Н.А. Бестужева по созданию художественной портретной галереи своих товарищей по заточению. Он принимает участие в занятиях "казематной академии", выступая с лекциями по истории Российского флота. Декабристы (Лорер, Розен, Басаргин) называют Бестужева гениальным человеком, необыкновенно одаренным изобретателем, мастером с золотыми руками.

Высокий авторитет и необычайно широкий круг интересов Николая Бестужева в литературе и искусстве, политике и механике, естествознании и истории не могли не оказать влияние на занятие декабристов в Чите и в особенности в Петровском заводе, где обсуждались новости не только политики, но и науки. И Читу и Петровский завод декабристы называли чудесной школой и основой своего "умственного и духовного воспитания" (Оболенский, Беляев).

В первое время, по словам М.А. Бестужева, в Читинском остроге "читать было нечего, кроме "Московского телеграфа" и "Русского инвалида", которые давал комендант под большим секретом". Но постепенно через своих родственников и жен, последовавших за мужьями в Сибирь, узники получили все представлявшие интерес издания, выходившие в России и за границей.

В Петровском заводе составилась обширная библиотека, в которой было около "полумиллиона книг" (Завалишин) и "большое число географических карт и атласов" (Якушкин). По словам Николая Бестужева, в годы заточения он не испытывал недостатка в духовной пище. "Живучи в каземате, в обществе,- писал он в 1851 г. своему другу И.И. Свиязеву, - мы складывались понемногу, а выписывали много, много журналов, и между ними много ученых, как русских, так и иностранных, между прочим, и Академические записки". Бестужев признавался впоследствии, что во всех журналах и газетах прежде всего искал "новости по части наук" и все свое "время посвящал наукам, опытам, наблюдениям".

Безусловно, наука в годы каторги занимала главное место в жизни декабриста. "Область наук невозбранима никому, - писал он брату Павлу,- можно отнять у меня все, кроме того, что приобретено наукою, и первейшее и живейшее мое удовольствие состояло в том, чтобы всегда следовать за наукою".

Еще в Чите Н.А. Бестужев начал работать над более простым, точным и дешевым хронометром, столь необходимым для определения местоположения корабля в море. В Петровском заводе, в казематах которого сначала не было окон, а затем "дали света на грош", он в светлое время суток продолжал заниматься изготовлением часов. Вечерами при тусклом свете свечи, по словам М.А. Бестужева, его брат читал новые книги и журналы, а ночью писал статьи о свободе торговли и промышленности, о температуре земного шара. Изучение климатических особенностей сначала Читы, а затем Петровского завода было наиболее доступной областью ученых занятий узников.

В письмах Н.А. Бестужева, отправленных им иэ каземата, содержатся заметки метеорологического характера. "У нас также осень была длинна, - сообщал декабрист 29 января 1837 г. из Петропавловского завода брату Павлу, жаловавшемуся на продолжительность петербургской осени, - хотя вообще здешняя метеорология совершенно противоположна вашей: когда у вас тепло - у нас жестокие морозы; а если во всей Европе зимы холодны, у нас на вершинах Гималаев все удивляются тому, что стужа не восходит выше 300".

Из дальнейшего текста этого письма становится очевидным, что декабристы для метеорологических наблюдений располагали не только термометрами, но и барометрами. "Не подивись,- продолжал Н.А. Бестужев, - что мы считаем себя жителями гималайскими: Тибетский хребет со своими Гималаями, Давалашри и другими еще высочайшими горами есть отец наших Яблонных, Становых и других хребтов, и мы если живем не на самой высокой точке Азиатского материка, по крайней мере близко к оной. По приближенным вычислениям нашим, по неверным барометрам, которые приехали из России попорченными, наша высота над морем около 1 1/2 версты; суди же, в каком разреженном воздухе существуем мы, несмотря на то что окружены болотами, или, лучше сказать, в физическом отношении они еще больше увеличивают разреженность воздуха".

В переписке декабриста содержится немало оригинальных мыслей о влиянии рельефа местности на климат, об электрических явлениях в атмосфере. "Электричество,- писал декабрист 29 января 1837 г. брату Павлу, - здесь так сильно, что зимою нельзя ни до чего дотронуться, чтобы не выскочила искра; шуба твоя блещет, когда ты ее снимаешь; волосы сыплют искры и становятся дыбом, если чесать их гребенкою; дверь, крашенная масляною краской, светится, если проведешь по ней быстро рукою, и это напряженное состояние атмосферы вредно всем, имеющим слабые нервы. Не только все наши дамы (жены. - В.П.) страждут, но даже многие здешние уроженцы жалуются на непрестанное расстройство нервов. Сверх того, почва, почти составленная из железных руд, составляет для нас как бы "лейденскую банку", в которой мы живем".

Это - первое в истории метеорологических наблюдений замечание об особенностях электрического состояния атмосферы в Забайкалье, совпадающих в общих чертах с темп, которые наблюдаются в паше время на внутриконтинептальных антарктических станциях. Интересно оно также тем, что декабрист чрезвычайно топко подметил то влияние, которое оказывают климатические условия на здоровье человека.

Символично, что самая первая известная научная статья декабриста относится к области метеорологии. Под названием "О электричестве в отношении к некоторым воздушным явлениям" она была опубликована в 1818 г. в журнале "Сын Отечества". По мнению П.А. Бестужева, ученые единодушны в том, что электричество участвует в атмосферных явлениях. Однако существующие мнения и теории весьма противоречивы и не могут быть признаны удовлетворительными.

Опираясь на проводимые им в течение нескольких лет наблюдения над электрическими явлениями в атмосфере, декабрист предпринимает попытку объяснить роль электричества в метеорологических явлениях. Он считал, что над земной поверхностью находится "электрическая атмосфера, которая существует около всякого наэлектризованного тела". Состояние этой "электрической атмосферы" влияет на образование облаков и тумана. При этом Бестужев отмечал, что солнце принимает "великое участие" в возбуждении атмосферного электричества, и, в частности, выпадение росы он объяснял как "падение паров при ослабевающем электричестве".

Проводя опыты с помощью сконструированной им машины, Бестужев приходил к выводу, что "электричество земное возбуждается от каковых-либо воздушных перемен". На это явление могут влиять различные причины: "Например, воздух, движущийся при умеренных ветрах, может производить электричество одного рода, раскаленный же солнечною теплотою учиняется сам проводником и тогда производит в земле электричество другого рода; низкие и болотистые места различно электризуются от сухих и песчаных, и так далее".

Николай Бестужев считал, что в изменениях количества электричества и в соотношениях электрических зарядов кроется главная причина атмосферных перемен, с этих позиций он и объяснял такие метеорологические явления, как дождь, снег, град, туман, гром, молния. На его взглядах сказалось стремление его современников-физиков видеть в электричестве универсальное явление, обусловливающее физические процессы, происходящие на Земле.

Следует подчеркнуть, что Бестужев не смотрел па предложенную им теорию как на истину в последней инстанции. "Не будучи сам глубоким ученым, - писал он, - могу легко ошибаться в мнениях моих; но со всем тем приглашаю господ испытателей природы повторить мои опыты и проверить их собственными, которые, если и докажут справедливость и ошибки в предлагаемом мною, то по крайней мере приведут к дальнейшим открытиям по сей части и усовершат то, что ждет еще усовершенствования".

Декабрист в годы каторги весьма внимательно следил за успехами в изучении атмосферного электричества. Это видно из его письма к брату Павлу, отправленного из Петровского завода в январе 1837 г.: "Мы теперь читаем по временам различные теории ученых, выведенные из метеорологических опытов о северном сиянии, о граде, грозе, дожде и проч., а я, бедный человек, еще в 1818 году в "Сыне Отечества", кажется в ноябре или декабре, поместил статью "О электричестве в отношении к воздушным явлениям", где моя теория, изложенная перечневым образом и с робостью первого опыта, удивительно как отвечает нынешним требованиям. Я не мог тогда доказывать и не смел этого сделать, но имел предчувствие, что магнитность, электричество, гальванизм и даже притягательная сила суть не что иное, как только явления одной и той же силы. Это я сказал, оканчивая статью,- и что же? Ныне все это доказано: даже думают, что притягательная сила есть мать всех "явлений..."

На протяжении многих лет Бестужев вновь и вновь возвращался к положениям своего первого метеорологического труда и отмечал, что все его выводы подтверждены современными исследованиями и предположения, сделанные за 30 лет, оправдываются. "Я сказал еще тогда, - писал Бестужев профессору Горного института И.И. Свиязеву, - что электричество, гальванизм, химизм, магнетизм суть развития одной и той же притягательной силы. Теперь, когда столько ученых во всех концах света, которые и не слыхивали о моей статье, написали в разных отрывках, статьях, сочинениях о результатах своих опытов, теперь никто не сомневается, что все эти силы суть одни и те же".

Далее Бестужев напоминал, что в той же статье он охарактеризовал природу северного сияния, над объяснением которой теперь хлопочут "новейшие физики". Действительно, в статье о значении электрических явлений в атмосферных процессах декабрист определил "полярные сияния как безмолвное излияние избыточествующего электричества", что соответствует современным научным представлениям.

Полярные сияния, как и электрические явления в атмосфере, оставались в центре естественнонаучных интересов декабриста в Сибири. Известно, что Бестужев считал необходимым организовать систематические наблюдения за полярными сияниями и просил содействия в этом вопросе Рейнеке. Ученый-моряк, оказавший важные услуги русской метеорологии созданием многих станций и обсерваторий на морях России, впоследствии включил предложения Бестужева в инструкции для наблюдений в морских портах.

На поселении в Селенгинске Бестужев пытался приступить к изучению взаимосвязи различных атмосферных явлений. Об этом свидетельствует приводимый ниже отрывок из неопубликованного письма декабриста от 2 августа 1851 г. к Свиязеву: "Природа очень проста в своих законах, и, кажется, этот закон один, но он проявляться может только в движении. Это немножко смело и темно, и пока не выражусь как-нибудь яснее, то я обращусь снова к электричеству просто.

Мои наблюдения над барометром и термометром, хотя плохие, хотя прерываемые почасту отлучками по хозяйству, например, я теперь еду на покос за 15 верст и пробуду не менее 2 недель и проч., но все-таки наблюдения эти ведут меня кое к каким ваключениям. Недалеко как две недели назад барометр спустился до 26 д. и у нас был страшный проливной дождь, который наделал много вреда".

Потоки воды, увлекая камни, песок и деревья, волнами катились в Селенгу. Затем давление упало еще на один дюйм, облака спустились до половины окрестных гор и неистово клубились. Следующим утром разразился необычайный ливень, который в течение получаса залил окрестности. Хотя дождь перестал, но давление продолжало падать и к полуночи достигло 25 дюймов и только затем стало повышаться.

Судя по этому письму, Бестужева занимали вопросы изучения взаимосвязи электрических явлений в атмосфере с температурой, давлением и влажностью воздуха. Он сожалел, что не имеет и не может изготовить инструменты для наблюдения за атмосферным электричеством. В том же письме, которое в значительной части посвящено метеорологическим наблюдениям декабриста, он неоднократно возвращался к мысли о необходимости систематического изучения атмосферного электричества.

"...Во всех метеорологических наблюдениях, какие мне удавалось видеть публикованными, - писал он Свиязеву, - есть все: и степень плотности воздуха по барометру, и термометрическое его состояние, и степень упругости паров, и склонение и наклонение магнитной стрелки, а главной, по-моему, причины всех атих явлений - электричество - вовсе не наблюдают".

В другом письме Свиязеву Бестужев отмечал, что с большим удовлетворением читал в "Петербургских ведомостях" о переговорах директора Главной физической обсерватории академика А.Я. Купфера с западноевропейскими метеорологами о единстве наблюдений. В то же время он был глубоко огорчен тем обстоятельством, что наблюдения за атмосферным электричеством еще не стали предметом систематического и тщательного изучения и что это важное явление регистрируют лишь отдельные частные обсерватории, а не государственные геофизические сети.

Выйдя в 1839 г. на поселение в Селенгинск, Бестужев продолжал изучать особенности климата Забайкалья. Он стал вести метеорологические наблюдения. И хотя журнал с его записями, по-видимому, не уцелел, до нас дошли интересные сведения о климате Селенгинска, которые он сообщал в письмах к родным.

13 сентября 1838 г. "Климат здесь здоровый и превосходный в сравнении с нашим Петровским и вашим Петербургом. Чистый горный воздух, очищаемый быстрою рекою, отсутствие болот и песчаная почва, которая неприятна в другом отношении (песчаными бурями.- В.П.), устраняют болезни. Мы до сих пор едим дыни и арбузы, выращенные на открытом воздухе. Дни у нас стоят жаркие до сего числа; ночи были такие же, если б прохлада реки без всякой сырости не умеряла их. Не подумай же, однако же, из этого описания, что я хочу представить Селенгинск земным раем..."

25 октября 1839 г. "Осень стоит у нас на диво. Вот уже ноябрь па носу, а я еще не прятал своего носа в теплую шубу; бесснежье еще более обманывает ощущение к холоду. Уже близ двух педель несет по реке шугу (по вашему сало), а она при полдневных оттепелях и не думает становиться. Некоторые протоки замерзли, ооразовались далекие забереги, и по ним я катаюсь на коньках и любуюсь через хрустале-видную поверхность льда, как под моими ногами играют на солнце мириады разноцветных рыбок".

15 ноября 1839 г. "Осень... здесь была необыкновенно хороша; и теперь выдаются дни очень хорошие, хотя холода восходят иногда до 25° и более".

20-21 мая 1840 г. "Ныне необыкновенная засуха с весны, до сих пор продолжаются [лесные] пожары, кончающиеся обыкновенно с обильными дождями. Сегодня мы были порадованы дождичком, который шел и не более часу, но все-таки помочил сколько-нибудь и поможет всходам хлеба и травы".

Селенгинск не походил па земной рай для земледельца. Николай Бестужев писал впоследствии в "Гусином озере", что характерной чертой климата Забайкалья являются частые засухи. Лишь весна 1852 г. "обещала нам хорошие урожаи". По его словам, "хлебы, травы взошли прекрасно, однако по 12-летней привычке природа до начала июня отказала нам в дождях, а потому все всходы выгорели".

Однако и последующие годы были неблагоприятными для земледельцев. "Не знаю, как у Вас, - писал Николай Бестужев Ивану Пущину 24 июня 1854 г., - а наше лето совершенно не похоже на лето. С марта началась весна; в апреле в тени бывало 22°, но с мая начались холода: 27-го был мороз 5°; 10 июня, в самое солнцестояние, пал иней и мороз в 1°; потом прошли проливные дожди, затопившие подвалы, погреба, смывшие все огороды и испортившие все дороги. Зато проглядывали теплые дни, знойные, как в Африке. Засухи были таковы, что кругом горели леса, и я должен был целую неделю жить между огнем и сильными ветрами, чтобы потушить пожар, грозивший истреблением всего нашего покоса и заимки, на нем стоящей, И теперь едва держу перо в обожженной руке".

Бестужев подметил, что частые лесные пожары и нерациональное истребление прежних дремучих лесов повлекли за собой уменьшение запасов вод, которые питали реки и ручьи. "Болота высохли,- писал он сестре Елене,- речки пересохли, источники иссякли". Все это привело к резкому изменению климатических условий, к частым засухам и связанным с ними недородам, хотя в прежние годы урожаи были почти баснословные.

Влияние метеорологических условий на урожай, на созревание трав стало предметом изучения Бестужева. (При этом преследовались не только научные, но и определенные практические интересы, так как Бестужев получил надел земли и его обработкой добывал средства к существованию.) Но еще раньше этими вопросами занялся его друг, участник Первой русской экспедиции к Южному полюсу Торсон.

Исследователи наших дней, располагающие обширными и многолетними метеорологическими данными, считают, что "первая половина лета в Забайкалье характеризуется малоблагоприятными климатическими условиями для развития сельскохозяйственных культур". Эту особенность климата Забайкалья одними из первых подметили Бестужев и Торсон. Более того, они первыми обратили внимание на незначительное количество осадков, особенно зимой, на большую сухость воздуха, на частые песчаные бури и заморозки.

Бестужев пытался выявить взаимосвязь сейсмических и гидрометеорологических явлений и, ведя собственный метеорологический журнал, отмечал поразительное согласие "убыли и прибыли воды" в реке Селенге с землетрясениями, которые часто наблюдались в окрестностях Селенгинска.

Декабрист следил за известиями о погоде в различных районах земного шара и пытался сравнить ее ход с ходом атмосферных процессов в Селенгинске. "С некоторой поры,- писал он брату Павлу 26 апреля 1844 г.,- здесь климат совершенно изменился, и не знаю, придет ли эта атмосферная революция в прежний порядок. Во всей Европе жалуются на перемену климата; где беспрестанные холода, где нет вовсе зимы, где дождь, где дождь и наводнение, а где засуха. У нас, где климат всегда в известную пору года был ровен, дуют беспрестанные жестокие ветры и вследствие того нескончаемая засуха".

Даже при той скудной информации о погоде, которая поступала в Селенгинск (газеты и журналы в ту пору доставлялись в Сибирь на почтовых тройках спустя несколько недель и даже месяцев после их выхода в свет), Бестужев отметил аномальные особенности атмосферных процессов в начале 40-х годов XIX в. Привлекали они внимание многих метеорологов, в том числе А.И. Воейкова.

Бестужев высоко оценивал успехи отечественной метеорологии, поэтому он приветствовал создание регулярной, постоянно действующей геофизической сети, издание ее наблюдений и основание Главной физической обсерватории как знаменательное событие в научной жизни России. Бестужев писал Свиязеву: "Есть труженики науки, которых имя приятно звучит в слухе каждого образованного человека: таковы имена Струве, Купфера, тем более что они наши русские ученые, у которых приезжают иностранцы учиться.

Заведование физической и магнитной обсерваторией, свод метеорологических наблюдений по всей России - труд огромный, труд неоценимый для науки и для человечества, которое добивается приподнять завесу, за которою природа хранит свои тайны. Живучи даже здесь, я знаю, каких хлопот стоит свод наблюдений от устроенных по всему пространству России магнитных обсерваторий..."

По мнению декабриста, в научных исследованиях, и в особенности в геофизических, следует умело сочетать анализ и синтез. Наблюдавшееся в науке увлечение только анализом явлений вело к "ложным умозаключениям". Следовало, по словам Бестужева, помнить, что "синтез оказал много услуг науке, указав путь, по которому она должна следовать". Он говорил о необходимости обобщения метеорологических наблюдений в целях разработки теоретических проблем и приложения их на пользу Отечества.

"Частные заметки, - продолжал декабрист, - как бы они ни были многочисленны, без синтеза не могут согласоваться, потому что не могут сами по себе относиться к необходимому закону как к общей связи всех явлений... Думаю, что время от времени надобно сгруплять опыты и приводить их в какую-нибудь синтетическую форму для дальнейших исследований". Бестужев понимал, что закономерности геофизических процессов могут быть выведены на основе исследования причинности и взаимосвязи природных явлений во всей их сложности и многообразии.

Рассмотренными метеорологическими изысканиями Бестужева не исчерпывается его вклад в русскую геофизику. Еще не найдены его тетради со статьями об атмосферном электричестве, написанными в годы каторги и ссылки, не установлено и местонахождение его метеорологического журнала...

В июле 1839 г. Н.А. и М.А. Бестужевы одними из последних покинули казематы Петровского завода. Местом своего поселения они избрали Селенгинск, где уже проживал их друг Торсон. Бестужевым выделили по 15 десятин земли в 15,5 версты от города, в живописной Зуевской пади. Вот как описывал местность Н.А. Бестужев: "... два хребта гор тянутся по обе стороны до самой Селенги, в вершине пади течет ручей, который бежал в прежние времена в Селенгу, но ныне, не добегая середины, исчезает под землею.

Кругом ключика растут тальниковые кусты, перемешанные красным смородником, который называют здесь кислицей. Выше в горы есть прекрасные места для прогулки: леса, наполненные шиповником и другими пахучими кустарниками, где брусника родится изобильно. Оттуда же [открывается] прекрасный вид на Гусиное озеро, которое протягивается верст на 40 в длину и верст на 20 в ширину".

Живя в Селенгинске, Бестужев мог отлучаться лишь на 15 верст. Чтобы выгнать овец на принадлежавший ему надел, декабристу следовало всякий раз обращаться за разрешением к петербургским жандармским властям. Нелепостей в его положении было много, но самая досадная состояла в том, что на поселении он больше всего страдал от недостатка пищи своему любознанию. "Впрочем, - писал он И.И. Свиязову,- к лишениям мне не привыкать стать, но то беда, что духовной пищи, к которой я привык, мне недостает".

Бестужевы выписывали вместе с соседями три журнала и две газеты, но этого было крайне мало, чтобы следить за успехами науки. Недостаток средств не позволял "иметь вполне" книги и журналы. "Сверх того,- писал он Свиязеву, - и голос мой не может быть слышен на таком отдаленном расстоянии и в таком положении".

Н.А. Бестужев изучал нравы и хозяйство бурят, вел метеорологические наблюдения и обследовал окрестности. Он проникал в чащобы и поднимался на возвышенности, куда заходили лишь смелые охотники. Делал это Бестужев с намерением выяснить различие или сходство здешних гор с горами вблизи Читы и Петровского завода, которые с разрешения казематного начальства ему удалось обследовать. Результаты своих первых географических изысканий он изложил в письме к брату Павлу:

"Странный характер имеют здесь все вообще горы: они округлены и засыпаны песком от подошвы до вершины. И этот песок произошел не от разрушения самих гор, но, видимо, нанесен водою; часто просеченные дороги на большой глубине обнажают взору бесконечные и параллельные слои песку, илу, хрящу, крупных обломков, голышей и часто в иловатых или песчаных слоях на больших глубинах обломки дерева.

Все носит на себе печать страшного водяного переворота: сильного и долгого течения вод, замывших первозданные горы и образовавших огромные песчаные сугробы со всеми признаками направления воды. Камень виден только на вершине гор да на таком месте, где крутизна не позволяла держаться песку. Я не могу теперь припомнить характера гор, виденных мною по ту сторону Байкала, но по сю сторону везде тот же песок от Байкала до Читы и, может быть, далее; так что Яблонный хребет, разделяющий Забайкалье на две половины, до самой вершины представляет то же явление, и оба ската его одинаковы".

Бестужев много раз говорит в своих письмах, что одно из любимых его занятий состоит в скитаниях по горам Забайкалья. Он обследовал Селенгу и реки Темник, Убукун, Загустай, изучал следы недавних землетрясений, тщательно осматривал в разломах горные породы. Особенно влекло Бестужева Гусиное озеро, которое простиралось в длину на 30, а в ширину на 15 верст и видом напоминало "половину луны". В июне 1852 г. в сопровождении проводника-бурята он предпринял обход Гусиного озера, на северном берегу которого никто, кроме кочующих бурят, не бывал.

Уже в первый же день дождь и гроза заставили путешественников искать пристанище в юрте бурята, с которым за чаем и рассказами засиделись до глубокой ночи. Утром Николай Бестужев добрался до северного берега Гусиного озера. Путь лежал сначала через обломки острых камней, затем через обширное болото, где увязали выше колена в грязи. Под вечер путешественники добрались до бурятского кочевья, где и остановились на ночлег. Буряты сначала пели песни, а затем рассказывали сказки. Николай Бестужев записал их и включил в состав своей монографии "Гусиное озеро".

Отсюда декабрист предпринял поход вверх по реке Ахур вместе с несколькими попутчиками, собиравшимися искать месторождения золота. Вот как описывал путь Бестужев: "Тайга, в которой нет никакой тропинки, густота сучьев, которые хлещут по глазам, а пожалуй, и проткнут насквозь, если зазеваешься; валежник, перегораживающий поминутно дорогу, кусты смородины, сквозь которые с трудом продирается лошадь, так что спелые ягоды прыщут во все стороны; болота, чрез которые нельзя проехать верхом, а надо отпустить одну лошадь, а то она увязнет и со всадником, а потом перебираться с кочки на кочку самому, погружаясь время от времени по пояс: вот путешествие по тайге. Прибавьте к этому, что на другой день нашего путешествия пошли дожди, так что на нас не было сухой нитки в продолжение пяти дней".

Пристанищем служили балаганы охотников на белок, сделанные из коры лиственниц. Они больше защищали от ветра, чем от дождей, но зато в них можно было всегда найти кусок сухого дерева, чтобы развести костер, обогреться и обсушиться.

На следующий день дождь продолжался. Поднимаясь к верховьям Ахура, шли почти все время болотами и только к вечеру поднялись на вершину горного хребта, откуда открылась великолепная картина. Бестужев увидел Селенгинские горы, покрытые снегом Тункинские гольцы, голубое пятно Байкала, Круго-морскую дорогу, охраняемую величественными вершинами, и множество других гор, над которыми гремела гроза и висели косые полосы далекого дождя.

Путешественники ночевали в кедровом лесу, где, по словам проводника, водились медведи. Однако звери не потревожили их, и они направились по реке Загустай к вершине ближайшей горы. Перевалив через нее, спустились по речке Убукун в долину. Отсюда Бестужев продолжал свое "кругоозерное путешествие" один. Речки вздулись от дождей. Гусиное озеро разлилось сильнее обычного. Опять пришлось брести по колено в воде и нередко увязать по пояс в грязи.

Вскоре Бестужев добрался до южного берега Гусиного озера, где увидел открытый пласт каменного угля. "Сожалею, - писал он, - что я не сведущ в минералогии и ботанике, а потому не могу описать Вам подробно почвы и растения. Со всем тем в общих чертах могу сказать, что оба берега, с прилежащими частями восточного и западного, каменисты; на южном берегу преобладает галька, круглая, окатанная водою; на северном - угловатый щебень, сносимый с гор весенними водами и дождями. Увалы как на той, так и на другой стороне состоят из переслоев глины, щебня мелкого и крупного, песчаника и местами валунов гранита, порфира и кварца".

Во время путешествия по южному берегу озера Бестужев снова встретился с бурятами, присутствовал на их праздниках, конных скачках, состязаниях борцов. Обо всем этом он затем блестяще рассказал в труде "Гусиное озеро".

По единодушному признанию этнографов, Бестужев дал "внимательное и детальное описание" различных занятий и быта бурят, в том числе устройства и убранства юрт, одежды и пищи, промыслов и ремесел, гаданий и игр, религиозных верований и нравственных понятий, свадебных обрядов и законов гостеприимства.

Кроме того, декабрист нарисовал "своего рода этническую карту Гусиного озера", перечислив места обитания нескольких бурятских родов. Характеризуя жизнь, быт, культуру и хозяйство бурят, Николай Бестужев выступал как гуманист, что было присуще всем представителям движения декабристов.

Монография "Гусиное озеро", являющаяся крупным вкладом декабриста в отечественное озероведение, интересна географическим очерком о юго-восточной части Забайкалья. В нем дано одно из первых в литературе описаний Селенгинских гор, окаймляющих с юго-востока Байкал, с вершинами, вечно покрытыми снегом. "Горы, - писал Николай Бестужев, - с обеих сторон нисходят к озеру увалами, нередко подходящими к самой воде; но странность этих увалов та, что они не принадлежат горам и не составляют их продолжения, а более походят на волны самой почвы и направляются почти везде перпендикулярно к длине озера".

Особенно подробно декабрист останавливался на выветривании горных пород, на пыльных бурях, которые поднимают северные ветры и несут на юг облака песка, засыпая им "мало-помалу склоны гор" и город Селенгинск, где "во многих домах есть по три забора, поставленных один над другим для защиты от вторжения неприятного гостя". Он обратил внимание на то, что горные системы имеют северо-восточные направления и что они в основном сложены гранитами. Он же обрисовал черты забайкальского ландшафта. Особенно его интересовали землетрясения и влияние сейсмических явлений на образование разломов.

Охарактеризовав такие реки Забайкалья, как Селенга, Темник, Загустай, Убукун, Бестужев отметил, что они питаются в основном за счет дождей, которые во второй период лета нередко вызывают наводнения. Он дал подробнейшее описание солонцов и соленых озер, считая их минеральными источниками лечебного свойства, что подтверждено современными исследованиями. Он же обратил внимание на наличие в окрестностях Гусиного озера полезных ископаемых.

Весьма подробно Бестужев проанализировал причины понижения и повышения уровня Гусиного озера, которые совпадали с подобными явлениями на Байкале. Он справедливо подмечал, что понижения уровня отдельных замкнутых водоемов имеют место и в других районах земного шара, в том числе во Франции, в Бразилии, Абиссинии. Особенно интересовало декабриста понижение уровня Каспийского моря, и он пытался вывести общие закономерности этого явления.

Монографию "Гусиное озеро" в целом следует рассматривать как опыт комплексного географического исследования, в котором дана характеристика рельефа и ландшафтов, рек и озер, флоры и фауны, климата и погоды, хозяйства и населения одного из районов Забайкалья. Весьма важно, что труд прорвался через полицейские и цензурные заграждения, увидев свет в одном из лучших научных журналов середины XIX в.- "Вестнике естественных наук". Кроме того, были опубликованы статьи декабриста о "сибирском экипаже" и о бурятском хозяйстве. Необходимо подчеркнуть, что это было предпринято в то время, когда существовал строжайший запрет на публикацию трудов "государственных преступников".

В то же время Бестужев конструировал дешевый хронометр, теоретические основы которого были изложены в сочинении "О часах", не увидевшем света. Судя по его письму к Свиязеву, ему удалось достигнуть точности, отличавшей английские инструменты, какими располагал друг его детства Ф.П. Литке во время кругосветного плавания на шлюпе "Сенявин" для проведения "маятниковых" (гравиметрических) измерений. "Мне бы можно было, - писал Бестужев,- помириться с моими часами, если английские, лучшего мастера, грешат так же, как и мои. Но тогда я войду в общую категорию. Зачем же переделывать то, что уже есть. Разве только потому, что мои проще и дешевле".

Эта высокая требовательность к себе проходит через все ученые изыскания Бестужева. В селенгинской ссылке он создал капитальный труд "Система Мира", который бесследно исчез, как затерялся его метеорологический журнал, а также письма к Рейнеке. Сохранились лишь копия одного письма от 8 мая 1852 г. и все письма Рейнеке к селенгинскому изгнаннику. Судя по ответам Рейнеке, письма Бестужева представляли собой научные трактаты по проблемам географии, климатологии, механики, приборостроения, гравиметрии. Их утрата является большой потерей для русского естествознания.

Бестужев не дожил до амнистии. Он умер 15 мая 1855 г. и похоронен в Селенгинске рядом со своим другом Торсоном. В лице Бестужева Россия потеряла видного исследователя, который "чуждался привилегий и известности и желал только пользы науке, а потому и человечеству". Его дела и труды останутся навсегда в памяти потомков как пример беззаветного служения своему Отечеству.

В. Пасецкий

4

Декабрист Николай Александрович Бестужев

С.Ф. Коваль

В какую бы страницу истории России мы не внесли имя Николая Александровича Бестужева - в историю культуры, историю освободительной мысли и революционного движения, в историю литературы и искусства, науки и техники, - оно всегда будет на своём месте. Причём всегда будет с той степенью одарённости и образованности, какая отличала его от остальных Бестужевых и всех его сверстников. В движении декабристов ему и всем Бестужевым уже с первого дня молвой определено было ведущее место - и до того ещё, как стали известны имена Рылеева, Пестеля и других руководителей движения. В нём, видимо, и была заключена роковая жертвенность пятерых братьев Бестужевых, не пощадившая и самого младшего, не бывшего ни членом общества, ни участником восстания. Достаточной оказалась юношеская гордость за свою фамилию, чтоб оказаться на год в Бобруйской крепости, а затем в Кавказском корпусе солдатом повторить судьбу своих братьев.

Старший из братьев Николай Александрович Бестужев, один "из самых лучших, самых энергичных участников великого заговора", как отозвался о нём А.И. Герцен, за длительные годы сибирского изгнания прибавил к своей известности как революционера, литератора и историографа Российского флота многие другие почётные титулы. И самым дорогим как для него, так и для нас было и остаётся начало воссоздания подлинной и полной истории движения декабристов, первыми страницами которой были воспоминания о Рылееве и 14 декабря 1825 г. с портретной галереей участников движения, написанной в Сибири.

Н. Бестужев занял достойное место в ряду учёных-естествоиспытателей и инженеров-изобретателей. С ранних лет ему выпала доля попечителя: сначала о братьях и сёстрах, потом о кадетах и, наконец, о друзьях-товарищах, своих соузниках по крепостям и казематам и по сибирскому поселению. Чтобы снабдить всех портретами его работы или кольцами из кандалов, подложенных золотом, нужны были не только силы, средства и время. Нужно было желание, которое исходило бы из твёрдого убеждения в необходимости и полезности выполняемой работы или из осознания её значимости в рамках "потаённого плана декабристов в Сибири", о существовании которого в литературе ведётся речь уже давно.

Н.А. Бестужев первым из декабристов справился со своей задачей по литературно-художественному и мемуарному блоку "потаённого плана". Вся остальная, "внеплановая", работа определялась индивидуально и в общий план не входила по конспиративным соображениям. Однако при всех трудностях поселенческой жизни Н. Бестужев успел ещё многое сделать для научного обоснования теории и практики декабризма. Венцом должен был, видимо, стать капитальный труд "Система мира", над которым он работал в продолжение 30 лет и который почти закончил к 1855 г. Возник он из многолетних размышлений над проблемами геофизики, особенно после выхода труда "Космос" А. Гумбольдта с комментариями переводчика астронома-академика Д.М. Перевощикова. С последним Н. Бестужев переписывался и делился мыслями по вопросу о внутренней теплоте земного шара. К сожалению, этот философский по своей основе трактат пока не обнаружен, если безвозвратно не потерян.

Все другие грани личности Н.А. Бестужева притенялись главными, хотя и они легко обнаруживались во внешности, речи, общей культуре, простоте общения, уважительном отношении к собеседнику и редкой любви к детям. Особенно отличал Н. Бестужева артистический дар чтеца и рассказчика, обворожительно действовавший на слушателей и покорявший аудиторию чистотой русской речи. Не случайно к Н. Бестужеву был постоянный интерес в российских общественных кругах, среди учёных, писателей, журналистов, предлагавших свои услуги в издании его трудов.

*  *  *

Николай Александрович Бестужев родился 13 апреля 1791 г. в Санкт-Петербурге в семье моряка-артиллериста Александра Федосеевича Бестужева, принадлежавшего к известному в России дворянскому роду Бестужевых-Рюминых. Записка о происхождении этого рода гласит: "Предок наш, по изустному преданию, выходец из Англии под именем Бест-Рума, в России был переименован в Бестужев-Рюма, впоследствии старшая линия называлась графом-канцлером Бестужевым-Рюминым, а младшая линия просто Бестужевым; в числе дворян С.-Петербургской губернии Лучского уезда..." К этой младшей линии и принадлежали три поколения просто Бестужевых: Фома, Федосей и Александр. Все они были мелкопоместными дворянами, служившими государю и отечеству и от службы получавшими средства к существованию. Так, за Александром Федосеевичем было всего два сельца с пятидесятью душами крепостных, не приносившие никакого дохода.

В 1779 г. Александр Федосеевич окончил Артиллерийско-инженерный корпус и был оставлен в корпусе преподавателем. Ему было только восемнадцать лет, но он проявил уже себя в деле усовершенствования корабельной артиллерии. Эта его страсть предопределила вскоре переход на службу в Главную артиллерию, сопряжённую с частыми морскими походами. В 1789-1790 гг. участвовал в сражениях со шведским флотом в Балтийском море, за отличие в которых произведён артиллерии капитаном. В 1790 г. был тяжело ранен. От угрозы неминуемого захоронения на дне морском спасла матросская любовь к своему командиру. Командир корабля удовлетворил просьбу матросов похоронить своего любимца на суше по христианскому обряду, а когда его перенесли с палубы на кубрик, обнаружилось что он жив.

Более года продолжалось его возвращение к жизни. Выхаживали Александра Федосеевича кроме родных дворовый мальчик-лакей Фёдор и знакомая 16-летняя девица Паша. У Александра Федосеевича родилось к ней глубокое чувство, приведшее к браку перед рождением сына Николая. Так возникла в 1791 г. новая семья Бестужевых - Александра Федосеевича и Прасковьи Михайловны, имевших по тому времени много детей, выращенных и воспитанных в самых передовых демократических традициях, чуждых всякой сословной ограниченности. За Еленой (1792) последовали двойняшки Мария и Ольга (1794), потом сыновья Александр (1797), Михаил (1800), Пётр (1804) и Павел (1808). Всей этой семье выпала нелёгкая доля испытаний и честь оставить свой заметный след в истории общественной мысли, науки, культуры и революционного движения.

В 1792 г. Александр Федосеевич приступил к преподавательской работе в Артиллерийско-инженерном кадетском корпусе, отдаваясь не только военным наукам, но и литературным занятиям. В частности, уже тогда он приступил к работе над трактатом "О воспитании". Работа эта увлекла его настолько, что в 1797 г. он вышел в отставку, чтобы с давним другом, тоже уже отставным И.П. Пниным изыскать способы опубликовать трактат. Правда, одновременно последовало назначение в "Экспедицию мраморной ломки...", что не мешало задуманному с Пниным плану.

Общность их социально-политических воззрений и ненависть к павловскому деспотическому режиму цементировали их слаженную совместную деятельность на литературно-издательском поприще. Уже в январе 1798 г. выходит первая книжка "С.-Петербургского журнала". Официальным редактором был объявлен И.П. Пнин, на имя которого и было получено разрешение, так как А.Ф. Бестужев не надеялся получить его на себя. Журнал просуществовал всего один год, но за это время на страницах 12 его номеров был опубликован полностью трактат "О воспитании", ряд статей И.П. Пнина, "Исповедь" Д.И. Фонвизина и другие материалы, завоевавшие ему славу антикрепостнического органа печати.

Центральное место в журнале отводилось трактату "О воспитании" - замечательному памятнику русской просветительской мысли, отвергавшему отжившие феодальные принципы воспитания юношества и утверждавшему бессословные нормы гражданского равенства. Трактат при отдельном его издании в 1803 г. стал "Опытом о военном воспитании", а при переиздании в 1807 г. получил заглавие "Правила военного воспитания относительно благородного юношества и наставления для офицеров, военной службе себя посвятивших". По этим изданиям, видимо, и познакомились братья Бестужевы с отцовскими наставлениями, готовясь к вступлению в военную службу. С особенной полнотой они восприняты были старшим из них, Николаем Бестужевым. Не случайно именно ему запомнились слова отца, обращённые к детям: "Я не оставляю вам богатства, но с вами будет честное имя и хорошее воспитание, то и другое дадут вам средства к жизни".

Домашним воспитанием и образованием детей занимался сам Александр Федосеевич, на практике проверяя действенность своих педагогических идей. Матери отводилась роль хранительницы норм взаимоотношений в семье, выработанных под влиянием этих идей, а также и часть воспитательных функций, связанных с материнским попечением. Её материнским авторитетом поддерживались морально-нравственные семейные устои, которым следовали все её дети до конца своих дней.

Однако большую воспитательную роль играло и окружение Бестужевых. А оно, по свидетельствам почти всех членов семейства, органично дополняло домашнюю обстановку, с постоянным родительским попечением, с "беспрепятственным доступом к отцу, хотя постоянно занятому серьёзными делами, но не скучающему удовлетворять наше беспокойное любопытство; слушая его толки и рассуждения с учёными, артистами или мастерами, мы невольно, бессознательно всасывали всеми порами нашего тела благотворные элементы окружающей нас стихии. Прибавьте к этому круг знакомства, не большой, но людей избранных; дружеские беседы без принуждения, где весёлость сменялась дельными рассуждениями; споры без желчи, поучительные рассказы без претензии на учёность; прибавьте нежную к нам любовь родителей, их доступность и ласки без баловства и без потворства к поступкам; полная свобода действий с заветом не переступать черту запрещённого, и тогда можно будет составить некоторое понятие о последующем складе ума и сердца нашего семейства, а особенно старших членов, как более взрослых, следовательно, более умовосприимчивых".

Выделяя особенности в воспитании старшего брата Николая, М. Бестужев приводит далее его собственные свидетельства: "Но эта горячая любовь не ослепила отца до той степени, чтоб повредить мне баловством и потворством: в отце я увидел друга, но друга, строго поверяющего мои поступки. Я и теперь не могу дать себе полного отчёта, какими путями он довёл меня до таких близких отношений. Я чувствовал себя под властию любви, уважения к отцу, без страха, без боязни непокорности, с полною свободою в мыслях и действиях и вместе с тем под обаянием такой непреклонной логики здравого смысла, столь положительно точной, как военная команда, так что, если бы отец скомандовал мне: направо, я бы не простил себе, если бы ошибся на полдюйма".

Среди реальных лиц, входивших в бестужевский круг знакомства, на первом месте стоит не статский, каким, казалось, должен быть И.П. Пнин, поэт-просветитель, друг отца, а военный, моряк, капитан-лейтенант Д.А. Лукин, тоже близкий друг отца и всей семьи, человек, о храбрости и физической силе которого ходили легенды. По свидетельствам самого Н. Бестужева, в осторожной передаче его брата Михаила, именно "личность капитана Лукина подействовала обаятельно на живое, впечатлительное воображение ребёнка и была причиною в решительном избрании поприщем жизни морскую службу. Весьма естественно и то, что брат в лице Лукина видел идеал совершеннейшего моряка, и желание быть на него похожим положило свою печать на многие черты его характера".

К сожалению, о влиянии И.П. Пнина свидетельств никто не оставил, как, впрочем, не раскрыл и роли отца в политическом формировании личностей братьев, хотя известности трактата "О воспитании" никто не скрывал. Видимо, эта область настолько глубоко вошла в сознание как сокровенная, что на склоне лет касаться её было неосмотрительно. Правда, это время раннего детства, когда в памяти фиксируются самые яркие впечатления, какими и были встречи с капитаном Лукиным, закреплённые плаванием на его корабле в окружении отца и его друзей-моряков.

Круг раннего детского знакомства Бестужевых дополнялся и лицами из более узкого отцовского окружения, куда входили люди избранные - учёные, художники, музыканты, мастера-гранильщики, в дружеские беседы с которыми вовлекались и дети. Среди них были: Н.Я. Озерецковский - известный учёный-естествоиспытатель, академик; И.Е. Хандошкин - скрипач и композитор; М.И. Козловский - скульптор, академик; А.И. Корсаков - генерал, коллекционер предметов искусства; В.Л. Боровиковский - художник-портретист, академик Академии художеств. С вступлением в 1800 г. А.Ф. Бестужева в должность правителя канцелярии Академии художеств этот круг пополнился А.С. Строгановым - графом, президентом Академии художеств, и многими другими деятелями академии и подведомственными ей заведений гранильного и литейного дела.

Для Александра Федосеевича появились неограниченные возможности для реализации своих идей в области художественного воспитания юношества, а для сыновей Николая и Александра открывался свободный доступ в академию для знакомства со всем арсеналом искусств, наук и художеств, преподававшихся в ней. Именно в эти годы, до поступления в Морской кадетский корпус, у Николая Бестужева пробудился и окреп профессиональный интерес к живописи, развилось художественное дарование. Вспоминая об этом, М. Бестужев писал: "...много имело влияние на его склонности и изящество вкуса частое посещение бронзовой и сабельной фабрик нашего отца в Академии художеств. Там он с самых юных лет неприметно увлекался в тот мир, который так явственно отразился на всей его жизни". Да и сам Н. Бестужев в одном из писем к брату Павлу из Петровского Завода выразил эту мысль так: "Ты знаешь - у нас есть особенная привязанность к Академии: тут мы росли, тут учились, тут жили такое долгое время".

Посещение академии и уроки, бравшиеся Н. Бестужевым у профессоров по рисованию и архитектуре, а на фабриках - у мастеров гранильного и литейного дела, вызваны были не простой любознательностью, а уже первой ступенью школьного образования по отцовской системе, без формального зачисления в штат воспитанников академии. И не по дворянскому предубеждению только и Николай, а позже и Александр учились в академии как вольнослушатели, а потому скорее, что оба уже самостоятельно выбрали свой путь и шли к нему не прямой дорогой. Разносторонность образования признавалась необходимой и будущему моряку, и артиллеристу, и специалисту любой другой военной профессии.

Академия же художеств имела особую притягательную силу ещё и потому, что во главе её стоял просвещённый человек, реформатор, противник рутины и застоя Александр Сергеевич Строганов. Правда, достигнуть художественного совершенства удалось лишь Николаю Бестужеву, хотя и избравшему основной жизненной стезёй морскую службу - в 1802 г. он поступил в Морской кадетский корпус. У него появились учителя академические (А.Н. Воронихин) и домашние (Н. Фоняев), с которыми постигались секреты "миниатюрной живописи" или "глобальные" проблемы рисовальной педагогики.

Однако на семь лет первое место заняла жизнь морская, в кадетском корпусе, со своим режимом жизни, с уроками общеобразовательными и специальными, военными. И в них он преуспевал благодаря собственным дарованиям и покровительству учителей и наставников, опекавших его во все годы обучения. Среди них оставался прежний любимец и морской наставник капитан-лейтенант Д.А. Лукин, хотя и не бывший непосредственно преподавателем Морского корпуса. На его корабле кадеты чаще всего проходили судовую практику и осваивали теорию судовождения, морскую тактику и стратегию. Об отеческой заботе его Николай Бестужев извещал родителей в письмах 1805 г.

Кроме Лукина практическими наставниками были моряки-офицеры, служившие при Морском кадетском корпусе, давние знакомые и сослуживцы отца, прошедшие с ним войну 1789-1790 гг., М.З. Подушкин, Н.Г. Назимов и И.А. Глебов. Их усилиями Н. Бестужев ограждался от зачисления на корабли, совершавшие боевые рейды по Балтийскому морю или готовившиеся к отправке в Эгейское море, к греческому острову Корфу, где стояла русская эскадра. И всякий раз под благовидным предлогом младшеклассника, не имевшего ещё звания гардемарина, его оберегали не только капитан-лейтенанты Лукин и Глебов, отправлявшиеся в Корфу, но и многие другие офицеры корпуса, видевшие в молодом юноше не раскрывшиеся ещё таланты. Капитан Д.А. Лукин в 1807 г. погиб в бою у полуострова Афон в Эгейском море, а И.А. Глебов вернулся, но умер в год выпуска из корпуса, успев ещё многое передать своему ученику.

К особой группе учителей, оказавших влияние на формирование морально-нравственных, гражданских позиций, Н. Бестужев относил Платона Яковлевича Гамалея, инспектора классов Морского корпуса, друга отца. Он ценил его за ясность изложения в таких науках, как навигация, астрономия и высшая теория морского искусства. Однако на первое место ставил Марка Филипповича Горковенко, своего "многоуважаемого и многолюбимого наставника", от которого он перенял любовь к физике и сам потом преподавал её в корпусе. Всю математику проходил у "знаменитого Кузнецова, имевшего такой дар влюбить своих учеников в науку, что шалуна-ленивца Бестужева сделал первым своим учеником и первым по выпуску офицером".

Была ещё одна область образования, по которой в корпусе не было ни одного преподавателя из-за отсутствия научных дисциплин, поэтому обучение этим дисциплинам было домашним в свободное от корпусных занятий время. "Отец поручил Василевскому, - вспоминал М. Бестужев, - образование брата в тех предметах, о которых в корпусе не было и помину, как-то: политической экономии, народного права, философии, психологии, логики и прочих". Дмитрий Ефимович Василевский был старше Н. Бестужева на десять лет и преподавал в Академии художеств русский язык, литературу, мифологию, всеобщую и российскую историю, являясь сам ещё студентом Петербургского педагогического института. Со времени знакомства в 1809 г. и до конца своих дней они поддерживали дружеские связи, так как "общая наклонность к одинаким занятиям, общие знакомые, сходство взглядов на вещи - всё это подавало повод к большему сближению". Василевский вскоре станет доктором философии, потом профессором Московского университета, Н. Бестужев - ссыльно-каторжником, а дружба их не ослабевала и прервалась только смертью обоих в 1855 г.

Окончив Морской корпус в 1809 г. в звании мичмана, Н. Бестужев зачисляется в штат Морского корпуса подпоручиком 7 января 1810 г., а 20 марта этого же года теряет отца. Пережить тяжёлую утрату помогли друзья, и первым среди них был Д.Е. Василевский, которому выпала судьба провожать в последний путь и мать, когда братья были ещё в Сибири.

Наступили годы, когда кроме обязанностей преподавательских в Морском корпусе Н. Бестужеву приходилось брать на себя всю ответственность за младших братьев и сестёр, за материальное положение всей семьи, выполнять ряд функций "отцовского" попечительства над младшими, не прерывая и своих занятий по гуманитарному циклу наук с Д.Е. Василевским. Правда, попечительство над сёстрами брала на себя старшая Елена, к тому времени уже окончившая Смольный институт, младшие же братья поступали под опеку Николая Бестужева. Александр определился в Горный кадетский корпус с согласия Николая, а Михаил и Пётр поступят в 1812 г. в Морской кадетский корпус и будут находиться там под непосредственной опекой старшего брата, заменившего им отца. О своей судьбе он не думал после смерти девушки, на которой хотел жениться вскоре после выпуска из корпуса.

Став офицером и преподавателем Морского корпуса, Н. Бестужев целиком ушёл в жизнь воспитываемых им кадетов, в числе которых были уже и его младшие братья Михаил и Пётр. На него пала вся тяжесть передислокации Морского корпуса из столицы в Свеаборг, как только началось вторжение наполеоновских войск в Россию. В ходе этой эвакуации младшие братья получили первый урок морской корпусной службы, преподанный старшим братом-офицером, относительно того, как завоёвывать авторитет среди сверстников без права жаловаться на обидчиков. Об этом М. Бестужев позже вспоминал: "Много говорил он в поучение и утешение наше, и нам стало как-то легко на сердце, нам показалось, что мы сделались старыми кадетами, и все последующие огорчения новичков сходили с рук как-то сноснее". Для Н. Бестужева это был тоже памятный опыт практического применения отцовского трактата "О воспитании", в основе которого лежал принцип равенства, не дававший никому никаких преимуществ.

За три с лишним года службы в Морском корпусе, заполненных классными занятиями зимой в корпусных стенах, а летом в лагерях под Ораниенбаумом, Нарвой или Свеаборгом, Н. Бестужеву удавалось продолжать и самообразование под руководством Д.Е. Василевского, совершать прогулочные и учебные рейсы по Балтийскому морю с кадетами и редкие дни проводить в кругу семьи. Патриотический подъём 1812 г. вызвал в нём желание участвовать в сухопутных операциях, поскольку морские силы России бездействовали за отсутствием театров войны.

Попасть же моряку на сухопутный театр самому было сложно. Нужна была протекция из морского ведомства. И Н. Бестужев нашёл её у директора Морского корпуса, давнего друга покойного отца и близкого всей семье Логина Ивановича Голенищева-Кутузова, с сыном которого был дружен. Просьба его об исходатайствовании у М.И. Кутузова, родственника Логина Ивановича, "чести служить в его штабе" была уважена, и осталось только дождаться назначения. В конечном счёте ожидание без напоминания завершилось уведомлением, "что уже все места штаба пополнены и фельдмаршал не может исполнить просьбу. Так развеялся дымом фейерверка энтузиазм брата".

Истинная подоплека этой ущемлённости патриотического порыва Н. Бестужева была, скорее всего, не в короткой памяти сильных мира сего, как думал М. Бестужев, а в прояснившихся реальных планах действий флота в будущем, где для любого патриота открывалось широкое поле деятельности, тем более для такого офицера, как Н. Бестужев. К тому же к возможной будущей морской военной кампании нужны были молодые офицерские кадры, подготовкой которых и занимался Н. Бестужев. Таков один из важнейших итогов жизни за 1810-1813 гг. для Николая Бестужева: он остался моряком, воспитателем морских офицеров, любителем морской стихии. На море он находил истинное удовольствие, ему будут посвящены и его первые литературные труды.

Вторым не менее важным событием в его жизни этого трёхлетия была встреча в Свеаборге с женщиной, завладевшей его сердцем на всю жизнь, но соединиться с которой он не мог. Это была Любовь Ивановна Степовая, жена генерал-директора штурманского училища в Кронштадте М.Г. Степового. Глубокое и чистое чувство к женщине, дополненное дружбой с её мужем, а потом и их детьми, во многом определило переход на службу во флот, требовавшую почти постоянного пребывания в Кронштадте, где жили и Степовые. Шаг этот делался Н. Бестужевым не только по личным мотивам. Младшие братья успешно учились в Морском корпусе в старших классах и не нуждались уже в постоянном внимании к ним со стороны старшего брата. А его влекло к настоящим стихиям морской жизни с её разнообразиями и опасностями.

14 июня 1813 г. Н. Бестужев переводится на флот мичманом, зачисляется в 14-й флотский экипаж, а через год получает звание лейтенанта и с головой уходит в науку по усовершенствованию боевых кораблей совместно с К.П. Торсоном и морских крепостей по предложению капитана 2-го ранга Ф.Я. Тизенгаузена. Однако серьёзно заняться этими отраслями морской науки Н. Бестужеву не пришлось, так как он получил предложение капитан-лейтенанта Макарова совершить с ним кругосветное плавание в Ситху, куда тот был назначен в качестве управляющего Американской компанией.

Затея эта лопнула из-за несоблюдения директорами компаний ряда условий и принесла Н. Бестужеву долги. Собственно, эта неудача ускорила переезд в Кронштадт, где ему пришлось привыкать к новой жизни, к новым служебным отношениям, обзаводиться новым кругом знакомств. Из старых друзей в Кронштадте был лишь К.П. Торсон, новыми быстро стали семейства адмирала К.Г. Михайловского и члена Адмиралтейств-коллегии Ф.К. Митькова, немецкого консула Гассельмана и, конечно, Степовых. Новые знакомства скрашивали жизнь, но не приближали к заветной цели. Война ещё не была закончена, но случая отдать долг Отечеству на полях сражений не предвиделось. Демонстративные военные рейды в Балтику в 1809 г., в период войны со Швецией, мало походили на морские сражения и удовлетворения не оставили. Наконец, 1815 г. со "Ста днями" Наполеона, разрушившими прежний хрупкий мир, призвал на театр войны и Н. Бестужева, и других его сверстников.

В мае 1815 г. во Францию отплывала военная эскадра под командованием адмирала Р.В. Кроуна, сопровождавшая одновременно и морской транспорт с провиантом для русской армии, срок возвращения которой зависел от окончательного решения её судьбы на Венском конгрессе стран-победительниц. Поэтому на эскадре размещена была и часть военных сил, которая могла быть использована и в сухопутных операциях. В числе их была и рота моряков лейтенанта Н. Бестужева на корабле капитана II ранга Ф.Я. Тизенгаузена. Однако и на этот раз участие в военных операциях не состоялось.

В своём первом письме будущих "Записок о Голландии 1815 года" Н. Бестужев высказал свои огорчения так: "Мы в Голландии. Мир встретил нас, - и надежды, за коими гнались мы сюда, исчезли, как ночные призраки с восхождением солнца. Ещё в Копенгагене узнали мы, что Наполеон разбит при Ватерлоо и что войска наши под стенами Парижа. Пылкие чувствования юности <...> не могли быть утешены благоразумием, твердившим, что мир лучше войны; и мы, с грустию в сердце, в борьбе с бурями, в сопровождении четырёхнедельной скуки пришли на своих фрегатах к туманным берегам Голландии".

Здесь, в устье Мааса, против городка Гельвейт-Глюйс, эскадра простояла несколько месяцев, за которые Н. Бестужев с благосклонного разрешения своего капитана Ф.Я. Тизенгаузена объездил всю Голландию, собирая материал для своих литературных трудов. Да и не только литературных. Интерес к крепостным сооружениям определённо подогревался общими планами совершенствования морских крепостей в России, возникшими по инициативе Тизенгаузена ещё во время службы в Морском корпусе и над которыми они уже начали работать. Пристальное же внимание к истории Нидерландов, общественной и культурной жизни, политическому строю исходило как из природной любознательности, так и из формировавшегося мировоззрения, из желания найти ответы на вопросы, поставленные духом времени.

Вторую морскую экспедицию Н. Бестужев совершил в 1817 г. в составе эскадры под командованием того же адмирала Р.В. Кроуна. На корабле "Не тронь меня" капитана Ф.Я. Тизенгаузена в компании с адмиралом А.А. Огильви, женой генерала Жомини, Н.И. Гречем и братьями Александром и Михаилом время проходило стремительно, и трёхмесячное ожидание солдат корпуса М.С. Воронцова в порту Кале не казалось тягостным. Служебные обязанности были незначительными, свободного времени достаточно для полезных занятий в рамках "Рассуждения о военном искусстве" П. Ронья, перевод которого для Ф.Я. Тизенгаузена Н. Бестужев закончил незадолго до отплытия. Других тем для разговоров, начатых ещё в походе, тоже было много. "Франция волновалась... Ей нужен был или Наполеон, или свобода <...>.

Чувство свободы до такой степени прирождено человеческой природе, что семена, неведомо западшие в души, дадут росток и укоренятся при обстоятельствах, мало-мальски благоприятных их росту. Так было и с нами. В России они тайно изнывали при деспотической обстановке, во Франции они быстро пошли в рост и охватили своими корнями все ощущения души и сердца. Я уверен, что в моральном существовании в каждом из нас происходил переворот, подобный тому, который я испытывал, - вспоминал на склоне лет М.А. Бестужев. - Моряки вообще более других замыкаются в самих себя и не слишком соединительны с новыми лицами, а особенно трудно сближаются с пехотинцами, но тут было противное. <...> Понятно, почему весь этот корпус по возвращении его в Россию был раскассирован".

С возвращением в Кронштадт в сентябре 1817 г. "судьбе, кажется, угодно было ещё более развить и утвердить наши заграничные впечатления, - продолжал вспоминать М. Бестужев. - Тою же осенью запоздавший норвежский корабль оставался на зимовку в Кронштадте. Капитаном этого судна был лейтенант королевско-норвежского флота. Дом Гессельмана, шведского, норвежского, датского и всех германских наций консула, с которым мы были так близко и дружески знакомы, был местом, где мы познакомились и так дружески сблизились с этим высокообразованным, благородным норвежцем Эриксеном", человеком "того возвышенного, образованного характера истинного республиканца, которым он нас увлекал и очаровывал". Нетрудно представить, о каких событиях рассказывал норвежский моряк своим российским друзьям, увлекая и очаровывая их. Этими событиями были революционные дни марта - апреля 1814 г., закончившиеся провозглашением Норвегии независимым государством и принятием конституции, самой демократической из всех существующих тогда в Европе.

Если попытаться определить степень политической зрелости Н. Бестужева только по тем свидетельствам, какие оставил М. Бестужев, не прибегая к показаниям обоих на следствии, то без риска ошибиться можно вполне определённо считать, что к 1818 г. трое старших братьев Бестужевых были вполне подготовлены к любой политической деятельности - обладали знаниями теории и практики революционных переворотов, имели своих единомышленников как в России, так и за рубежом и готовы были к практическим действиям по претворению в жизнь идеалов свободы, равенства и братства, провозглашённых ещё Великой французской революцией XVIII столетия.

В особенности зрелым политическим деятелем к 1818 г. показал себя Н. Бестужев, причём в крайне левом, республиканском проявлении общественной мысли и освободительного движения. Однако это главное его призвание не могло проявиться сразу. К нему он подходил постепенно, проверяя себя на военном, научном, литературном, художественном и других поприщах, к которым приобщался с малых лет и сохранял глубокую привязанность. Правильному и точному выбору могло помочь время. Как оно придёт, выбор будет сделан безоговорочно. А сравнительно позднее вступление в тайную декабристскую организацию получит достоверное обоснование объективными и субъективными факторами.

К первым, конечно, относится специфика морской службы с её длительными экспедициями, исключающими регулярное общение с друзьями и даже с родными, изолирующими моряков от других общественных групп, гражданских и армейских, ограничивающими простые человеческие связи даже в местах постоянной дислокации флота. По возвращении в Кронштадт из путешествия 1817 г. Н. Бестужев наряду с продолжением работ по усовершенствованию обороноспособности морских крепостей и углублёнными занятиями по физике, в частности по электрическим атмосферным явлениям, увлёкся литературной работой, отодвинувшей его от политических интересов.

С 1818 г. произведения Н. Бестужева начинают появляться в печати. Первыми были вышедшие почти одновременно научная статья "О электричестве в отношении к некоторым воздушным явлениям" (в двух книжках журнала "Сын отечества" за 1818 г.) и литературно-критическая заметка "Ответы на вопросы, предложенные в первой книжке "Благонамеренного" ("Благонамеренный", 1818, № 5, с. 233-234). В первой развивалась стройная теория участия электрических сил и зарядов в атмосферных явлениях. Вторая была лишь заявкой на литературную критику, не лишённую оригинальности и яркости мысли. Отвечая на вопрос о различиях между учёным и просвещённым человеком, Н. Бестужев написал одну фразу, ставшую крылатой: "Та, что науки учёному делают честь, а просвещённый делает честь наукам". А на вопрос, отчего везде, особенно в России, больше дурных писателей, отвечал: "От недостатка здравой критики: ибо писатели ею научаются". И на третий: критиком не может быть тот, "кто судит неправо".

Журналы, альманахи, кружки, общества становились потребностью Н. Бестужева и его братьев, видевших своё призвание в общественно-активной деятельности, как только к тому открывалась возможность. Для этого использовались любые доступные средства, среди которых был и Кронштадтский театр, на сцене которого Н. Бестужев сыграл немало ролей, комедийных и драматических, был постановщиком спектаклей, чем заслужил похвалу знаменитого русского актёра В.М. Самойлова, родоначальника актёрской семьи, приезжавшего в Кронштадт специально полюбоваться игрой Н. Бестужева.

Может быть, этот всплеск активности побудил Ф.П. Толстого, друга по Академии художеств и близкого по ремеслу миниатюрной живописи и по морской службе, вовлечь в 1818 г. Н. Бестужева в масонскую ложу "Избранного Михаила", "управляющим мастером" которой он был. Членство это было непродолжительным, так как у Н. Бестужева появились более значительные средства для достижения той же цели - формирования передового общественного мнения, противостоящего старому, консервативному. Уже с этого, 1818 г. он подключается к работе в различного рода литературных объединениях, кружках, вольных обществах.

5

*  *  *

В 1819-1821 гг. Бестужев работает с особым напряжением и по общественной, и по служебной линии. В связи с отъездом брата Михаила на службу в порт Архангельск вместе с 14-м Гвардейским флотским экипажем Н. Бестужев переводится в 11-й флотский экипаж и вступает в должность помощника директора службы маяков Финского залива генерал-майора Л.В. Спафарьева. А К.П. Торсон в 1819-1821 гг. принимает участие в первой русской арктической экспедиции под руководством капитана 2-го ранга Ф.Ф. Беллинсгаузена и лейтенанта М.П. Лазарева, что на два года лишило Н. Бестужева его дружеского участия в старых и новых технических проектах по совершенствованию кораблей, крепостей и службы маяков, теперь входивших в круг его служебных обязанностей.

В такой изменившийся обстановке, с несколько иным укладом жизни и деятельности, Н. Бестужев продолжал работать над прежними планами предотвращения кораблекрушений и технического переоснащения маяков, уделяя несколько большее внимание и литературно-художественной деятельности. Об её активации свидетельствовал факт публикации в "Сыне отечества" (1818, № 44) его статьи, подписанной криптонимом "...й...ъ" и посвящённой трагическим последствиям крушения корабля в Финском заливе. Одно название её - "Известие о разбившемся российском бриге "Фальке" в Финском заливе у Толбухина маяка 1818 года октября 20 дня" - приводило в трепет и вызывало сострадание. Ознакомление же с содержанием статьи, с картиной гибели людей, с оцепенелыми мертвенными видами "спящих или умоляющих Небо о своём спасении" вызывало чувство гнева против беспомощности кораблей и вообще порядков, при которых моряки могут гибнуть в 100 саженях от берега и маяка, не получая помощи в течение 12 часов трагедии.

Как отклик на эту трагедию следует рассматривать поступок вице-адмирала В.М. Головнина, напечатавшего статью Н. Бестужева в своей книге "Описание достопримечательных кораблекрушений, в разные времена претерпенных российскими мореплавателями" (Спб., 1822, с. 192-208). "Крушение сего брига прекрасно описано флота лейтенантом Бестужевым и напечатано в журнале "Сын отечества", из коего я взял от слова до слова".

Собственным откликом Н. Бестужева на это страшное происшествие стала изобретенная им для судов кожаная лодка, более приспособленная для спасательных мер в периоды ледостава или большого волнения моря. Она была и лёгкой, и маневренной, и почти непотопляемой, в сравнении с баркасами, применяемыми на судах.

Одновременно Н. Бестужев активировал работу над серией документальных повестей и рассказов на морскую тему. Собственно, он скорее откликался на интерес общественности к этому роду литературных произведений, к тому же поощряемых литературными объединениями и печатными органами. Казалось, первенство будет отдано повестям "Об удовольствиях на море" или "Толбухинский маяк, которые если не были закончены, то были в работе. Появились же в печати первыми "Записки о Голландии 1815 года". И не в ином жанре, а именно в бытовавшем уже у писателей-декабристов жанре "путешествий", "записок", "писем". Историческое повествование о Голландии наиболее удачно развивало уже поднятую в литературе Ф.Н. Глинкой тему о Нидерландах в его республиканской трагедии "Вельзен, или Освобождённая Голландия", к тому же сюжетно она наиболее близка России, и время, прошедшее после выхода её в свет (1810 г.), не изменило актуальности борьбы против неограниченной монархии, против тирании.

Появление бестужевских "Записок о Голландии 1815 года" в 1821 г. в журнале "Соревнователь просвещения и благотворения" (ч. 15, № 7, 8 и 9), официальном органе Вольного общества любителей российской словесности, свидетельствует о тесной связи Н. Бестужева с организациями, являвшимися фактическими легальными литературными отделами Союза благоденствия. Президентом Вольного общества был Ф.Н. Глинка, член тайных декабристских обществ Союза спасения и Союза благоденствия. Не без его протеже Н. Бестужев становится в 1822 г. членом цензурного комитета Вольного общества, т. е. редакционной коллегии, не являясь ещё членом тайного революционного общества. Всё это укладывалось в уставные нормы Союза благоденствия, ставившего главной целью своей деятельности подготовку передового общественного мнения как условия будущего революционного переворота. Как литературе в этом процессе отводилось особое место, так и литературным заявкам Н. Бестужева давалась высокая оценка. Не случайно "Записки о Голландии" в том же 1821 г. вышли отдельным изданием в Санкт-Петербурге.

По своему характеру и содержанию "Записки о Голландии 1815 года" представляют собой излюбленный жанр "путевых очерков", получивший распространение в литературе со времён карамзинских "Записок русского путешественника". Правда, с одним существенным новшеством: на смену сентиментальной чувствительности в описываемом мире пришла рациональная идея описания земель и народов, в котором "под политической печатью словесность кружится в обществе". Это новшество и порождало любовь "наших соотечественников к словесности после войны". Поэтому и "Письма русского офицера" Ф.Н. Глинки, и "Записки о Голландии" Н.А. Бестужева пользовались спросом у просвещённых и непросвещённых читателей и слушателей Вольного общества любителей российской словесности, где многократно читались и обсуждались.

Всего в 16 письмах, написанных в основном из Роттердама, где Н. Бестужев вместе с экипажем остановился, прервав путь к действующей армии в связи со взятием Парижа и окончанием войны, и провёл пять месяцев, получили освещение почти все стороны жизни и быта голландцев и их истории. Так, в письме 1 из Гельвет-Слюйса, места стоянки судов, Н. Бестужев описал посещение пространной гавани, с доками для ремонта, с адмиралтейством и магазинами, где "есть всё нужное к вооружению кораблей", с рыболовными учреждениями, точно соблюдающими законы промыслов, особенно сельди.

Письмо 2 уже из Роттердама, куда крупные суда проходить не могут, поэтому экипаж следовал туда пешком "по прекрасной дороге". Первое, что поразило русских моряков, это "чудеса земли": "море выше всей Голландии". Чтобы всё это понять, надо знать историю Голландии, созданной "не природою, но руками человеческими". О ней далее и ведётся речь, начиная с баттов, народа германского происхождения, основавших самостоятельную Батавию за 100 лет до Р. Х. на республиканских основаниях. За всю последующую историю народ не позволял искоренять этих оснований, хотя не раз подпадал под чужую власть. "<...> надобно было победить природу, дабы противостать людям, - и голландцы повели с берега в море огромные насыпи, отрезали себе часть оного и, осушив отделёнными сими насыпями пространства, сделались обитателями дна морского. Здесь-то согнанные с лица земли голландцы показали свету, к чему способно человечество и до какой степени может вознестися дух людей свободных <...>".

"Строение города всё каменное и красивое: домы небольшие, но высокие, <...> не совсем прямые улицы, часто пересекаемые площадями, беспрестанно новые виды на каналы, для меня гораздо приятнее, нежели улицы в правильно строенных городах, утомляющие взор своею прямочертною длиною".

Когда же частые междоусобицы начинали раздирать государство, а в голландском характере появилось смешение пороков и добродетелей, наступали политические перевороты. Суть их раскрывается в письме 10, Гаага: "<...> правление народное состояло тогда из представителей провинций; представители избирались из депутатов городских, сии же назначались из депутатов малых городов и деревень и состояли из низших классов народа". Этот республиканский порядок был нарушен в XVIII веке стремлением правителей штатгальтеров к самодержавию, что привело к восстанию 1787 г., подавленному Пруссией, восстановившей номинально правление Вильгельма V.

Вот, пожалуй, главная мысль "Записок о Голландии" перед которой блекнут страницы о Гарлеме, откуда пошли науки в Европе, об Амстердаме, с его адмиралтейством, арсеналами и дворцами, Саардаме, с домиком Петра I, хотя все повествования проникнуты теплом к народу, обустроившему свою жизнь неимоверными трудами поколений. Завершает эту мысль одна ремарка, сделанная в подстрочном примечании и объясняющая подъёмы народа, "рождённого кротким и послушным". Вот она: "Все владетели, коим доставалась Голландия, должны были клясться: никаким насилием, никакою хитростью не переменять постановлений народных; если же государь поступит против сей обязанности, то государство свободно от клятвы верности и может действовать так, как найдёт приличнее".

И заключал свои записки Н. Бестужев с известной долей юмора: "Ежели в сих письмах не найдёте глубоких мыслей, вспомните, что я должен был всё видеть мимоходом, ежели не найдёте цветов - подумайте, что я говорю не об Италии". Насчёт мыслей Н. Бестужев сказал, конечно, из скромности, а о цветах напомнил по обязанности: отсутствующее надо домысливать, иноземное сравнивать с российским, как прошлым, так и настоящим, доискиваясь истины в волновавших общество вопросах после войны 1812 г. На них давал ответы уже Ф.Н. Глинка в "Письмах русского офицера", но и "Записки о Голландии" содержали много такого материала, из которого пытливый ум русского читателя мог взять для анализа причин народных бедствий. Причём в самый канун очередного ухудшения внутриполитической обстановки в России, связанного с именем Аракчеева.

Идеологически "Письма" Ф.Н. Глинки и "Записки" Н. Бестужева так близки, что их можно ставить в один ряд предшественников собственно декабристской агитационной литературы, пока ещё легальной, в соответствии с литературной программой Союза благоденствия по отрасли просвещения, а с 1821 г. - по программе Вольного общества. Именно в рамках этого общества на литературной почве сложилось содружество декабриста Ф. Глинки с моряком-писателем Н. Бестужевым, которое не прерывалось до самого рокового дня 14 декабря 1825 г. Мало того, росло, укреплялось и закреплялось избранием последнего цензором прозы, т. е. главным редактором, и кандидатом в помощники президента Вольного общества, которым оставался Ф. Глинка. Можно ещё добавить, что вступление Н. Бестужева в Вольное общество учреждения училищ по методе взаимного обучения тоже произошло под влиянием Ф. Глинки в 1818 г., в год его учреждения.

Кроме собственных художественных и учёных сочинений действительные члены Вольного общества, или учёной республики, как называли его сами "соревнователи", читали на заседаниях и переводы иностранных авторов. Так, Н. Бестужев кроме "Записок о Голландии 1815 года" (7 марта, 4 апреля, 23 мая, 6 июня 1821 г.) читал свой перевод из Томаса Мура - "Обожатели огня, восточная повесть" (в заседании 19 сентября 1821 г.) и "Паризина. Историческое происшествие (из лорда Байрона)" 13 декабря 1821 г. К сожалению, "Журналы" заседаний Вольного общества не дают иногда точного указания авторов-переводчиков, хотя общеизвестно, что Н. Бестужев выступал на заседаниях с вольными переводами из Вальтера Скотта и Вашингтона Ирвинга. И если судить по переводу из Томаса Мура, у которого взят сюжет борьбы "защитника свободы" Гафеда с тираном Али Гассаном, "сатрапом, лютейшим и жесточайшим", то у В. Ирвинга Н. Бестужева могла привлечь прежде всего новелла "Рип Ван Винкль" своим фантастическим переворотом от прежнего общественного устройства к новому демократически-федералистскому.

С весны 1822 г. Н. Бестужев прикомандировывается к Адмиралтейскому департаменту "без выключки из флота" для написания истории русского флота и организации литографии. О том, с какими трудностями столкнулся Н. Бестужев, приступая к выполнению этого правительственного задания, можно судить лишь по скупым свидетельствам на этот счёт М. Бестужева: "Он не мог добиться свободного доступа в другие архивы, даже свободного пересмотра необходимых книг и манускриптов Публичной библиотеки, а архив морских дел при адмиралтействе был в таком беспорядке, что было выше человеческих сил добиться или найти даже то, что тут находилось, а что было отыскано - часто было так изуродовано, что не приносило никакой пользы".

Тем не менее уже 9 октября 1822 г. на собрании Вольного общества слушалась "История русского флота, соч. Н. Бестужева". В 1823 г. напечатана в Трудах Вольного общества статья "Сражение при Ганго-Удде". И это при том, что Н. Бестужев продолжал создавать литературно-художественные и учёные труды и даже обсуждать их в обществе. В их числе были такие, как "Бронзирование меди" (1821) и "Путешествие на катере" (1824). Последний очерк является, по-видимому, одним из вариантов опубликованного в "Полярной звезде" на 1824 год (Спб., 1823) очерка "Об удовольствиях на море", написанного в жанре письма.

Очерк получил восторженные отзывы П.А. Муханова и П.А. Вяземского, позже подтверждённые французским писателем д'Арленкуром в книге "Полярная звезда" ссылкой на мнение Н.М. Карамзина: "Если кто-нибудь и мог бы продолжить мои "Письма русского путешественника", так это Николай Бестужев". Эта оценка уже не могла изменить расстановку приоритетов в деятельности Н. Бестужева. Его увлекла работа над историей российского флота настолько, что он откладывает на будущее реализацию своих литературных, художественных и иных планов. Тем более что за труды по истории флота он был избран почётным членом Адмиралтейского департамента, а 10 марта 1822 г. по предложению вице-адмирала Г.А. Сарычева назначается историографом русского флота.

Показания его Следственному комитету 28 декабря 1825 г. можно признать вполне откровенными и соответствующими истине: "Наиболее старался усовершенствоваться в науках, до мореплавания относящихся, в языках иностранных, географии, статистике, и как я, быв в морском корпусе офицером, обучал морской тактике, а потом посвятил себя для сочинения Российской морской истории, и потому главнейший момент моего усовершенствования состоял в истории, и наиболее в истории морских держав, как древних, так и новейших, как-то: Рима, Карфагена, Англии, Голландии, Венеции, Америки и пр."

Единственным "упущением" в этом признании, оставшимся незамеченным, было исключение из перечня морских держав Испании, интерес к которой у Н. Бестужева был давний и устойчивый. Особенно он усилился после вступления в Северное общество декабристов, примерно в мае - июне 1824 г., во всяком случае, до отправки 1 июня морской экспедиции на фрегате "Проворный", от Кронштадта до Гибралтара, под командованием капитана-лейтенанта Н.Г. Казина. В этой третьей заграничной экспедиции на Н. Бестужева возлагались серьёзные обязанности: историографа, командира 3-й вахты и руководителя дипломатической части.

В записке брату Александру из Бреста 24 июля 1824 г. Н. Бестужев обязанности свои сначала выразил одной фразой: "По обязанности своей должен замечать всё". И только потом выделил "три должности: на фрегате, по части историографической и по части дипломатической". Этими тремя должностями, однако, не исчерпать всего содержания "замечать всё". Были, видимо, обязанности недолжностные, может быть по линии тайного общества, для которого важно было многое замеченное, особенно в Испании, где не было ещё подавлено восстание.

Эта мысль возникает при чтении всей записки, начинающейся с извинения, что не успел написать всем до отъезда. И сразу деловой текст: "Прося тебя поклониться Рылееву и всем товарищам нашим по обществу, вместе с сим препоручаю послать к Торсону сказать, что я здоров и ему кланяюсь, а к Казину с поклоном к его домашним от него самого. Он не пишет, потому что нет времени, а мне также. Здесь на фрегате moi je fais le prophete (я прорицатель. - С.К.)".

В чём прорицательская обязанность, а точнее, функция состояла, сказать трудно, но по насыщенности команды фрегата офицерами Гвардейского морского экипажа, будущими участниками событий на Сенатской площади, можно предположить, что она была секретной и состояла в сборе материала о морских крепостях и их роли в революционных событиях в Европе в первой четверти XIX века. Шесть офицеров: лейтенанты Д.Н. Лермонтов, Е.С. Мусин-Пушкин, П.Ф. Миллер, В.А. Шпейер и мичманы А.П. Беляев и М.А. Бодиско - составляли как бы особую офицерскую команду, которой поручалось  собрать в разных портах "полезные и любопытные сведения", заносившиеся Н. Бестужевым в "Журнал плавания фрегата "Проворный". В нём получили отражение сведения об устройстве различных механических приспособлений во французских портах, в том числе о семафоре, напоминающим русский сигнальный телеграф, о постановке обучения гардемарин в западных флотах, о крепостях в Гибралтаре и т. п.

По "Журналу" Н. Бестужев сделал "Выписку из журнала плавания фрегата "Проворный" в 1824 году" и напечатал её в официальном издании морского ведомства - "Записках, издаваемых государственным департаментом" (ч. 8, 1825 г.). В этом же году вышло отдельное издание под названием "Плавание фрегата "Проворный" в 1824 г.".

За кампанию на "Проворном" Н. Бестужев получил 12 декабря 1824 г. штаб-офицерский чин капитан-лейтенанта. А в январе 1825 г. он переводится из 11-го флотского экипажа в 8-й с назначением состоять в "С.-Петербурге при береге, при Адмиралтейском департаменте, с присовокуплением к прежним занятиям должности смотрителя Модель-камеры", то есть Морского музея. В результате этих служебных перемен он окончательно переселяется в Санкт-Петербург, снимает квартиру на Васильевском острове и целиком уходит в работу над историей российского флота и созданием экспозиции Морского музея, официально открытого лишь 1 августа 1825 г.

В одном из первых писем к матери в деревню, 14 (26) июля 1825 г., Н. Бестужев сообщает, что доволен должностью смотрителя Адмиралтейского музея, полученной благодаря стараниям вице-адмирала Ф.В. Моллера, начальника Кронштадтского порта, и давшей прибавки к годовому жалованию на 2000 руб. А письмом от 4 (16) октября 1825 г. мать и сёстры извещались, что заботы по дому заканчиваются и их ждут в него из деревни.

Эта весть особенно была приятной для матери и сестёр, так как после выселения их из казённого дома при Академии художеств в 1810 г., после смерти отца, они пользовались в городе только временно снимаемыми квартирами. Правда, и на этот раз этот дом не станет для них постоянным, но сделает их почти очевидцами грядущей трагедии и хоть на время будет соединять вместе. Из этой квартиры Н. Бестужев будет посещать заседания вольных обществ, к которым добавятся Вольное экономическое общество и Общество поощрения художеств, формально оформится лишь членство, а давнее сотрудничество получит новые импульсы.

Вот теперь Николай Бестужев уже член тайного декабристского Северного общества наряду с братьями Александром и Михаилом, вступившими в том же 1824 г., только первый в начале (или в конце 1823 г.), а второй в конце года. В 1825 г. в тайное общество вступил и брат Пётр, прошедший подготовительную стадию при адъютантстве у командира Кронштадтского порта Ф.В. Моллера, сын которого Александр служил в лейб-гвардии Финляндском полку в чине полковника, знал о заговоре и обещал поддержку. Таким образом, новая квартира Н. Бестужева в Петербурге была не только общесемейным очагом, но и одним из центров бурной революционной жизни в канун решающего акта Северного общества - восстания 14 декабря.

В этот отрезок времени, занимающий менее полутора лет, им была совершена ответственная морская экспедиция до Гибралтара. Продолжалась также работа над историей российского флота, с чтением вновь написанного в Адмиралтейском департаменте регулярно в течение всех лет до мая 1825 г. Был написан очерк "Гибралтар" по материалам "Журнала плавания фрегата "Проворный" и личных наблюдений, напечатанный в "Полярной звезде" на 1825 год (Спб., 1825), но уже с учётом требований тайного общества к литературным публикациям.

Выполненный в том же жанре писем, что и "Записки о Голландии", очерк "Гибралтар" состоит всего из четырёх писем, поэтому в нём нет подробных описаний быта и нравов жителей этого города-крепости, о чём читатель предупреждается в начале 2-го письма: "Не хочу входить в подробности <...> - всё это вещь обыкновенная: скажу нечто о крепости". О крепости, в основном, и ведётся последующее повествование, как о главной достопримечательности города, о крепостных сооружениях и казематах, обеспечивающих оборону пролива и Испании. А расстояние между берегами Африки и Европы - как между Кронштадтом и Ораниенбаумом.

Крепость Гибралтар, построенная маврами на голой скале и укреплённая галереями с 700 пушками, была испанской, а с 1704 г. стала английской. "Теперь понимаю, подумал я, почему англичанам надобна эта голая скала. Англия оперлась на неё локтем, простирая руку в Средиземное море за Левантскою торговлею". Кроме того, Н. Бестужев интересовался судьбой повстанцев, окончательно подавленных французскими войсками в течение тех пяти дней, которые отведены были на визит русского фрегата в ответ на посещение французской эскадрой Кронштадта.

Почти на виду у русских моряков развёртывались сцены казни повстанцев, за исключением одиночек, спасшихся в Гибралтаре, в гавани, где они получали убежище у англичан. Истории кадисских кортесов, принявших конституцию 1812 г., в революции Н. Бестужев не коснулся в очерке, как и острова Леон, откуда она началась, считая эту страничку более или менее известной из публикаций. А возможно, исключил из цензурных и конспиративных соображений, как имеющую отношение к замыслам декабристов в отношении острова и крепости Кронштадт в будущем восстании.

Появление в печати второго путевого очерка, "Гибралтар", при благосклонном отношении Адмиралтейского департамента к занятиям историей российского флота не могло не вдохновлять Н. Бестужева в литературно-художественных упражнениях. Тем более после одобрения его первых литературных опытов из морской жизни - о разбившемся бриге "Фальке" и об удовольствиях на море. Записки о Голландии и о Гибралтаре не раскрывали всех прелестей морской стихии, которая для моряков становится определяющей на всю жизнь. Через призму этой стихии у моряка проходят все жизненные человеческие восприятия радости, счастья, дружбы, любви и других нежных чувств и переживаний. Поэтому в концовке очерка "Об удовольствиях на море" Н. Бестужев привлекает для убедительности показа своих чувств силу байроновского стиха из "Чайльд Гарольда":

И прелесть тайная носиться по водам
До сих осталось пор - и с ней умру, конечно.


Однако с "прелестью тайной" морской жизни перед Н. Бестужевым вставала проблема брака и семьи. Членство в тайном обществе осложняло решение этой проблемы и заставляло не только Н. Бестужева, но и других декабристов искать ответа в мировой и отечественной литературе. Если Басаргин увидел свою будущность в образе Войнаровского К.Ф. Рылеева, то Н. Бестужев всё более увлекался стерновскими образами из "Сентиментального путешествия по Италии и Франции": и скворца в клетке (из ч. II, гл. III), и особенно Йорика, бастильского узника, в видениях которого усматривает он пророческое предзнаменование себе и своим товарищам, ставшим на революционный путь.

Со времени вступления в Северное общество и до конца 1824 г. Н. Бестужев не проявил в нём большой активности. Ни Рылеев, принявший его в общество, ни члены Думы Северного общества Никита Муравьёв, С. Трубецкой и Е. Оболенский, занятые переговорами с П.И. Пестелем по объединению Северного и Южного обществ, не вникали в работу новичков, как занимавших низшую ступень в организационной структуре тайного общества. Поэтому приём в тайное общество К.П. Торсона Н. Бестужевым, а Торсоном - М. Бестужева в конце 1824 г. был чисто формальным делом.

Вместе с тем в рамках Северного общества и Н. Бестужев и К. Торсон активно участвовали в обсуждении второй редакции программы - Конституции Н. Муравьёва, для принятия которой требовалось положительное большинство. Обстановку, в которой Бестужев и Торсон были вовлечены в обсуждение второй редакции Конституции Н. Муравьёва, обрисовал лучший знаток этого вопроса Н.М. Дружинин: "Осенью и зимой 1824 г. Северное общество переживало период растущего оживления; в сознании Рылеева уже складывался революционный проект овладения Кронштадтом, которому предназначалась почётная роль острова Леона. Через Н. Бестужева Северное общество приняло капитан-лейтенанта Торсона, который занимал выгодную позицию как адъютант начальника Морского штаба, выделялся своими дарованиями и военным опытом.

Торсон и Н. Бестужев представлялись важнейшими опорными точками для постепенного внедрения в Балтийский флот. Втянуть их в революционные планы, приобщить их к теоретическим стремлениям общества было одной из важнейших забот Рылеева. С этой целью он вручает им собственноручную копию Конституции Н. Муравьёва, которая должна была ознакомить будущих руководителей морского филиала с политической программой Петербургской думы. В конце 1824 г. Н. Бестужев и его друг подробно ознакомились с конституционным проектом, высказали свои суждения и некоторые из них занесли на бумагу: Бестужев - на полях рукописи, Торсон - в специальной записке".

Суть основных замечаний Н. Бестужева сводилась к возражению против отказа наделять крестьян участками полевой земли, против высокого имущественного ценза, а следовательно, неравенства прав, определяемых не лицом, а капиталом; против ограничения избирательных прав служащих и лишения права голоса председателя Верховной думы и ряду других замечаний, критиковавших проект "слева". Для республиканца Н. Бестужева Конституция Н. Муравьёва могла вызвать и полное неприятие её или развёрнутую защиту республиканского проекта Южного общества, обсуждавшегося на Петербургских совещаниях 1824 г.

Стороннику конституционно-монархического строя в России К.П. Торсону пришлось писать пространное "Рассуждение", чтобы облегчить конституционные основы переворота и утверждения представительного правления. Осведомлённость о том, что конституционно-монархическая форма проекта Н. Муравьёва не исключала возможности перехода и к республиканскому варианту Конституции, удерживала Н. Бестужева от развёрнутой критики, какую позволил себе его друг Торсон. К тому же возможности выразить свои республиканские убеждения ещё не были исчерпаны. Они должны были реализоваться через задуманную серию публикаций, посвящённую национально-освободительному движению в Южной Америке.

Первая статья из этой серии появилась в журнале "Сын отечества" (№ 7, 1825 г.) под названием: "О новейшей истории в нынешнем состоянии Южной Америки. 1. Парагвай". Вышла только эта статья, другие не увидели свет или не были написаны, что маловероятно. Парагвай привлёк внимание Н. Бестужева яркостью личности руководителя восстания Хосе Франсиа, добившегося в 1811 г. свержения власти Испании и провозглашения независимости. Став главой правительства, он провёл ликвидацию всех колониальных порядков и феодальных пережитков, подняв страну "на ту степень благосостояния и счастья, которой она наслаждается ныне более всякой другой части земли". Удалось этого достигнуть посредством приобщения местных индейских племён к оседлой жизни, установления гражданского равенства и справедливой налоговой системы. Отличием признаны были только достоинства и заслуги. Вот почему народ Парагвая так сплочён вокруг своего правителя и готов пожертвовать собой, "чтобы обеспечить своё спокойствие и безопасность".

Как следует окунувшись в жизнь тайного общества, Н. Бестужев почувствовал неизбежность стихии, подобно морской, из которой выход непредсказуем, и решился в художественной форме изъясниться перед читателем, друзьями и знакомыми в своих морально-нравственных принципах, которые могли бы гарантировать от неосторожно причинённых обид и переживаний. Так рождался ещё один цикл произведений, литературно-художественный, в котором Н. Бестужев намеревался выразить свой, а в сущности, стерновский, взгляд на профессионального революционера и его отношение к браку и семье.

Первым был очерк "Трактирная лестница", напечатанный в альманахе А.А. Дельвига "Северные цветы" на 1826 г. (Спб., 1825) под псевдонимом "Алексей Коростылёв". Впоследствии он вошёл в сборник "Рассказы и повести старого моряка Н. Бестужева" (1860) под заглавием "Отрывок из дневника флотского офицера 1815 года". Рассказ навеян отношениями Н. Бестужева с Л.И. Степовой, глубокое чувство к которой возникло тогда, когда он уже определил свой путь борца и счастье своё понимал не в личной, а в общественной плоскости.

Н. Бестужев строго придерживался стоической философии античности, требовавшей сознательного подчинения необходимости и господства над своими страстями, в простонародном понимании выраженной в пословице: "Одна голова не бедна, а и бедна, так одна". Её взял Н. Бестужев эпиграфом к повести "Шлиссельбургская станция", которую задумал и намерен был опубликовать, если бы обстоятельства тому благоприятствовали. К сожалению, события ноября - декабря 1825 г. развивались так стремительно, а объём нагрузок возрос настолько, что для литературно-художественных занятий не оставалось времени. Правда, будут сделаны наброски романа "Из морской жизни", с главным героем Рыхловым, сохранившиеся в архиве Бестужевых.

В ноябре 1825 г., с первыми известиями о болезни императора Александра I, активизировались действия членов общества по выработке плана переворота. Дума Северного общества с отъездом в 1824 г. в Киев С. Трубецкого, а потом и Н. Муравьёва в длительный отпуск целиком переходит к К.Ф. Рылееву и его единомышленникам - республиканцам Е.П. боленскому и А.А. Бестужеву. Причём в думских заседаниях часто на равных принимали участие Н. и М. Бестужевы, К.П. Торсон, Г.С. Батеньков, В.И. Штейнгейль и другие из рылеевского окружения.

Особое место в "Плане действий" занимали усилия по созданию отделения общества в Кронштадте, который бы мог стать зачинателем революционных действий, подобно острову Леону в испанской революции. Н. Бестужеву и Торсону поручалось сформировать морскую группу в Гвардейском морском экипаже и через неё влиять на Кронштадт, расширяя состав моряками порта и флота. Кронштадтскую группу не удалось создать, а морская группа декабристов всё-таки возникла при активных действиях Рылеева и Н. Бестужева и сыграла свою роль на Сенатской площади. Руководителем группы был А.П. Арбузов, принятый в 1825 г. в общество Н. Бестужевым, остальные же члены этой группы, как члены тайного "Общества Гвардейского экипажа" с 1824 г., даже не были приняты в Северное общество.

Поспешить с выработкой "Плана действий", намеченных на 1826 г., побудило Северное общество предложение А. Якубовича о цареубийстве, которое он намерен был осуществить по мотивам личной мести императору за перевод его на службу в Кавказский корпус за секундантство в дуэли Шереметева - Завадовского. Исключить такую акцию, не учитывать её влияния на вырабатываемый план было бы безрассудным делом, тем более что исполнитель выступал представителем "Кавказского общества", якобы существовавшего в корпусе генерала А.П. Ермолова. Поэтому решено было собрать Думу, пригласить Якубовича, объявить ему о существовании тайного общества, принять его в члены и тем поставить в рамки готовящегося плана на 1826 г. или отклонить его от намерения. В результате удалось отложить выступление на год, что не подрывало основ разрабатываемого плана, общего для Севера и Юга.

Участия Н. Бестужева в этом заседании никто не отметил, но, судя по тому, что на него приглашались Бриген и Одоевский, трудно предположить, чтобы А. Бестужев и Рылеев не прибегли к опытности и Николая Бестужева. В совсем другой обстановке, в дни междуцарствия, когда для принятия решения время исчислялось часами, а то и минутами, мнение каждого участника совещания приобретало исключительный вес и могло стать решающим. В таких случаях персонификация мнений приобретает характер не только количественного, но и качественного показателя.

Первым поводом для спешных собраний и обсуждения планов действий были уже слухи о смертельном характере болезни Александра I. В этих собраниях принимал участие и вернувшийся из Киева С. Трубецкой. Сама же смерть, весть о которой дошла до столицы 27 ноября, положило начало непрерывным заседаниям на квартире Рылеева, и едва ли не первым явился к нему Н. Бестужев, за ним Торсон и другие по вызову. Большинство сигнал о присяге новому императору воспринимали как призыв к восстанию, поэтому в приподнятом духе находились все, не зная только, с чего начать.

Требовалась конкретизация плана, она и стала предметом обсуждений у Рылеева, Оболенского, Репина и других членов общества, закреплёнными ответственными за вывод войск. Было отдельное совещание с офицерами Финляндского полка, которое проводил Е. Оболенский, Гвардейского морского экипажа под руководством Н. Бестужева и А. Арбузова, с участием Якубовича и А. Бестужева. На этих совещаниях разрабатывались детали реализации замысла, требовавшие привлечения новых людей и дополнительных поручений.

На совещаниях у Рылеева отрабатывалось единство мнений по отдельным общим положениям "Плана действий", таким, как привлечение к восстанию стихии народного мятежа с разгромом кабаков (предложение Якубовича), пролитием крови (предложение Каховского) и т. п. Естественно, все они были отвергнуты, чтобы линия строгой военной революционной акции была выдержана.

6

*  *  *

Рылеевскому направлению в Северном обществе при разработке "Плана действий" во многом помогали решения, принятые обществом ещё во время петербургских совещаний 1824 г. Так, пестелевская идея использования Сената в момент государственного переворота не подвергалась сомнению, зато теперь, в новой обстановке, отпадала необходимость в цареубийстве. Трубецкой и Штейнгейль отказались от своих крайних предложений и поддержали идею вывода войск на Сенатскую площадь.

Так в "решительных и каждодневных совещаниях", происходивших у Рылеева, был выработан конкретный общий "План действий", о котором были осведомлены все руководители ячеек по частям. А это более тридцати человек, половина из которых и составляла то самое ближайшее окружение Рылеева, которое занималось составлением общего плана. В эту половину входили Николай, Александр, Михаил Бестужевы, Трубецкой, Оболенский, Батеньков, Штейнгейль, Пущин, Якубович, Каховский, Торсон, Репин, Сутгоф, Розен, Арбузов, Панов, Свистунов и Краснокутский с полным спектром мнений и темпераментов, но с единой волей превратить общий замысел в действие.

Главная цель переворота - свержение самодержавно-крепостнического строя и введение представительного правления - могла быть достигнута, согласно "Плану действий", через созыв Учредительного собрания или Великого собора. До того же издаётся "Манифест к русскому народу". В нём объявляется необходимый минимум преобразований, без которых невозможен свободный выбор Собора от всех сословий, призванного "назначить тот образ правления, который общим мнением признаётся полезнейшим и для всех благодетельным".

Великий собор не мог реставрировать старый строй, восстановить крепостное право и ликвидировать другие преобразования, провозглашённые "Манифестом". Претворение их в жизнь поручалось Временному правительству, полномочия которого кончались с учреждением нового правления в Великом соборе.

"Манифест к русскому народу" как документ чрезвычайной важности, содержащий революционную программу декабристов, должен был объединить в себе и республиканский, и монархический проекты Севера и Юга, не затрагивая лишь судьбы императорской фамилии. Этот аспект передавался в компетенцию Великого собора. Поэтому в работу над "Манифестом" вовлечены были кроме С. Трубецкого и К. Рылеева ещё несколько человек: Н. Бестужев, И. Пущин, В. Штейнгейль, Г. Батеньков. К сожалению сохранился только набросок С. Трубецкого с элементами рылеевских мыслей, все остальные были уничтожены в день 14 декабря.

Известно только, что Н. Бестужев работал над обоснованием необходимости свержения старого строя. Он доказывал справедливость намерения декабристов фактами из междуцарствия, которое показало безразличие царствующего дома к бедственному положению страны и её народа, затеяв торг о престолонаследии. Сам Н. Бестужев назвал свою часть "Манифеста" обращением к народу от имени правительствующего Сената в случае успеха в предприятии, но в нём ни слова не было об устранении наследника престола. Значит, "Планом действий" намечались обращения к народу с разъяснениями хода действий на случай успеха в Петербурге, а тем более при неудаче, когда революционные войска должны были двинуться походом в район новгородских военных поселений за поддержкой.

В случае отказа в ней они должны были идти во внутренние губернии, объявлять вольность крестьянам и искать у них поддержки. Не удержав переворот в рамках военной революции, декабристы готовы были пойти на участие в ней народа, но без крайностей стихийной народной революции. Причём эта мысль в "Плане" нашла отражение как раз по предложению Н. Бестужева. Не мог он оставить крестьян без специального обращения по случаю такого варианта развития событий, если сам же предложил его в "План действий".

На случай если Сенат откажется добровольно подписывать "Манифест" и издавать его на всенародное обозрение, в "Плане действий" предусматривалась сила, которая должна была заставить это сделать. Эту силу и составляли воинские подразделения, намеченные к выводу на Сенатскую площадь до начала переприсяги Сената 14 декабря 1825 года. Именно на Сенатскую, а не на Дворцовую площадь, т. е. туда, где они сразу могут понадобиться для принуждения Сената. Вот почему в "Плане действий" много места отведено организации вывода войск, отказавшихся от переприсяги, и именно на Сенатскую площадь.

В ходе вывода войск предполагалось решить одну очень важную задачу: взять Зимний дворец и арестовать царскую семью. Поручалось это Александру и Николаю Бестужевым, Рылееву, Арбузову и Якубовичу, с использованием Гвардейского морского экипажа и Измайловского полка. Это был уже, собственно, вывод войск на Сенатскую площадь, только в ином порядке и временном режиме, чем предусмотрено было в "Плане действий". За ним избранный накануне диктатором С. Трубецкой мог лишь наблюдать, дожидаясь полного сбора войск для исполнения своих диктаторских полномочий. При всей неопределённости его функций их нельзя сводить только к военным распоряжениям. Они должны были охватывать весь комплекс мер, которые могли потребоваться для практической реализации положений "Манифеста к русскому народу". На то он и диктатор-распорядитель, а не просто командующий войсками.

Для первичных распоряжений войсками он просто не требовался. Каждое соединение имело своих предводителей, утверждённых "Планом" и достаточно авторитетных с военной точки зрения. А завершающий этап для Трубецкого просто не наступил, когда он должен был принимать решение о выводе войск за город, в район военных поселений или в центральные губернии. До наступления темноты, с первыми пушечными выстрелами правительственный лагерь уже нанёс поражение восставшим, от которого трудно было оправиться.

Вот как это происходило. Получив 13 декабря известие о часе присяги Николаю Павловичу, 14 декабря декабристы всё внимание обратили на то, чтобы вывести войска до её начала и тем помешать присяге Сената и Государственного совета, вручив текст "Манифеста" сенаторам для подписания. Присяга была назначена на 7 часов утра, следовательно, к этому часу намечался вывод на площадь моряков Гвардейского экипажа и Измайловского полка, захват по пути Зимнего дворца и арест царской семьи.

Финляндский и Лейб-гренадерский полки при выходе на площадь также захватывали Петропавловскую крепость, затем уже выводились Егерский, Московский полки и Конный эскадрон, а при благоприятном развитии событий - и Преображенский полк и Конная гвардия. Всего должно было быть выведено более 6 тысяч человек. По прибытии всех полков на Сенатскую площадь "должны будут принять начальство Трубецкой, а под ним Булатов и Якубович <...>. Полковник Булатов должен был ждать лейб-гренадеров, а кн. Трубецкой все войска, чтобы ими командовать и тем самым сделать дальнейшие распоряжения".

Так должно было быть по "Плану", а вот как было в действительности 14 декабря (после бессонной ночи): начав объезд всех частей с 5 часов утра, Е. Оболенский только к 11 часам добрался до Московского полка и узнал, что он ушёл на площадь. Все остальные полки оставались в казармах и только готовились к переприсяге. Один Московский полк благодаря усилиям Михаила и Александра Бестужевых и Щепина-Ростовского и вопреки противодействию бригадного и полкового командиров смог в составе пяти рот выйти на Сенатскую площадь только к 11 часам, когда сенаторы давно уже присягнули и разошлись. За это время выяснилось, что Каховский отказался стрелять в Николая Павловича, а Якубович - выводить Гвардейский экипаж. С извещением об отказе Якубовича был послан к морякам Пётр Бестужев, следом отправился и Н. Бестужев, чтобы вместе с Арбузовым привести экипаж на Сенатскую площадь.

Лейб-гвардии Московский полк, в составе почти 800 человек, прибыл на площадь с полковым знаменем и комплектом боевых патронов, построился в боевое каре с выдвинутыми боевыми цепями и стал ждать прибытия других полков. Стоял он один почти четыре часа, с 11 часов утра до 3 часов дня, окружённый уже с 12 часов дня правительственными войсками, с конницей и артиллерией, отражая атаки Конной гвардии и не менее опасные натиски парламентёров, грозившие подорвать стойкость солдат-московцев. Однако стойкость солдат поддерживалась мужественным поведением офицеров, среди которых были и трое Бестужевых, Александр, Михаил и Пётр, Е. Оболенский - начальник штаба, Д. Щепин-Ростовский, А. Одоевский, П. Каховский, А. Якубович, В. Кюхельбекер, И. Пущин и другие.

Противостояние восставших и правительственного лагеря вылилось в вооружённое столкновение обороняющихся с конногвардейцами, со стрельбой и жертвами. Каховским был убит один из первых "уговаривающих", петербургский генерал-губернатор Милорадович, стрелял в великого князя Михаила Павловича В. Кюхельбекер, смертельно ранен Каховским Стюрлер, командир лейб-гвардии Гренадерского полка. Бескровно были отражены остальные "парламентёры", включая и митрополита Серафима, пытавшиеся уговорить восставших разойтись.

Отсутствия на площади диктатора Трубецкого никто не замечал, в всяком случае те, кто был знаком с "Планом действий". Он был рядом, в доме тестя Лаваля или в здании Генерального штаба, но на площади перед одним восставшим полком не появлялся. Он ждал сбора всех полков, намеченных "Планом". Порядок на площади поддерживался и без его появления. И только в 3 часа дня, когда переговорный процесс подходил к концу, появилась рота лейб-гренадеров во главе с Сутгофом и Гвардейский морской экипаж во главе с Н. Бестужевым и А. Арбузовым. И последним пришёл отряд лейб-гренадеров во главе с Пановым. На этом сбор сил восставших на Сенатской площади закончился.

Рота Финляндского полка во главе с А. Розеном застряла на Исаакиевском мосту и не могла пробиться к каре, закрыв собою проход для соединения остальных рот полка с правительственными войсками. Было уже около 4 часов дня, и начинало смеркаться. Чуть более 3 тысяч восставших, в полном окружении, противостояли более чем 10 тысячам правительственных войск, с конницей и артиллерией.

Наступили критические минуты для обеих сторон, хотя преимущества были на правительственной стороне. Однако наступавшая темнота пугала её, а восставших обнадёживала поддержкой как со стороны сочувствующих на правительственной стороне войск, так и окружавшего площадь народа. Надежда на лучшую перемену, возможно, удерживала диктатора от преждевременного появления на площади, а восставших - от отчаянных преждевременных действий.

Н. Бестужев этот момент выразил довольно точно: у восставших не было никакой перспективы: "В самом деле: мы были окружены со всех сторон; бездействие поразило оцепенением умы; дух упал, ибо тот, кто на этом поприще раз остановился, уже побеждён вполовину. Сверх того, пронзительный ветер леденил кровь в жилах солдат и офицеров, стоявших так долго на открытом месте. Атаки на нас и стрельба наша прекратились, ура солдат становились реже и слабее. День смеркался. Вдруг мы увидели, что полки, стоявшие против нас, расступились на две стороны, и батарея артиллерии стала между ними с разверстыми зевами, тускло освещаемая серым мерцанием сумерек".

До наступления развязки оставались считанные минуты, но только пятый орудийный выстрел заставил каре дрогнуть. Дальше всё было во власти инстинкта самосохранения, и все усилия Н. Бестужева на Галерной, а М. Бестужева - на льду Невы остановить бегущих, чтобы организовать сопротивление, прерывались очередным выстрелом шрапнелью, довершившей дело. Недолгое испытание восставшими чувств независимости кончилось кровавой развязкой, усеявшей площадь более чем 200 трупами. Восстание декабристов было разгромлено.

Следом началась облава на участников восстания. Сенатская площадь вновь стала местом сбора, но уже "пленных" солдат и матросов, первая партия которых в 500 человек была вечером отправлена в Петропавловскую крепость. Николаю Бестужеву удалось укрыться в одном из домов по Галерной улице, хотя он и признался, что является офицером, участником восстания. Поздно вечером он покинул этот дом, запомнив слова, сказанные сыном гостеприимного хозяина: "...эту толпу мерзавцев разогнали, несколько человек офицеров, с ними бывших, захватили; теперь открывается, что зачинщики всего - братья Бестужевы; их тут без счёту, и ни одного из этих подлецов не могли поймать". По другой версии, услышанной М. Бестужевым на улице, Н. Бестужев захватил Адмиралтейство и военный корабль, на котором укрылся в Кронштадте, а два других его брата укрылись в Сенате и Академии художеств и до сих пор не взяты.

В действительности, уйдя из дома по Галерной поздно вечером 14 декабря, Н. Бестужев сумел пробраться на Неву и к утру 16 декабря добраться до Кронштадта, терпеливо снося холод и голод. Там он рассчитывал с помощью соседки по старой своей квартире, вдовы штурмана Катерины Петровны Абросимовой, переодеться и отдохнуть, чтобы затем добраться до Толбухина маяка. Это ему удалось сделать: он переоделся матросом, избежал ареста, благодаря М.Г. Степовому, отказавшемуся арестовывать Н. Бестужева под предлогом, что его и П.А. Дохтурова просили только "узнать, не здесь ли он, и я ничего не нашёл". Так удалось отсрочить арест в Кронштадте, добраться до маяка, но там Н. Бестужев был сразу опознан и арестован 16 декабря 1825 г.

Александр Бестужев в ночь на 15 декабря явился в Зимний дворец сам. Михаил Бестужев после пережитого кошмара на Сенатской площади и "спокойно" проведённой ночи на квартире Торсона, твёрдо был намерен бежать сначала в Архангельск, а оттуда за границу. Он даже вовлёк в эту свою авантюру старого знакомого, дальнего родственника, актёра драматического театра И.П. Борецкого, пообещавшего ему достать все необходимые документы и одежду, чтобы с первым обозом отправиться в путь. И только случайно встретив на улице повозку с арестованным Торсоном, учителем, другом и наставником, М. Бестужев изменил решение. Вместо побега он решается на добровольную явку во дворец. Борецкий получил его форменную одежду у родных, правда без шпаги, что послужило своеобразным обоснованием бравады, с которой он просил во дворце принять самоарестованного М. Бестужева 17 декабря 1825 г.

Пётр Бестужев был арестован на своей квартире 15 декабря, доставлен в Морскую коллегию и оттуда в Зимний дворец. Так четверо Бестужевых, активных организаторов и самых энергичных деятелей восстания на Сенатской площади 14 декабря 1825 г., оказались в застенках Петропавловской крепости наряду с десятками своих соратников и друзей. Наступал длительный период казематских испытаний, допросов, иезуитских следственных действий, судебного произвола и жесточайшего приговора.

Первый допрос Николаю Бестужеву учинил генерал-адъютант Левашов в Зимнем дворце в день ареста 16 декабря 1825 г. Изложил Н. Бестужев показания свои письменно 18 декабря. Второй допрос производил уже Бенкендорф 19 декабря и более основательно. Суть первых вопросов сводилась к сведениям о заговоре и его осуществлении 14 декабря, о лицах, с которыми был связан, и о причинах, побудивших стать на путь противоправительственных действий. Ответы Н. Бестужева были краткими, лаконичными и предельно осторожными. Так, из лиц, с которыми был связан, он назвал только Рылеева, братьев Александра и Михаила, Оболенского, Пущина, Кюхельбекера, Глинку, Сомова, Арбузова, Торсона, Булгарина и Трубецкого, т. е. тех, кого скрывать было бесполезно или бесцельно, когда оставалась возможность представить свою деятельность вполне безобидными литературными упражнениями, с участием Ф. Булгарина.

Относительно же источников свободомыслия и целей заговора ответил ещё более сдержанно: "Видя расстройство финансов, упадок торговли и доверенность купечества, совершенную ничтожность способов наших в земледелии, а более всего беззаконность судов, приводило сердца наши в трепет. Единственное спасение полагали мы в законах, коими, не желая ограничить власти монарха, хотели обуздать тех, кои во зло употребляли его доверие". Для того и делался сбор войск у Сената, чтобы просить наследника престола даровать законы. Это действие ускорено было болезнью и смертью императора и доносом Ростовцева.

Ограничившись этими общими словами в ответ на один из центральных вопросов, которым следствие надеялось выяснить глубинные основы свободомыслия, Н. Бестужев далее, также коротко, изложил распорядок дня 14 декабря. Правда, к нему добавил, что отрасль общества на Юге есть во 2-й армии, но из членов её он никого не знает. На дополнительном допросе у Бенкендорфа в этот же день Н. Бестужев попытался разубедить следствие в слухах, рисовавших картину всеобщей смуты в дни междуцарствия, включая военные поселения. Эти показания слушались 23 декабря в Комитете, подготовившем и очередное слушание 26 декабря. Такое ускорение дознания в деле о Н. Бестужеве явно проистекало из неудовлетворённости следователей тем, что они узнали от него, в сравнении с тем что они уже знали, в том числе о нём самом.

Очередное слушание показаний Н. Бестужева состоялось в Комитете 28 декабря 1825 г. по допросу о 26 декабря. В них без видимого запирательства содержатся прямые ответы: "императору ещё не присягал", "особых лекций никаких ни у кого не слушал", "воспитывался в Морском кадетском корпусе", и только на два вопроса Н. Бестужев дал твёрдые и более развёрнутые ответы (на 5-й и 7-й) - в каких науках старался себя усовершенствовать и откуда и когда заимствовал свободный образ мыслей.

В ответах на них чувствуется убеждённость и гордость, исходящие из глубины души. "Наиболее старался усовершенствоваться в науках, до мореплавания относящихся, в языках иностранных, географии, статистике..." А "бытность моя в Голландии 1815 года, в продолжение 5 месяцев, когда там устанавливалось Конституционное правление, дало мне первое понятие о пользе законов и прав гражданских; после того двукратное посещение Франции, вояж в Англию и Испанию утвердили сей образ мыслей <...> Впрочем, все происшествия последнего времени во всей Европе, все иностранные журналы, современные истории и записки и даже русские газеты открывали внимательному читателю пользу установления законов. Рукописей я никаких не читывал. Укоренением свободного образа мыслей я никому не обязан: виденное мною на практике в других державах достаточно было утвердить меня в сих мыслях, присоединение же моё к обществу только направило к цели мои понятия и желания".

После таких "откровений", да ещё такого убеждённого республиканца и антимонархиста, каким подал себя Н. Бестужев, у следователей не возникало больше вопросов подобного рода. Их интересовали вопросы, которые бы пополнили персональный состав, внутренние и внешние связи, отношения с государственными органами, личностями, замыслами цареубийства и т. п.

В дополнительных вопросах, заданных 26 декабря, Н. Бестужев назвал главными лицами в обществе лишь Рылеева и Трубецкого. А из членов общества назвал дополнительно брата Петра, о членстве которого узнал только накануне 14 декабря, Одоевского, Сутгофа и Якубовича, о которых следствие имело уже достаточное число свидетельств как участниках событий на Сенатской площади. На остальные дал отрицательные ответы или ссылался на незнание.

Неудовлетворённость Комитета этими ответами вызвала повторные вопросы, переданные Н. Бестужеву почти через месяц, 25 января 1826 г. Комитет интересовал вопрос об образе правления и порядке его введения. И Н. Бестужев на этот раз удовлетворил интерес Комитета, дав более развёрнутый, хотя и менее связный, рассказ от думских совещаний до сенатских событий.

Начал с отрицания членства в Думе, в которой ничего не делал, не заседал, не знает и членов Думы. Такое начало явно обнаруживало раздражённость подследственного дотошностью следователей или преднамеренностью заполучить придирки в неосторожно выраженных словах и мыслях. Продолжая, Н. Бестужев старается упростить объяснение целей общества самим временем и просвещением, требовавшими перемен в существовавшем порядке вещей. Правда, на этот раз он утверждает, что усиление строгости по отношению к профессорам университетов лишь ускорило "распространение политических идей, принадлежащих XIX столетию".

Происшествия в Европе и пребывание наших войск за границами также способствовали распространению политических идей. А ропот всех гражданских сословий Российского государства и тяжести, переносимые всеми, включая военных, внушали обществу необходимость в случае стихийного бунта направить его в нужное русло. Даже кончина императора не изменила этих намерений общества, и только отказ части войск от переприсяги возродил надежды на "получение законов".

Форма правления могла быть монархической, но Сенат сохранял законодательную власть. Временное совещательное сословие от всех частей государства и всех сословий могло переменить форму правления. В случае неудачи предполагалось с оставшеюся частью войск идти  в район Новгородских военных поселений и стараться поднять их, если это не удастся, то идти во внутренние губернии и объявлять вольность крестьянам.

О Кронштадте, как о. Леоне для испанцев, Н. Бестужев с Торсоном придерживались иной оценки, почему моряков Кронштадта мало принимали в общество, ограничившись морскими экипажами в Петербурге. О людях значительных в обществе Н. Бестужев ничего не сообщил, а назвал лишь фамилию адмирала Сенявина, будучи уверенным, что эта фамилия следователям не будет новостью. Батенькова в общество не принимал, знаком же с ним давно и знает, что он собирается писать записку императору.

После этого основательного допроса Н. Бестужева до 26 апреля 1826 г. допросами не беспокоили. Сочувственный тон готовившихся материалов следствия и особенно справок правителем дел Следственного комитета А.Д. Боровковым улавливался многими и не мог не найти отклика в сердцах и других декабристов. Поэтому свидетельства их, как правило, односложны: положительные или отрицательные. Они отразили, в основном, членство в обществе, участие в выводе войск и присутствие на площади. Но и эта сторона была отражена в урезанном виде в справке о капитан-лейтенанте Н. Бестужеве, составленной Боровковым: "Бестужев сознался, что немного более года принят Рылеевым в тайное общество и сам принял Торсона и Арбузова. Не бывши ни членом Думы, не присутствуя никогда в её заседаниях, он знал о цели общества только из слов Рылеева, что она клонилась ко введению монархического правления и что предполагалось приступить к действию по кончине императора Александра Павловича. Согласно сей цели была написана Конституция <...>".

Такие справки составлялись на всех, преданных Верховному уголовному суду, и преследовали цель содействовать судьям в выборе разряда и меры ответственности за вину, определяемую приговором. Относительно Николая и Михаила Бестужевых она не сыграла никакой положительной роли, может быть как раз потому, что слишком сочувственно была составлена.

Во "Всеподданнейшем докладе" Верховного уголовного суда Николаю I 8 июля 1826 г. "государственные преступники второго разряда", к которому были причислены Н. и М. Бестужевы, приговаривались к "политической смерти по силе указа 1753 года апреля 29-го числа, т. е. положить голову на плаху, а потом сослать вечно в каторжную работу". По рассмотрении этого доклада Николай I издал 10 июля 1826 г. указ Верховному уголовному суду, в котором утверждал или изменял приговор суда смягчением или отягощением.

Так, по его конфирмации преступникам второго разряда срок каторжной работы сокращался до 20 лет, и только Н. и М. Бестужевым она оставлена вечной, как и первому разряду. Правда, из перворазрядников сокращение срока каторги до 20 лет получили А. Бестужев, М. Муравьёв-Апостол, В. Кюхельбекер, Никита Муравьёв, С. Волконский и И. Якушкин "по уважению совершенного раскаяния". Приговор относительно Петра Бестужева, как и всему одиннадцатому разряду, оставлен в силе - разжалование в солдаты с правом выслуги, только Н. Цебриков не получил такого права и подлежал лишению дворянства.

В ночь на 13 июля на кронверке Петропавловской крепости, при свете костров, были повешены пятеро декабристов, вынесенных вне разрядов и удостоенных монаршим "милосердием" бескровной казни: П.И. Пестель, К.Ф. Рылеев, С.И. Муравьёв-Апостол, М.П. Бестужев-Рюмин и П.Г. Каховский. Все остальные осуждённые были выведены во двор крепости и подвергнуты разжалованию: ломали шпагу у них над головой, срывали с них эполеты и мундиры и бросали в костры. Моряки-декабристы этому обряду были подвергнуты в Кронштадте на флагманском корабле адмирала Кроуна "Князь Владимир", с той только разницей, что мундиры и эполеты бросали не в огонь, а в воду. Эта участь постигла и Николая Бестужева.

Для исполнения приговора над декабристами был образован особый "тайный комитет" 31 августа 1826 г., когда в Сибирь уже были отправлены в двух партиях восемь декабристов. Ввиду неподготовленности мест содержания отправку пришлось прекратить до конца 1826 г., а Петропавловскую крепость разгрузить, рассредоточив декабристов по другим крепостям: Шлиссельбургской, Кекскольмской, Выборгской, Свеаборгской, Свартгольмской, Динабургской, Роченсальмской, преимущественно в Финляндии.

7 августа 1826 г. в Шлиссельбургскую крепость были доставлены Н. и М. Бестужевы и В.А. Дивов. Больше года провели они в этом мрачном каземате, отличавшемся крайне суровым режимом. К этому времени в крепости уже были декабристы И. Пущин и В. Кюхельбекер, а в 1827 г. прибавились Горбачевский, Барятинский, Вадковский, Юшневский, Пестов и др.

Одиночное заключение, кандалы, запреты и ограничения, бедность тюремной обстановки, довершали впечатления от фасада здания с его башнями. Позже их опишет Н. Бестужев в повести "Отчего я не женат?" ("Шлиссельбургская станция"): "Какое-то грустное чувствование развивалось во мне при виде этих башен. Я думал о сценах, которых стены были свидетелями, о завоевании Петра и смерти Ульриха (Ивана VI Антоновича. - С.К.) - о вечном заключении несчастных жертв деспотизма. Мысли невольно останавливались на последних: может быть, думал я, много страдальцев гниёт и теперь в этой могиле. Сколько человек, мне известных, исчезли из общества, и тайна их участи осталась непроницаемой. Но за какие преступления, за что, по какому суду осуждаются они на нравственную смерть? <...> Когда же это общество, строящее здание храма законов, потребует отчёта в законности и Бастилий, и Шлиссельбургов, и других таких же мест, которых одно имя возмущает душу?"

Такие строки, пусть даже спустя пять лет, мог написать только человек, испытавший на себе этот каменный гроб и вынесший из него чувство гнева против деспотизма, веками попиравшего людьми как вещами.

М. Бестужев в своих записках о шлиссельбургском заточении не затронул этой стороны тюремной жизни, указав лишь на размеры своей камеры (4х4 шага) да на мошенничество коменданта, генерал-лейтенанта Плуталова, наживавшегося на пайках, белье заключённых. Назвал, правда, ещё две книги: "Театр" Расина у М. Бестужева и "Сентиментальное путешествие" Стерна у Николая, которые имели на них благотворное влияние, во всяком случае, помогли сохранить здравым рассудок.

Свиданий никаких не было даже с родным братом, сидевшем в отдалении, так что и тюремной азбукой переговорить не было возможности. И когда новый комендант крепости освободил их на время от кандалов, осуждённые не могли скрыть своего удовлетворения. Новый вершитель судеб декабристов оставил в их душах память о нём как о человеке, при котором они "вздохнули свободнее". В сравнении с Плуталовым генерал Фридберг представлялся им более гуманным царским сатрапом.

"Около половины сентября, - вспоминал М. Бестужев, - нас четверых: Барятинского, Горбачевского, меня и брата - свели вместе, заковали в ножные железа и с фельдъегерем отправили в Сибирь". Точнее, отправка состоялась 29 сентября 1827 г. с фельдъегерем Черновым, "существом гнусным", загонявшим лошадей ради собственной выгоды в прогонах, которые он отказывался платить, не говоря уже об опасностях, которым подвергались перевозимые им узники и ямщики. И тем не менее "радость наша, когда мы увидели свет божий и могли свободно говорить, была так сильна, что мы превратились в ребят: мы болтали без умолку, обнимались, смеялись и готовы были делать разные глупости", - не сдерживая чувств, признавался М. Бестужев. В таком напряжении прошёл весь путь до Читы.

После Тобольска, благодаря новому сопровождавшему офицеру Орлу, гонки не устраивались, и партия двигалась в нормальном режиме, позволявшем нормально питаться, делать остановки для отдыха. Под Томском встреча с сенатором Куракиным немного испортила настроение, но ненадолго. В донесении от 4 ноября 1827 г. из Томска этот сановный чиновник цинично сообщал: "Эти четыре человека <...> очень жаловались на свои цепи, которые, по их словам, были сняты с каторжников Шлиссельбургской крепости и надеты на них в самую минуту отправления - и надеты очень поспешно, так что в этой спешке их надели впереверт, а это отнимало у них всякую возможность идти <...>. Я хотел облегчить их в этом отношении, но так как цепи были пробуравлены и нужно было прибегнуть к кузнецу, я не осмелился позволить себе это <...>".

В Иркутске декабристов поместили в острог, "в обширное каменное здание", где их сразу поместил губернатор Цейдлер и "постарался не словом, а делом исполнять все наши просьбы. Нас расковали, сводили в баню и доставили случай даже прочитать некоторые газеты. После претерпенных лишений это было истинное наслаждение. Но то наслаждение, которое он, по своей доброте, доставил нам с братом Николаем, я никогда не забуду. Ввечеру, в последний день нашего отправления из Иркутска, он пришёл к нам и объявил по секрету, что брата Александра привезли и что он дозволяет эту последнюю ночь провести вместе с ним. О, какая ночь! Мы увидели его с Матвеем Муравьёвым!"

Это была ночь, примерно с 1 на 2 декабря 1827 г., когда прибыла партия с А. Бестужевым и М. Муравьёвым-Апостолом, следовавшими в якутскую ссылку. Она стала и последней, соединившей в этом мире трёх братьев Бестужевых после 14 декабря 1825 г. М. и Н. Бестужевы со своими компаньонами покинули Иркутск 2 декабря, а А. Бестужев с Муравьёвым-Апостолом - 7 декабря.

13 декабря ("накануне 14-го числа", по датировке М. Бестужева) 1827 г., преодолев верхом Байкало-Саянский хребет по Кругоморской дороге, в сопровождении квартального офицера Петрова братья Бестужевы, Горбачевский и Барятинский прибыли в Читинский острог, испытав много и "смеху и горя" с "прекурьёзным существом", офицером Петровым. Вся партия была помещена не в главном каземате, а в небольшом домике, который наряду с другим домом, называвшийся Дъячковским казематом, служил своеобразным лазаретом, "куда удалялись из большого каземата, чтоб уединиться и несколько отдохнуть от шуму и гаму, вечно царствующего в общем каземате".

Здесь произошла встреча М. и Н. Бестужевых с Вадковским, Вольфом, Аврамовым и другими. Особенно радостной была встреча с другом К.П. Торсоном, тут же вызвавшимся стать Цицероном и познакомившим их с тюремными порядками, образом жизни, с заключёнными и их замыслами.

В это время коменданта Лепарского в Чите не было, он занимался в Горном Зерентуе сухиновским делом. Временное управление осуществляли поручик Розенберг и капитан Степанов. Разговоров о деле И.И. Сухинова, замышлявшего вооружённое восстание ссыльнокаторжных с целью бегства за границу, включая и читинских узников, было много. Обсуждались разные варианты замыслов побега и его последствий, так что обстановка, в которую окунулись прибывшие, была напряжённой. В ней нетрудно было потерять голову. Однако, вникая всё глубже в смысл предпринимаемых правительством и Лепарским мер по обеспечению безопасности края и предотвращению бунта во всей Восточной Сибири, декабристы уловили в усилиях своего тюремщика-коменданта добрый знак.

Стремление сосредоточить всех в одном месте, не разбрасывая по заводам, особенно усилившееся с раскрытием заговора Сухинова в Зерентуе, показалось перстом божиим, указующим путь физического самосохранения после перенесённой уже политической смерти. Помог в выборе правильного пути в поведении декабристов и опыт восьмерых узников Благодатского рудника, ставший достоянием всех в Чите. Большинство же размещалось в так называемом Большом каземате, представлявшем собою небольшое деревянное здание, разделённое на четыре неравные отделения, с довольно большим посередине коридором, служившим и местом, где декабристы столовались. В этот каземат и переведены были Бестужевы после нескольких дней "лазаретной" жизни, давшей возможность прийти в себя от дорожных мук.

Вот как выглядела жизнь Большого каземата в описании М. Бестужева: "Наше отделение было самое маленькое, а в нём всё-таки затискивалось 8 человек: я с братом, Юшневский, Трубецкой, Якубович, двое Борисовых и Давыдов. Но как, - боже ты мой, - как прочие могли разместиться? Я теперь, припоминая прошедшее, часто думаю, что это был какой-то бестолковый сон, кошмар... Читать или чем бы то ни было заниматься не было никакой возможности, особенно нам с братом или тем, кто провёл годину в гробовом безмолвии богоугодных заведений: постоянный грохот цепей, топот снующих взад и вперёд существ, споры, прения, рассказы о заключении, о допросах, обвинения и объяснения - одним словом, кипучий водоворот, клокочущий неумолчно и мечущий брызгами жизни. Да и читать первое время было нечего: из малой толики тогда существующих периодических газет и журналов комендантом Лепарским получался только "Телеграф" и "Инвалид", которые он под большим секретом давал нам через доверенных офицеров".

К этой картине М. Бестужев добавил лишь один штрих, сполна раскрывавший тяжесть их материального острожного быта: "Ели мы прескверно - не потому, чтоб не имели способов иметь хороший стол (т. е. по крайней мере съедобный), <...> но потому, что негде и некому было приготовить нам пищу. От казны кормовых мы получали по 3 коп. ассигнациями и муку - 2 п. в месяц на каждого, т. е. законное положение каторжников. По положению, варить и печь мы должны были сами, а кухни ещё не выстроили, и поэтому кушанье варилось по подряду у горного начальника Читы Смолянинова <...>, варилось где и как ни попало".

Если к этой картине присоединить ещё описание каторжных работ в летнее и зимнее время: рытьё рва для фундамента новой тюрьмы и для частокола, зарывание глубокого оврага вдоль почтовой дороги, чистку конюшен, колку льда и работы на ручных мельницах, то станет ясно, что, кроме помыслов об устройстве своего материального быта, у декабристов ни на что другое не оставалось ни сил, ни времени.

Только по завершении работ по устройству можно было хотя бы подумать о других занятиях, насколько они позволялись инструкциями. Пока же строгость содержания исключала возможность иметь острые колющие вещи, вилки и ножи, тем более перья, чернила и бумагу. Единственная возможность была, сидя или лёжа на нарах, вести разговоры, беседы, споры, прения, по различным вопросам, напевать или играть в шахматы. И, только переселившись в новый Большой каземат к началу 1828 г., все истосковавшиеся по полезному труду занялись изготовлением мебели, шили одежду и обувь, переплетали немногие книги, делали всё сами и для себя с позволения добродушного старика коменданта.

Поэтому до начала 1829 г., когда у каждого появилось своё персональное спальное место и табурет, а на несколько человек стол, трудно говорить о личностях, выделявшихся в том или ином роде творческой деятельности. Тем не менее в переплётном деле проявил себя М. Бестужев, в шапочном - Н. и М. Бестужевы и П. Фаленберг, а башмачном - Н. Бестужев, токарном и слесарном - К. Торсон и Н. Бестужев, лучшим штопальщиком носков стал С. Трубецкой, закройщиком - Е. Оболенский, портными - П. Бобрищев-Пушкин, А. Арбузов и П. Мозган.

Подъёму творческой активности казематских узников во многом способствовало освобождение их от кандалов в августе 1829 г. И первым делом для декабристов стала организация артельных форм материальной жизни, так как на казённый паёк не только жить, но и существовать нельзя было. Поэтому так рьяно взялись они за организацию тюремной артели, первейшей функцией которой считалось устройство питания заключённых. Материальной базой служили отчисления из средств, имевшихся у каждого или получаемых от родных. И когда первым должностным лицам в артели - хозяину и огороднику - удалось создать солидную кассу и капитал, обеспечить питание в три блюда (щи, каша и кусок говядины), добиться чистоты в комнатах, регулярного дежурства самих артельщиков, обстановка заметно изменилась.

Не мог не сказаться и процесс осмысления декабристами своего истинного положения и предназначения в связи с рождавшимися у них планами восстановить подлинную историю 14 декабря. М.С. Лунин отразил этот процесс в своей "Записной книжке" следующим образом: "Политические ссыльные составляют среду, находящуюся вне общества. Следовательно, они могут быть выше или ниже его. Дабы быть выше, им необходимо объединение и хотя бы видимость полного между ними согласия".

Только с осознанием этого своего высшего предназначения декабристы поднялись над всеми бытовыми неурядицами и внесли организованное начало в свои разговоры и споры по истории тайного общества. Так возникла "тюремная академия" как своеобразная форма организации духовной жизни, когда ещё не было условий для индивидуального интеллектуального развития. Здесь не было ещё лекций, докладов или рефератов, были просто устные рассказы по всем почти отраслям знаний, и рассказчиками выступали специалисты по образованию и опыту работы: Н. Бестужев - по истории русского флота, Н. Муравьёв - по стратегии и тактике, Ф. Вольф - по анатомии и физиологии, А. Одоевский - по русской словесности, П. Муханов - по истории, М. Кюхельбекер занимал обычно вечера рассказами о кругосветных путешествиях, находя ассистентов среди моряков, бывавших в таких морских вояжах, - К. Торсона, Завалишина и др.

Таким образом тюремная жизнь наполнилась новым содержанием и обретала новые формы общения, при которых гасился накал личных страстей, особенно при обсуждении политических сюжетов. Строгость инструкции по надзору смягчалась, ежедневные утренние осмотры спальных помещений сводились к формальным актам при смене караулов, декабристы получили возможность пользоваться грифельными досками, и только Н. Бестужеву разрешили работать часовым инструментом, переданным ему А.Г. Муравьёвой. Позже от неё же он получил набор акварельных красок в знак признательности за первые художественные портреты, выполненные в Читинском остроге.

Однако послабления, сделанные Н. Бестужеву, не распространялись на других, поэтому глубоко заблуждаются мемуаристы Н.И. Лорер и А.Ф. Фролов, а за ними и исследователи, принимающие академические слушания за чтение собственных литературных трудов и переводов, которых в письменном виде просто не могло быть из-за запрета иметь перья, чернила и бумагу.

Не случайно декабристы из Читы редко извещали о себе родных, так как продиктовать письмо переписчице из женщин можно было, дождавшись очереди и специального разрешения. Изучение иностранных языков потому и практиковалось широко, что могло осуществляться только устно, даже без наличия учебных пособий. Присылавшиеся же книги из библиотек Муравьёвых, Трубецких и Волконских, и то с 1829 г., пополняли лишь фонд для чтения и устного перевода для слушателей, пожелавших расширить свой кругозор. Но этого фонда было недостаточно, чтобы каждый мог им пользоваться.

В Читинском остроге Н. Бестужев сразу же стал для своих товарищей незаменимым. Многие декабристы в воспоминаниях отмечали, что у него были золотые руки. В любом деле, за какое бы он не брался, проявлялись его необыкновенные способности. Но из всех увлечений выделяются два. Он проявил себя как часовых дел мастер и занялся решением давно занимавшей его задачи упрощения хронометров.

Вторым увлечением была портретная живопись, призванная развить художественное мастерство и одновременно реализовать идею создания художественной декабристской галереи как части общей истории революционного заговора и восстания 1825-1826 гг. Причём Н. Бестужеву пришлось овладеть новой техникой портретного письма, отказавшись от метода французского художника Изабе, которому он следовал до этого при выполнении миниатюрных портретов по кости.

В тюремных условиях письмо тонкими штрихами или точками значительно проигрывало перед лёгкими красочными акварельными мазками портретиста П.Ф. Соколова, работам которого начал подражать Н. Бестужев, переходя на акварельное портретирование. А начал он с копирования соколовских портретов, имевшихся у А.Г. Муравьёвой и М.Н. Волконской и выполненных перед самой отправкой их в Сибирь.

Первым акварельным опытом Н. Бестужева в Чите была копия с портрета Н.Н. Раевского, выполненного Соколовым в 1826 г. специально для М.Н. Волконской, причём нисколько не уступавшая оригиналу, разве что в тонкости передачи красок. Датирована эта копия И.С. Зильберштейном 1828 г., с чем трудно согласиться, а мотивировки этой даты никак не приводятся.

Исполнение Н. Бестужевым 11 портретов отъезжающих в апреле 1828 г. на поселение осуждённых по седьмому разряду (на год каторги) вряд ли можно считать основанием для датировки и других работ, не имеющих авторских дат. Достаточно взглянуть на уровень этих работ, чтоб усомниться в одновременности их появления. Причины неполноценности некоторых портретов работы брата М. Бестужев объяснял так: "Из всей коллекции акварельных портретов соузников в Чите было нарисовано немного, и те не могли быть первыми в художественном отношении, много было к тому причин. Во-первых, недостаток помещения и освещения, во-вторых, недостаток материалов и, в-третьих, недостаток в опытности акварельной живописи".

При оценке достоинств художественных работ и их датировке не учитываются общие условия содержания заключённых и труды по оснащению нового Большого каземата и ряда подсобных помещений для организации нормальной материальной и духовной жизни. Известно, что искусство мастерового Н. Бестужева было настолько широко востребовано, что без него не обходилось ни одно строительство, ни одна из ремесленных работ, обеспечивавших материальный быт и артельную кассу. При такой загруженности, да ещё в кандалах, у него вряд ли оставались силы и время, чтобы интенсивно можно было заниматься портретированием в новой для него методике акварельной живописи.

И.С. Зильберштейн определённо переборщил, датируя предположительно работы 1828 г., в то время когда портрет Ю.К. Люблинского, скорее всего, написан в 1829 г. перед выходом его на поселение в июле. В этот год, а может быть, и в 1830 г., могли быть написаны и портреты С.П. Трубецкого, С.Г. Волконского, И.И. Пущина и других, кому не надо было никуда спешить. Другое дело, портреты брата Александра или Л.И. Степовой, выполненные по памяти и подсказанные сердцем, а не чьей-либо волей или желанием.

Таким образом, из 24 портретов, написанных Н. Бестужевым в Читинском остроге, большая часть была выполнена в 1829-1830 гг., после снятия кандалов 10 августа 1829 г. Эту дату многие исследователи подменяют датой осени 1828 г., когда поступило объявление царской воли о снятии кандалов с заслуживающих это, забывая о времени, прошедшем от донесения Лепарского, что заслуживают все, до получения царского благоволения на этот счёт. А его потребовалось около года!

Все виды острога и Читы и топографическая съёмка выполнены тоже в последние год-полтора, до отправки в Петровский Завод. Относительно литературных занятий и музыкальной жизни в остроге можно сказать, что декабристы уделяли им много внимания и имели к тому большие возможности. Среди них было много писателей, поэтов, исследователей, учёных и художников и вообще образованных людей, для которых общение было потребностью ума и души. Вот почему так легко и быстро возникла "тюремная академия", заменившая узкие камерные беседы на более многозначительные по составу участвующих чтения без кафедр и письменных заметок и тематически выдержанных, когда для этого появилось особо выстроенное здание, служившее и музыкальным клубом.

Всё это появилось во второй половине 1829 г., когда декабристы освободились от кандального шумового сопровождения. Правда, первый музыкальный вечер состоялся прямо в тюрьме 30 августа 1828 г., в день 16 именинников Александров, когда оркестр в составе пианиста Юшневского, скрипача Вадковского и виолончелистов Свистунова и Н. Крюкова исполнял музыкальные произведения перед широкой аудиторией соузников.

В литературных чтениях и вечерах, на которых не раз читались "Послание в Сибирь" А.С. Пушкина и "Ответ декабристов" А.И. Одоевского, как и другие стихи его, басни П.С. Бобрищева-Пушкина и других русских поэтов, Н. Бестужев, конечно, участвовал, но читал ли что из своих творений, сказать невозможно из-за отсутствия свидетельств. Предположения Зильберштейна о том, что он в Чите уже начал писать "Шлиссельбургскую станцию" и написал в 1829 г. рассказ "Похороны", пока остаются только предположениями.

Невозможно, конечно, исключить, что близкие Н. Бестужеву люди были знакомы с литературными планами или даже с отдельными фрагментами, сюжетами задуманных произведений, но и об этом нет никаких указаний. Реального же воплощения такие планы иметь не могли из-за запрета иметь чернила, бумагу и перья. Задуманы и продуманы они могли быть и в Чите, и даже ранее, но воплощены на бумаге только в Петровском Заводе, куда и отправились декабристы из Читы в двух партиях в августе 1830-го и добрались в сентябре того же года.

Весь путь от Читы до Петровского Завода, примерно в 700 вёрст, занял 48 дней с 15 дневками. Впечатлений от этого пешего перехода по прекрасной забайкальской местности у каждого осталось много. Художественная летопись этого перехода запечатлелась в акварелях Н. Бестужева и рисунках других декабристов, историческая - в дневниковых записях В.И. Штейнгейля и М. Бестужева, дружеские отношения которых зародились в этом походе и сохранялись до конца их дней.

Уже в Петровском Заводе М. Бестужев, оформляя свои дневниковые записи, заимствовал кое-что из дневника В.И. Штейнгейля. В таком виде они и дошли до нас в публикации М.К. Азадовского, но ошибочно под фамилией Н.А. Бестужева. Ошибка объясняется просто: к поздней обработке записей брата Н. Бестужев приложил свою руку как редактор, что и принято было за авторство. В исправленном виде "Дневник" М. Бестужева опубликован М.К. Азадовским в "Воспоминаниях Бестужевых" в 1951 г.

7

*  *  *

23 сентября 1830 г. декабристы вступили в Петровский Завод, отметив на последней дневке у деревни Харауз бокалами шипучего и пением "Марсельезы" июльскую революцию во Франции. И мрачный вид каземата с одиночными камерами, похожими на стойла, уже не мог испортить приподнятого настроения. Каземат с 64 камерами в 12 отделениях, с 8 отдельными двориками и всеми подсобными помещениями, непросохшими и пахнущими сыростью, был быстро освоен. Наступил последний, девятилетний этап каторжной жизни.

Женщины получили разрешение жить вместе с мужьями в камерах, которые и обставлялись по их желанию и возможностям. Мужчины занялись ремесленными работами по оснащению интерьеров мебелью: лежаками, столами, стульями и пр. - и возрождением артельного хозяйства. Было решено разработать устав артели - своеобразное законоположение, принимаемое общим тайным голосованием и юридически обеспечивавшее материальный и духовный быт на всё время пребывания в каземате и первое обзаведение по выходе на поселение.

Теперь в сферу уставной регламентируемой жизни входили не только общие потребности и интересы, но и индивидуальные, частные запросы любого члена казематской артели, пользующегося общим столом или нет. Устав ещё не был готов, а артель уже "обеспечивала нашу материальную жизнь, - вспоминал Н.В. Басаргин, - и так хорошо была придумана, что никто из нас во всё это время не нуждался ни в чём и не был ни от кого зависим".

Уже в первые дни пребывания в каземате заводская администрация привлекла Н. Бестужева и К. Торсона к восстановлению много лет бездействовавшей пильной мельницы, которая потребовалась для того, чтобы под натиском женщин прорубить в каземате окна. Комендант и царь пошли на уступки, чтобы погасить общественное возбуждение против бесчеловечного обращения с петровскими узниками. К концу 1831 г. окна, хотя и подпотолочные, были прорублены, стены оштукатурены, печи поправлены, жёны получили право жить в своих домах, а мужьям было разрешено посещать их днём.

Жизнь входила по тюремным нормам в привычную колею, обретала организованные формы. Артель, охватившая своим влиянием и всю духовную жизнь узников, сделала её доступной для всех стеснённых в средствах. Библиотека разрослась настолько, что для удовлетворения читательского спроса потребовалась организация книжно-журнальной артели, а для накопления определённых сумм отъезжающим на поселение - малой артели.

Естественно, управление усложнялось, но выборное начало оставалось неизменным: должности хозяина, закупщика и казначея оставались в ранге высших распорядительных должностей, избиравшихся на год, а огородник избирался на сезон. "Всякий почитается обязанным нести общественные должности, за исключением тех лиц, которые не пользуются выгодами, доставляемыми артели отправлением сих должностей", - гласил § 65 Устава. Допускались, правда, и исключения, в основном для Н. Бестужева и К. Торсона, привлекавшихся довольно часто для решения технических задач в заводском производстве.

У узников каземата сложились хорошие отношения с комендантом, его управлением и сторожами, с управляющим заводом А.И. Арсеньевым и его служащими, с заводскими ссыльнорабочими, показавшими при производстве строительных работ в каземате поразительную честность и порядочность. Всё это вселяло уверенность в том, что любое дело, предпринятое декабристами, будет оценено по достоинству и воспринято с пониманием. Поэтому почти никаких затруднений с набором учеников в казематскую школу не было, а запрет не её общеобразовательный характер быстро обойдён приданием "статуса" хора певчих. И всё-таки главные интересы большинства декабристов с первых дней пребывания в Петровском Заводе были в другом - в максимальном использовании коллективного интеллектуального потенциала не только для собственной духовной и культурной жизни, но и для дела, которому себя посвятили.

Тюремная академия, литературные и музыкальные вечера, опробованные в Чите и принятые всеми за удачные формы проявления духовной казематской жизни, нуждались в дополнении и развитии. При всей изобретательности участвовавших в них лиц, разговоры и прения по собственному делу, приведшему их в Сибирь, требовали обобщения и систематического изложения, соответственно истинному ходу событий. Условия этому благоприятствовали.

"В Петровском Заводе, - вспоминал М. Бестужев, - мы зажили совсем другой жизнию. Сношение наше с родными уже упрочилось; постоянная переписка через дам дала нам возможность не только получать постоянные пособия в деньгах для материального существования, но доставляла обильную пищу для ума. Мы с общего согласия выписывали через наших родных и самые замечательные современные литературные и политические произведения, и самые лучшие периодические журналы и газеты, как иностранные, так и русские. Всё, что в то время писалось и издавалось в России замечательного; всё, что печаталось за границею стоящего чтения, как в отдельных сочинениях, так и в периодических, мы всё получали без изъятия. Петровский Завод многочисленностью своих мастеровых избавил нас от материальных занятий, и мы погрузились с наслаждением в волны умственного океана, чуть не захлебнувшись им".

В "волнах умственного океана" и появились в первую очередь "Воспоминания о К.Ф. Рылееве", "14 декабря 1825 года", открывшие серию повествований о главных событиях и главных деятелях движения декабристов. Н. Бестужев определённо стремился показать своим примером, как нужно подходить к раскрытию роли отдельной личности в событиях 14 декабря, рассматривая её на фоне верного и правдивого описания самих событий. И личность К.Ф. Рылеева выбрана была не случайно. Именно он после взаимных обвинений, упрёков и ссор в Читинском остроге при разговорах о причинах поражения нуждался в реабилитации, в восстановлении подлинного образа человека и борца, признанного руководителя тайного общества.

"Хулителям и скептикам, - писал М.К. Азадовский, - нужно было противопоставить правильное истолкование всего поведения Рылеева, раскрыв подлинные черты его личности, показав его как страстного патриота-революционера, величие и благородство образа которого не могут поколебать даже отдельные проявления слабости или какие-либо действительно свершённые ошибки".

Своими воспоминаниями о Рылееве и 14 декабря 1825 г., неоднократно обсуждавшимися на литературных вечерах, Н. Бестужев помог многим не отойти друг от друга, "не подчиниться временному раздражению", сохранить коллектив и убедить будущих мемуаристов следовать путём анализа и собственного поведения, а не только поведения товарищей. Он знал, что его воспоминания лишь часть, хотя и первая, общих воспоминаний о восстании, что за ними последуют другие. И не ошибся: В.Н. Соловьёв, А.В. Поджио и другие, начавшие писать тоже в Петровском Заводе, уловили и суть бестужевского восприятия восстания 14 декабря, с роковой неизбежностью обречённого на гибель, под тяжестью осознания такого исхода действовали и выступали его главнейшие участники.

Думается, что Н. Бестужев этим своим ретроспективным взглядом не умалял действительно господствовавшей атмосферы убеждённости в благополучном исходе революционного акта, а лишь вскрывал дополнительную подоплеку того энтузиазма, который царил как на Севере, так и на Юге: готовность пожертвовать собой ради успеха начатого дела. Эта точка зрения найдёт отражение у И.Д. Якушкина, А.В. Поджио и даже у Е.П. Оболенского. Её положат в основу декабристской концепции Герцен и Огарёв, а позже и Плеханов.

Если воспоминания Н. Бестужева о Рылееве и 14 декабря 1825 г. открывали серию мемуарных повествований и относились к "внешнему" ряду задуманного плана, то экономический трактат "О свободе торговли и вообще промышленности" был из внутреннего, центрального рода идеологических сочинений, посвящённых экономическим и политическим предпосылкам движения декабристов и его программ.

В группу, которая бралась за практическое выполнение этой серии сочинений, кроме Н. Бестужева входили: М.С. Лунин, Н.М. Муравьёв, М.А. Фонвизин, И.И. Пущин, И.Д. Якушкин, П.Ф. Громницкий, А.П. Барятинский и П.С. Бобрищев-Пушкин. К работе было преступлено уже в 1831 г., и первый трактат был готов к 1833 г. Над ним Н. Бестужев работал не более двух лет, причём параллельно с воспоминаниями и художественной повестью "Шлиссельбургская станция" ("От чего я не женат?"). Поразительная умственная работоспособность не была односторонне литературной, она распространялась и на техническую область, в которой он также продолжал работать, как продолжал писать портреты с каждой партии, выходившей на поселение.

Трактат "О свободе торговли и вообще промышленности" следует рассматривать как политико-экономическое сочинение, стоящее в одном ряду с "Опытом теории налогов" Н.И. Тургенева и "О государственном кредите" М.Ф. Орлова, в которых авторы излагали теоретические основы декабристского видения путей достижения народного благосостояния в условиях существовавшего строя, не прибегая к революционным средствам. По своей природе теории Бестужева - Тургенева - Орлова антифеодальны, но буржуазно-капиталистическое их содержание имеет разные оттенки.

Для Н. Бестужева особенно характерна мелкобуржуазная окраска с явной неприязнью как к сословию земельной аристократии, так и к аристократии богатств, т. е. буржуазной аристократии капитала. Заметна и скрытая симпатия к политико-экономическим идеям П.И. Пестеля, изложенным в его "Русской правде", особенно по аграрному вопросу, и к идеям швейцарского экономиста и историка Ж. Сисмонди, изложенным в его труде "Новые начала политической экономии, или О богатстве в его отношении к народонаселению", и тоже к его критике капитализма с мелкобуржуазных позиций и защите деревенской бедноты от пауперизации посредством наделения обязательным участком земли (почти по Пестелю).

Эта политическая направленность трактата Н. Бестужева откровенно выражена уже на первой странице и предваряет конкретный историко-экономический материал: "До сих пор история писала только о царях и героях; политика принимала в рассуждение выгоды одних кабинетов: науки государственные относились только к управлению и умножению финансов - но о народе, его нуждах, о его счастии или бедствиях мы ничего не ведали, и потому наружный блеск дворов мы принимали за истинное счастие государств, обширность торговли, богатство купечества и банков за благосостояние целого народа, но ныне требуют иных сведений; нынешний только век понял, что сила государств составляется из народа, что его благосостояние есть богатство государственное и что без его благоденствия богатство и пышность других сословий есть только язва, влекущая за собой общественное расстройство".

На примере экономического развития Англии, Франции, США и России конца XVIII - первой четверти XIX века Н. Бестужев доказывает выгоду свободной торговли и раскрывает пагубное её состояние в настоящее время для всех государств, если под ними понимать не несколько лиц или сословий, а весь народ, "как в массе, так и в частности". Общее благо, материальное благополучие всего народа - вот главный для Н. Бестужева критерий, по которому оценивается благосостояние государства. Отсюда такой решительный протест против протекционистской политики правительств, уродующих естественный ход вещей разными акцизами, налогами, откупами, монополиями, гильдиями и цехами.

Трактат написан с учётом новейших публикаций в иностранной и русской периодической печати по 1831 г. включительно, причём в нём нашла отражение и чайная торговля через Кяхту, сведения о которой Н. Бестужев мог получать от участников заграничного торга - забайкальских купцов. Правда, эта отрасль внешней торговли приведена в порядке дополнительной аргументации пагубной роли монополизации чайной торговли, подрывающей к России "благодетельные действия сей привычки (пить чай. - С.К.), заменяющей между простым народом пьянство".

Трактат был написан в сжатые сроки, практически в течение 1832 г., читался и обсуждался в кругу казематских соузников и был, видимо, одобрен, так как попал в число сочинений декабристов, отправлявшихся с П.А. Мухановым, выезжавшим в конце 1832 г. на поселение. Кроме трактата Н. Бестужев отправлял и свои воспоминания о К.Ф. Рылееве и 14 декабря 1825 г. Были ли включены в отправляемую "посылку" мемуарные записки В.Н. Соловьёва о Сухинове и И.И. Горбачевского о восстании Черниговского полка, сказать трудно. Известно лишь, что оба усиленно работали над своими записками и кое-что выносили на обсуждение. Под угрозой провала П.А. Муханову пришлось уничтожить весь материал. Это значительно осложнило последующую работу декабристов, но не остановило её.

Смерть А.Г. Муравьёвой 22 ноября 1832 г. была неожиданным ударом для всех петровских узников, особенно для Н. Бестужева, получавшего от неё не только душевную теплоту, но и большую моральную и материальную поддержку во всех почти его творческих увлечениях - от ремесленных до художественных и литературных. Н. Бестужев был очень привязан к ней, её мужу и особенно к их дочери Софье (Нонушке). Эти отношения напоминали ему отношения почти десятилетней давности с семьёй Л.И. Степовой в Кронштадте и возрождали прежние сердечные чувства. И не откладывая, сразу же после похорон, отдав последний долг устройством могилы и склепа с лампадой, Н. Бестужев взялся за повесть, которую посвятил А.Г. Муравьёвой.

Это была повесть-ответ на часто задававшийся женщинами и особенно Александрой Григорьевной вопрос, почему он не женат, если так любит детей и может проводить с ними столь много времени. Привязанность к казематским детям возникла у Н. Бестужева уже в Чите, где появилось четверо премилых существ, при виде которых исчезала усталость и улучшалось настроение. В Петровском Заводе чаще всего это происходило в дни семейных литературных чтений, поочерёдно в домах Муравьёвых, Трубецких, Давыдовых, Анненковых, где присутствовали и дамы с детьми. На этих вечерах "они часто спрашивали его, почему он не женат? "Погодите, - часто отвечал он, - я вам это опишу". И когда они приступили с решительностью и взяли с него слово, он написал эту повесть". Написал под сильным впечатлением от раннего ухода из жизни А.Г. Муравьёвой.

Автобиографическая повесть "Отчего я не женат?" или "Шлиссельбургская станция. Истинное происшествие" написана на реальных жизненных фактах, без серьёзных, даже чисто художественных вымыслов. Сама проблема, затронутая и решаемая в повести, о праве революционера на личное счастье была хорошо известна и женщинам. Их интересовала позиция Н. Бестужева обрекшего себя на одиночество, когда самой природой ему определено быть счастливым семьянином.

Н. Бестужев считает, что человек, избравший путь профессионального революционера, не вправе распоряжаться своей судьбой. Если свою героиню в повести он останавливает от увлечения признанием: "Я собственность благородного предприятия; я обручён особым союзом - итак, могу ли я жениться?", а потом страницей из стернова "Чувствительного путешествия" с описанием жестокости заключения в Бастилии, рождённым в воображении, то слушателям и читателям петровского каземата живо представлялись ещё и реальные картины лишений жён декабристов, последовавших за мужьями в Сибирь. Так что сомнений в правильности ответа на поставленный вопрос быть не могло.

Все иные решения, найденные рядом декабристов (Орловым, Волконским, Басаргиным и др.), Бестужевым отвергались. "Так, - сказал я сам себе шёпотом, боясь, чтоб меня не подслушали. - Я имею полное право ужасаться мрачных стен сей ужасной темницы. За мной есть такая тайна, которой малейшая часть, открытая правительству, приведёт меня к этой великой пытке. Я всегда думал только о казни, но сегодня впервые явилась мысль о заключении".

Перед таким убеждением отступал всякий идеал красоты и прелести, а мысль о счастье исчезала навсегда. Одно трепетное чувство властвовало в его сердце и не покидало его никогда. И никакие тайны и обязанности "благородного предприятия" не могли истребить этого чувства, даже в условиях сибирского заточения. С ним Н. Бестужев останется на всю жизнь.

По завершении работы над повестью-исповедью, обсуждавшейся много раз в казематском обществе и в присутствии женщин, но без А.Г. Муравьёвой, Н. Бестужев пережил душевный стресс, который усугублялся мыслью об отверженности от круга друзей молодости, не чуждых "благородных порывов", но после известных событий ушедших в личную жизнь в кругу высшего света. Писать первыми не позволяли гордость и опасение, что своим обращением они могут нарушить их положение в обществе и навлечь подозрение в излишнем расположении к каторжникам. Выход был найден в остром социально-обличительном рассказе "Похороны", написанном в начале 1833 г., не ранее. Кстати, этим годом датирует его и Н.И. Лорер, ошибочно назвав местом его появления Читу.

Небольшой рассказ "Похороны" обличает душевную пустоту и лицемерие большого света, в котором прошла благополучно личная и служебная жизнь покойного, переставшего быть самим собой. И только кончина его обнаружила всю порочность внешнего приличия, лишённого всякого ощущения привязанности, соучастия в горе, сострадания к семье и её близким, полного безразличия к самому покойному. Погребение ещё не закончилось, а публика уже удалилась. Рассказчик же стал свидетелем ещё одной процессии, которую сопровождала собака - верный друг покойного. Она доказала преданность своему хозяину смертью на его могиле.

Других сочинений в Петровском Заводе из-под пера Н. Бестужева не выходило, хотя замысел написать биографии всех декабристов, отбывавших каторгу, оставался в силе. Они должны были стать составной частью портретной галереи. Эта работа входила в общий план истории движения, над которой продолжали трудиться многие. Н. Бестужев увлёкся перепиской, восстанавливая утраченные связи с родными, друзьями и близкими, отбросив гордыню и страхи за судьбу своих корреспондентов. Теперь добровольные переписчицы из женщин, а таковой у Бестужевых была М.К. Юшневская, получали черновые наброски писем и, переписав, отправляли адресатам от своего имени. Многие письма по содержанию и форме представляли собой целые трактаты на литературную, техническую, экономическую или бытовую тему. И писал их в основном Н. Бестужев, оставляя брату лишь место для коротких приписок.

К 1833 г. в Петровском Заводе оставалось ещё около шестидесяти человек, осуждённых по первым четырём разрядам. Четверо из пятого разряда (Н. Репин, М. Кюхельбекер, А. Розен и М. Глебов) покинули каземат, увозя с собой портреты, рисунки интерьеров камер работы Н. Бестужева, а кое-кто - и кольца из кандалов, подложенных золотом общей работы братьев Бестужевых. На портретах, остававшихся у художника, декабристы делали подписи-автографы. А с отбытием на поселение в начале 1833 г. амнистированных по указу от 8 ноября 1832 г. ещё восемнадцати человек четвёртого разряда, включая членов Общества военных друзей и В.П. Колесникова, петровский каземат заметно поредел.

Покинули дамскую компанию Фонвизина, Розен, Нарышкина, а мужская лишилась своих кумиров - чтецов и рассказчиков - Н. Лорера, П. Муханова, А. Одоевского. Для Н. Бестужева чувствителен был отъезд Лорера, игравшего роль прототипа главного героя в повести "Русский в Париже в 1814 году", работа над которой ещё не была закончена. Да и интеллектуальная жизнь узников заметно беднела без них. Только двое задержались в каземате: на год М. Фонвизин по болезни и А. Муравьёв до освобождения брата Никиты, т. е. почти на три года. Со всех Н. Бестужев успел сделать портреты, раскрыв своё мастерство в выражении внутренней индивидуальности портретируемых. Его коллекция пополнялась и едва избежала репрессивных мер в 1833 г. после провокационных доносов авантюриста Медокса, сумевшего познакомиться с ней в Петровском Заводе.

Что приходилось испытывать при такой физической и моральной нагрузке, Н. Бестужев изложил в минуты душевных переживаний в черновом наброске письма к В. Ивашеву от [13 октября 1838 г.], по-видимому не отправленного адресату: "Я сделал всё, чтоб меня расстреляли, я не рассчитывал на выигрыш жизни и не знаю, что с ним делать. Если жить, то действовать, а недеятельность хуже католического чистилища, и потому я пилю, строгаю, копаю, малюю, а время всё-таки холодными каплями падает мне на горячую, безумную голову, и тут же присоединяются щелчки по бедному больному сердцу".

Однако не только физическая усталость привела к такому душевному состоянию такого волевого человека, каким был Н.Бестужев. Скорее всего, пустеющий каземат, разъезжающиеся друзья и неопределённость будущей собственной жизни стали причиной столь глубоких переживаний в связи с воспоминаниями о друге по случаю его дня рождения. В 1835 г. Н. Бестужев мог утомляться до упаду, но хандрить ему было некогда: надо было обслужить всех отъезжавших товарищей второго и третьего разрядов, всего 19 человек, среди которых были и Ивашевы.

Отправка партиями началась с февраля 1836 г., так что Бестужеву пришлось с удвоенной энергией трудиться, чтобы выполнить свои планы, не считая заказов сверх того. Тем более что единственные второразрядники Бестужевы не получили милости и оставались с перворазрядниками. Вместо них уезжали на поселение С. Волконский и И. Якушкин. Получили наконец возможность уехать и братья Муравьёвы, Никита и Александр.

Естественно, проводы были трогательными со всеми, особенно с Торсоном, Вольфом, Ивашевыми, Муравьёвыми и Луниным. Волконские отложили отъезд почти на год, до марта 1837 г. Для Н. Бестужева наступила некоторая разрядка. Времени до конца срока оставалось много. С портретами можно было не спешить и уделить внимание другим занятиям. В том числе и увлечениям коменданта С.Р. Лепарского. Трудно было отказать доброму старику в консультациях по минералам, на коллекционирование которых он тратил значительную часть своего жалования.

Много переживаний доставил 1837 г. всем декабристам, а Бестужевым в особенности. При всей строгости изоляции декабристы довольно быстро узнавали и радостные, и печальные вести. К сожалению, последних в этом году было больше: смерть А.С. Пушкина глубокой скорбью отозвалось во всех и более всего в И.И. Пущине, сожалевшем, что судьба не привела его в секунданты любимого поэта и друга, чтоб заслонить собой от роковой пули. Другие смерти - С.Р. Лепарского 30 мая и А.А. Бестужева 7 июня 1837 г. - отозвались по-разному у каждого, но одинаково для всех болью и признательностью за достойно прожитые жизни. Братьям Бестужевым было всего больней: они потеряли родного, любимого брата, ставшего реальной материальной опорой всей семьи и обещавшего поддержку братьям в сибирском заточении. Трудно было перенести это горе без временных хотя бы срывов, что и наблюдалось в спаде настроения у Н. Бестужева в 1838 г.

С приближением срока освобождения "последних из могикан" - тридцати перворазрядников - жизнь в каземате оживлялась: к привычным занятиям и интересам прибавлялись новые, манившие заглянуть в будущую жизнь на поселении, а в настоящей не допустить перемен к худшему с приходом новой тюремной администрации - коменданта и его канцелярии. Попытки нового коменданта полковника Г.М. Ребиндера ужесточить режим содержания заключённых не удалось из-за решительного сопротивления последних, не позволивших лишить их "дарованных" генералом Лепарским послаблений.

После непродолжительного противостояния отношения нормализовались, правда не без помощи плац-майора подполковника корпуса жандармов Я.Д. Казимирского. Декабристам просто повезло: в нём они нашли справедливого охранника и образованного доброго офицера, сочувствовавшего делу, за которое они пострадали. Под голубым мундиром для них открылся просвещённый человек, с передовыми взглядами, умело сочетавший лояльность к режиму со склонностью к изменению его. Не случайно большинство сдружилось с ним, а с декабристами Бестужевыми установились такие отношения, какие бывают между верными друзьями. Дружба же сохранялась всю жизнь и скрашивала все неурядицы поселенческой жизни в Сибири.

10 июля 1839 г. истёк срок заключения первому разряду, а отправка из каземата началась 27 июля группами под конвоем до ближайшей деревни, где формировались партии, которые до места назначения сопровождались кем-либо из чиновников. Многие с грустью покидали тюрьму, где на себе испытали столько "чистого и благородного, столько любви к ближнему", чего вряд ли могли ждать в будущей одиночной жизни. С таким же чувством покидали каземат и Бестужевы, не получившие ещё царского соизволения на поселение в Селенгинске вместе с Торсоном, хотя ехали не налегке, а с заготовками для будущего обзаведения, с багажом сведений о превосходной природе, здоровом климате и отзывчивом народе Забайкалья.

Бестужевых до Байкала сопровождал адъютант генерал-губернатора Я.С. Безносиков, с разрешения которого состоялась двухдневная остановка в Верхнеудинске у А.И. Орлова, произошло знакомство с инженером А.И. Штукенбергом, а на Байкале в деревне Чертовской в ожидании погоды до 7 августа Н. Бестужев успел сделать портрет Безносикова. Простившись с отъезжавшими в Иркутск и своим спутником, Бестужевы поселились в Посольске, оставшись одни в ожидании разрешения следовать в Селенгинск. Наконец 30 августа ого было получено, и 1 сентября 1839 г., проделав 150-километровый путь, Бестужевы достигли Селенгинска.

Начиналась новая, вольная жизнь со всеми её радостями и горестями, с надеждами только на себя, на собственные силы и труды, с готовностью "умереть душой и сердцем". Этому настроению брата Н. Бестужев противопоставил свои первые впечатления от Селенгинска в письме родным 13 сентября, спустя два дня после письма М. Бестужева: "<...> я не могу пересказать вам той радости, с какою встречены мы были семейством Торсона". И после подробного описания местности и города он бодро утверждал: "Гостеприимство жителей настоящее русское, которым славились наши предки; каждый новоприезжий обласкан как нельзя более. Теперь мы пристали в доме Старцевых, в почтенном семействе, которое приняло нас, пока Торсон не перейдёт в свой дом и квартира его не очистится. Всё наше горе состоит в том, что добрые наши и гостеприимные хозяева никак не позволяют нам перебраться на наёмную квартиру, чтоб не беспокоить и не стеснять их".

Немногим более месяца длилось "горе" Бестужевых, не привыкших к праздной жизни и скучавших по своему углу и своему делу, о котором мечтали и по которому чесались руки. Однако нельзя представлять жизнь Бестужевых у Старцевых как "сплошное застолье", что противоречит не только самому характеру старцевского патриархального гостеприимства, раскрытого Н. Бестужевым в первых же письмах родным из Селенгинска, но и действительным фактам. Такое отношение обнаружил, в частности, автор популярной работы о декабристах в Забайкалье, выдав позднейшие картины кяхтинского "гостеприимства" за селенгинское (Тиваненко А.В. Декабристы в Забайкалье. Новосибирск, 1992. С. 44-45). На самом деле, живя у Старцевых, Бестужевы почти ежедневно бывали у Торсонов, помогали ему в хозяйстве и в строительстве дома, обедая и ужиная в его семье. Ускорение перехода Торсона в собственный дом и освобождение дома купца Н.Г. Наквасина было в интересах и Бестужевых, которым обещан был флигель.

В середине октября 1839 г. Бестужевы обрели постоянное место жительства в трёх верстах от города в Нижней деревне, во флигеле усадьбы Наквасина, перешедшего в дом, освобождённый семьёй Торсона. С 1842 г. Бестужевы станут владельцами всей усадьбы Наквасина. Вдобавок к своим хозяйственным делам на Бестужевых лежала обязанность помогать семье Торсона, часто болевшего и оставлявшего хозяйство без присмотра.

Объединённое хозяйство Бестужевых - Торсона было ещё небольшим. Ему и обращено было всё внимание, пока шло совместное строительство жилища, доработка других технических проектов и астрономические наблюдения, которыми всё больше стал увлекаться Н. Бестужев.

Для М. Бестужева не было большего увлечения, чем производство сидеек, для которых требовался большой запас заготовок, поэтому он много времени проводил в лесу в поисках нужного материала. Для чтения и литературных занятий времени почти не оставалось. Н. Бестужев даже не смог завершить написанную в основном в петровском каземате повесть "Русский в Париже 1814 года".

Судя по частым просьбам к брату Павлу прислать бристольской бумаги, а к Елене - краски и кисти, Н. Бестужев уже с 1840 г. собирался серьёзно заняться и живописью. Однако первый хозяйственный опыт показал, что для получения хотя бы малого результата нужны огромные затраты капитала, не считая физических сил и времени, а также затрат на домашнее обустройство. Его-то братья Бестужевы откладывать не хотели. Всё больше они мечтали о соединении, вызове родных к себе. Тем более что Павел обзавёлся семьёй, а матери и сёстрам без старших сыновей трудно и материально, и морально. Да и средства оторвать их от крепостных единственного сельца другого не было.

О новшествах Николай сообщал не без гордости: "Мы купили очень изрядный дом, завели скота, овец, лошадей и живём теперь настоящими хозяевами". А Елену убеждал со всей прямотой и настойчивостью: "Ежели, скажете вы, за расстроенное имение не дадут настоящей цены, то лучше отдать его даром, не истощая на него последних крох. Это всегдашняя моя песня. Лучше приехать сюда в Сибирь и жить маленькими вашими деньгами спокойно, нежели тратить их совершенно без пользы, стараясь поддержать то, чего поддержать невозможно".

Затруднительное положение матери с сёстрами немедленно отразилось и на братьях Бестужевых, которым пособие родных сократилось, а долги росли. Надо было рассчитаться с Наквасиным за дом и усадьбу. И Н. Бестужев впервые прибег к заработку живописью, отправившись в Кяхту в ноябре 1840 г. За три месяца, по февраль 1841 г., он заработал около двух тысяч рублей, рассчитался с долгами и продолжил строительные работы по дому. Надежда на приезд матери и сестёр получила подкрепление в начатых хлопотах о разрешении на поездку. Много пройдёт времени, пока эти надежды осуществятся: не станет матери и брата Павла (Пётр умер ещё в 1840 г.),  но сёстры доберутся до своих братьев в марте 1847 г.

Семейный бюджет, пополнившийся в 1842 г. в результате почти годовой работы в Иркутске по выполнению заказов на портреты, в окружении друзей-декабристов и гостеприимного И.С. Персина, значительно укрепил материальное положение и облегчил переживания по случаю появления внебрачных детей от девицы-бурятки, бывшей прислугой в доме. Дети были усыновлены Д.Д. Старцевым, чтобы поддержать друга в "грехопадении", но воспитанием их занимался и отец, при одобрительном отношении сестёр. Селенгинское общество отнеслось к этому житейскому явлению с пониманием и сочувствием, никогда не осуждало Н. Бестужева за этот поступок, исключив его вообще из поля общественного внимания.

Хозяйственные планы Бестужевых основаны были на новейших экономических теориях, в том числе и теории трактата "О свободе торговли...", и преследовали цель расширенного животноводческого производства, в основном овцеводческого, которое бы базировалось на развитом зерновом хозяйстве, сенокошении и предприятиях первичной обработки продуктов: шерсти, кож, мяса и сала. Близость внешнего китайского рынка, Тельминской суконной фабрики создавала реальные предпосылки для реализации такового плана. На него работали и технические разработки К. Торсона с готовыми образцами машин для обработки зерна и производства муки. Казалось, успех был гарантирован. Были гарантии и государства, позволившие брать беспошлинно на определённый срок арендные сенокосные статьи на каждую голову тонкорунного стада. Вот в таких заманчивых перспективах и возникла Селенгинская промышленная компания тонкорунного овцеводства. Окончательно определила этот выбор и неудача опытов зернового хозяйства из-за засух.

Компания тонкорунного, мериносного овцеводства возникла к 1842 году по инициативе Бестужевых, купцов Старцева и Лушникова и отставного поручика Седова. Общее стадо в 500 голов, впоследствии доведённое до 1000, едва удавалось содержать, но прибыли никакой оно не приносило, так как сбыта продукции не было. Население предпочитало мериносовым простых, грубошерстных овец, шерсть, мясо и кожи которых находили большой спрос в домашнем хозяйстве. Внешняя торговля через Кяхту даже каракулевыми мерлушками не приносила дохода, уступая торговле звериными мехами, а со снижением и чайной торговли через сибирский транзитный путь совершенно захирела. Конкуренция московских купцов серьёзно подорвала сибирскую торговлю, а с нею и те отрасли производства, которые от неё зависели.

Компания практически прекратила существование уже через три-четыре года работы. Бестужевы же продолжали заниматься овцеводством, год от года сокращая стадо, и закрепились на уровне 100 голов, удовлетворявших личные потребности. Главным скотоводом был Н. Бестужев, Михаил выполнял подсобную роль - присматривал за полем и сенокосами, что отрывало его от сидеечного производства, поставленного почти на промышленную основу. С приездом сестёр добавились хлопоты по парниковому хозяйству и цветоводству. Дыни и арбузы пришлись по душе всем, заботу по их выращиванию взяла на себя главная хозяйка Елена Александровна. Она же была единственной распорядительницей по дому, не вмешивалась в автономное жильё братьев, напичканное станками, приборами и прочими инструментами. Переписка сократилась и целиком перешла в ведение Н. Бестужева.

Научные интересы Н. Бестужева концентрируются вокруг хронометров, солнечных часов, печей, небесных электрических явлений и Гусиного озера, тоже уникального природного явления, в разгадку которого был вовлечён и друг семьи, доктор П.А. Кельберг. Все остальные увлечения были индивидуальны, в них не вовлекался даже брат Михаил, закрепивший за собой каретную мастерскую и буддизм, изучением которого увлекался не менее, чем Н. Бестужев Гусиным озером.

В основном очерк "Гусиное озеро" был написан к 1847 г. В этом году в письме к И.С. Сельскому, служившему в Главном управлении Восточной Сибири, Н. Бестужев подробно изложил содержание очерка, готовой его части, целиком вошедший потом в публикацию Сельского в 1852 г. в "Вестнике географического общества", без упоминания имени Н. Бестужева. Бестужевский текст с дополнениями по этнографии бурят увидел свет в 1854 г. в "Вестнике естественных наук" благодаря И.П. Корнилову, глубоко проникшемуся к братьям Бестужевым за время службы в штабе войск Восточной Сибири в 1848-1850 гг. Правда, и он был опубликован без указания автора, а лишь с редакционным примечанием, что получен от ссыльного в Сибири.

Десятилетняя жизнь Бестужева в Селенгинске, бок о бок с местным населением, в первую очередь с бурятами, жившими по соседству, позволила Н. Бестужеву глубоко вникнуть в бурятское хозяйство и вообще в экономику Забайкалья, накопить материалы даже на собственных экономических опытах, земледельческих и скотоводческих, которые подверглись в специальных двух очерках анализу и обобщениям с позиции экономической теории, изложенной в трактате "О свободе торговли...".

Статьями-очерками под названием "Бурятское хозяйство" и "Очерки забайкальского хозяйства" они стали называться по инициативе редакции "Трудов Вольно-экономического общества" и "Земледельческой газеты", в которые доставил их А.А. Никольский, служивший секретарём Морского учёного комитета и поддерживавший связь с Бестужевыми в Сибири. Ему Н. Бестужев выслал письмом лишь материалы о хозяйственном быте населения Забайкалья, не вошедшие в "Гусиное озеро" и, может быть, дополненные примерами из своего хозяйствования, а всё разделение его на части проделал и устроил в печать А.А. Никольский, но и ему авторства Н. Бестужева сохранить не удалось, оно заменено псевдонимом "Сибирский житель".

Из других научных увлечений Н. Бестужева трудно выделить одно, которому бы он уделял большое внимание. Он в одинаковой степени работал над усовершенствованием хронометра, выписывал нужные материалы, вёл астрономические наблюдения в своей обсерватории, накапливая материал к задуманному фундаментальному труду "Система мира". И только работа по усовершенствованию конструкции печей, как отрасль архитектуры, в первую очередь сельской, получила путёвку в жизнь во всём Забайкальском крае и была одобрена в научных архитектурных кругах. Печи были постоянной темой в переписке Н. Бестужева с И.И. Свиязевым, архитектором и другом с юношеских лет, бывшим крепостным, ставшим профессором и академиком.

Каждое их письмо выливалось в трактат о печах или вообще об архитектуре в связи с тем или иным поводом. Сначала это было двухтомное сочинение Свиязева "Руководство к архитектуре", изданное в 1833 г. как учебное пособие студентам Горного института и других специальных учебных заведений, потом второе четырёхтомное его издание 1839-1841 гг. Как читатель и критик этих изданий, Н. Бестужев был страстным защитником полезности архитектурного дела, важного как для дворцов, так и для сельского дома, поэтому он настаивал на изменении преподавания курса архитектуры с целью повышения её влияния на строительное искусство в России.

Многие идеи Н. Бестужева найдут позже отражение в книге Свиязева "Теоретические основания печного искусства" (1867). В практике же бестужевские печи с горизонтальными дымоходными оборотами получили распространение не только по всему Забайкалью, но и по всей Восточной Сибири. И в первую очередь благодаря их топливной экономичности, длительности теплоотдачи и быстроте нагрева, что было немаловажным для сибирских климатических условий. За Н. Бестужевым в Сибири долго сохранялась слава мастера-печника. По-настоящему научной оценки это его изобретение так и не получило, а Свиязев по условиям того времени просто не мог этого сделать. Да и биографы Н. Бестужева его почти обошли.

Дом и усадьба Бестужевых, со всеми строениями, парниками, оранжереей, садом и цветниками, для Селенгинска были особым оазисом, привлекавшим внимание местных жителей и приезжих. Известно, как любили Бестужева буряты - и взрослые, и дети.

Дом Бестужевых считали обязательным посетить и генерал-губернаторы, и губернаторы со своими чиновниками, если оказывались в крае по делам службы, и областные начальники, особенно с 1847 г., когда приехали сёстры и дом наполнился семейным уютом. Этот дом любило посещать всё селенгинское и кяхтинское купечество, а также чиновники кяхтинской таможни. Со многими установились дружеские отношения и деловые связи. Старцевы, Лушниковы, Сабашниковы, Наквасины, Боткины, Зензиновы и многие другие были не просто друзьями, но и единомышленниками по ряду хозяйственных, торговых, культурных проблем. К их числу можно отнести и чиновников Д. Банзарова, И. Сельского, Казимирского, Н.Д. Свербеева, Федоровича, Корсакова, Корнилова, Запольского, Дейхмана и др.

Дружба с ссыльным поляком, художником Л. Немировским, возникла на профессиональной почве, не без влияния идеологической близости, иначе трудно объяснить то радушие, с которым принимал его у себя Н. Бестужев и помогал в зарисовках видов Селенгинска. В те же 1840-е гг. Бестужевых навещал известный китаевед Н.Я. Бичурин (о. Иакинф), в беседах с которым Н. Бестужев удовлетворял свой интерес к истории и культуре Востока. Его и Немировского портреты были сделаны Н. Бестужевым в те же годы. Посетили Бестужева и чиновники-ревизоры комиссии сенатора И.Н. Толстого - Ф. Философов, Л. ьвов, И. Булычёв, оставившие добрые воспоминания о декабристах.

Запрет в 1845 г. художнику-дагерротиписту А. Давиньону снимать портреты с декабристов и польских ссыльных серьёзных последствий для Бестужевых не имел, тем не менее он ограничивал в некоторой степени свободу передвижения и занятий живописью. Особой подписки на этот счёт с Бестужевых и Торсона не брали, как брали с иркутских и ялуторовских поселенцев. Но всякое очередное посещение Бестужевых фиксировалось и подвергалось надзору, как это случилось и со шведским художником К.-П. Мазером, специально предпринявшим в 1848-1850 гг. путешествие по Сибири для снятия портретов с аборигенов и выдающихся людей.

С Бестужевым он встретился, подружился и совершал с ним экскурсии в кумирню и на Гусиное озеро, делая многочисленные зарисовки местности и жителей, их быта и занятий. Часть зарисовок была подарена Н. Бестужеву и приложена к очерку "Гусиное озеро". Однако Мазеру пришлось давать подписку о прекращении портретирования в 1850 г., когда он писал в Тобольске портреты с семьи А.М. Муравьёва. Косвенное же воздействие на Н. Бестужева запрещение портретирования имело: ему пришлось отказаться от акварели и взяться за масло при оформлении Селенгинского собора и Кяхтинской кладбищенской церкви. Кроме иконостаса им написаны были два образа в рост: Спасителя и Иннокентия.

В новой технике он сделал свой и брата портреты, а также Я.Д. Казимирского и Ф.Б. Вольфа, воспользовавшись правом беспрепятственных отлучек на любые расстояния, данным ему генерал-губернатором Рупертом. К письму маслом Н. Бестужев возвращался неоднократно и всякий раз для росписи храмов, акварелью он продолжал писать портреты многочисленных своих гостей из "однокашников Читинского и Петровского институтов", как называл их П.И. Фаленберг. Не закрепил он портретом только посещение английского художника Аткинсона с женой в 1848 и 1854 гг.

Одним из первых гостей-однокашников был И.И. Пущин, совершивший в 1849 г. поездку в Восточную Сибирь и появившийся у Бестужевых вместе с М.К. Юшневской. Пущину разрешено было поехать для лечения на Туркинские минеральные воды, действительная же цель его поездки состояла в том, чтобы повидаться с товарищами и обсудить политическую обстановку в Европе и России в связи с революциями во Франции, Германии, Италии, Венгрии и российским движением петрашевцев. Каких-либо практических замыслов обсуждаться не могло, за исключением моральной и материальной поддержки нового поколения борцов с самодержавием, приговорённых к каторжным работам в рудниках Забайкалья.

Более пристальное внимание было обращено на идеологию петрашевцев, на её утопическо-социалистический компонент, заимствованный из учений Ш. Фурье и Сен-Симона, с которыми декабристы знакомились по подлинникам. Чуть позже эти вопросы станут главным предметом разговоров с Волконским и Трубецким, когда они посетят Бестужевых в неоднократных поездках в Кяхту к Ребиндерам. С С.Г. Волконским Н. Бестужев уже в 1848 г. начнёт обсуждать в письмах тему о социализме и коммунизме, высказывая и одобрительные, и критические мысли в адрес этого нового политического учения, овладевшего умами нового поколения.

Смерть друга и соратника К.П. Торсона в декабре 1851 г., а через восемь месяцев и его матери глубоко потрясла Бестужевых. Оставшаяся одна Е.П. Торсон нуждалась в поддержке и получала её от Бестужевых как единственно близких ей людей. Некоторый спад научной и общественной активности сменился подъёмом в 1853 г. Женитьба М. Бестужева взбодрила и Николая, склонявшегося к мысли о соединении с женщиной, которая тоже была одинокой и давно имела к нему сердечные чувства. Однако этот брак с француженкой Луизой Антуан, бывшей гувернанткой генерала Б.К. Кукеля, не состоялся.

И дело не только в том, что ему воспротивился её взрослый сын, а в том, что Н. Бестужев, предвидя надвигавшуюся грозу для России в осложняющейся международной обстановке, целиком отдался патриотическому долгу перед армией и флотом, которые сражались на суше и на море с превосходящими силами коалиции европейских государств. Вся изобретательская мысль его сосредоточилась на усовершенствовании упрощённого замка для стрелкового оружия, а политический разум - на поддержании патриотического подъёма во всех слоях сибирского общества, особенно военных, в разгар боёв на Крымском полуострове в 1854-1855 гг.

Сохранившиеся черновые наброски о воодушевлении народном в Сибири в связи с Крымской войной свидетельствуют о горячем желании Н. Бестужева придать стихийно возникшему патриотическому подъёму в Сибири народный освободительный характер, перед которым не смогут устоять никакие захватчики. Образ народа-освободителя вдохновил пропагандиста Н. Бестужева на призыв-обращение к народу в трудное военное время ради спасения Родины.

Глубокое недоверие к самодержавно-монархическому строю и серьёзное опасение за исход войны, а с ним и за судьбу Отечества побудили декабриста выступить с обращением к народу, вспомнить свою роль в декабрьские дни 1825 г., когда именно ему было поручено написать части "Манифеста", обращённые прямо к народу на случай поражения военного восстания.

Описание ружейного упрощённого замка служило приложением к опытному образцу замка, который посылался в Морское министерство для внедрения в производство, чтобы повысить надёжность стрелкового оружия в армии и на флоте. Написано оно было в Иркутске с одобрения генерал-губернатора Н.Н. Муравьёва и начальника Сибирского жандармского округа генерал-майора Я.Д. Казимирского, по вызову которых и приехал Н. Бестужев в марте 1855 г. в Иркутск.

Посетив всех друзей и убедившись, что замок отправлен, Н. Бестужев написал ещё несколько детских портретов у Персина и Волконских и поспешил обратно в Селенгинск. Там его ждала начатая рукопись "О причине перенесения г. Селенгинска на новое место" и фундаментальный труд "Система мира", в которых должны были найти отражение и практические рекомендации по градостроительству, и теоретические мысли по сложным вопросам о Земле и космосе и жизни на Земле.

К сожалению, обе работы остались незаконченными, как и не сделан высокоточный хронометр, для которого шла уже от директора Пулковской обсерватории В.Я. Струве посылка с тонкими листами латуни. Причиной тому была неожиданная смерть Н.А. Бестужева 15 мая 1855 г.

Возвращаясь в Селенгинск, Бестужев уступил свою крытую кибитку и тёплую одежду семейству чиновника Киренского, ехавшего с Бестужевым к месту службы, а сам устроился на козлах с ямщиком. Ледяные байкальские апрельские ветры не пощадили немолодого, но слишком доброго и галантного Бестужева. Так оборвалась жизнь одного из ярких и талантливых декабристов, оставившего о себе светлую и благодарную память у современников и потомков. Похоронен он рядом с К.П. Торсоном в Селенгинске, на особом погосте, вблизи их дома и усадьбы, рядом с памятным оврагом (буераком), которым любовались они в дождливую погоду...

8

Пословицы и поговорки в творчестве Николая Бестужева

О.Н. Лаврова

Новгородский государственный университет им. Ярослава Мудрого

В статье проанализированы пословицы, поговорки, фразеологизмы, используемые в творчестве и переписке писателя-декабриста Н. Бестужева, что позволяет лучше понять его мировосприятие, отношение к жизни, помогает восстановить неискаженный атеистической наукой образ писателя.

Декабристы внесли значительный вклад в формирование русской этнографии и фольклористики, о чем свидетельствует и наследие одного из самых известных участников декабрьского восстания, писателя, художника и ученого Николая Александровича Бестужева, в полной мере до настоящего времени неизученное. 

Николай Бестужев производил этнографические наблюдения во время дальних плаваний и путешествий . Находясь на поселении в Забайкалье, он стал одним из первых собирателей бурятского фольклора, записывая местные лирические песни и сказки, народные выражения. Часто можно встретить в его литературных произведениях, статьях и письмах русские и иностранные пословицы и поговорки. 

Одну из пословиц Бестужев выбрал эпиграфом к своему автобиографичному произведению «Шлиссельбургская станция». В этой повести декабрист поясняет причины своего осознанного отказа от супружества, отвечая на вопрос друзей, почему он не женат. Именно такое название - «Отчего я не женат» - предпочли дать этому произведению цензоры в 1874 году, и в та -ком виде его можно встретить и позднее, уже в XX веке.

Можно сказать, что пословица-эпиграф «одна голова не бедна, а и бедна - так одна» [1, С. 387] и содержит в себе ответ на вопрос друзей декабриста. В повести автор поясняет, что должен был отказаться от любви и от супружества, поскольку не хотел, чтобы его избранница стала несчастной: он был участником тайного общества и был готов и к тюрьмам, и к казни. Если «за мной останется какое-нибудь существо, чье счастье связано будет с моим, если я буду думать, что мое несчастье сделалось его злополучием — горесть его ляжет на мою душу, на совесть, и потому, нося в груди тайну, готовясь с разгадкой ее к новым несчастиям, я не могу - я не должен искать никакой взаимности в этом мире» [2], - пишет Бестужев.

Труд 

Жизненным девизом декабриста были слова «Если жить - то действовать». Он в совершенстве владел многими ремеслами: был часовых дел мастером, ювелиром, токарем, столяром, сапожником и т.д. Благодаря его урокам многие декабристы-аристократы смогли достойно существовать в изгнании. Труд, работа, мастерство, деловая активность, деятельность очень важны для Бестужева, поэтому он часто обращается к пословицам и поговоркам на эту тему. 

Меньше слов, а больше дела, - пишет Николай Бестужев Ивану Пущину в 1954 году, рассуждая о военных действиях французов и англичан. Он говорит о них: «Мастера на фразы, а по-твоему, меньше слов, а больше дела. Гораздо лучше» [1, С. 658]. 

В одном из писем писатель «перевернул» пословицу «Не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня». Он пишет, что на этот раз «рад предлогу не делать того сегодня, что можно сделать завтра» [1, С. 646]. 

«Нужда учит калачи есть», - пишет Бестужев младшему брату Павлу 9 января 1839 года, когда рассказывает ему о скором выходе на поселение и о необходимости все уметь делать самим. «...Если бы ты видел нас в работе, - пишет он, - то содрогнулся бы аристократическою дрожью, смотря на наши фартуки и замаранные руки» [1, С. 402]. 

В «Очерках забайкальского хозяйства» Бестужев вспоминает, как обнаружил работников-бурятов спящими и сказал им такую речь: «У вас, братцы, есть пословица, что работник должен донимать хозяина харчами, а хозяин работника - работою, а потому, кто как работает, так и будет есть; вы не работали теперь и не будете за то ужинать» [1, С. 321]. 

К французской пословице «А force de forger on devient forgeron» (по мере ковки становишься кузнецом) Николай Бестужев обращается, когда советует брату Павлу больше заниматься литературой [1, С. 362.]. 

Вера в Бога 

Часть пословиц и поговорок, к которым обращается Бестужев, связывает религиозная тема - это вера в Божий промысел, покорность Божией воле. Николай Бестужев был верующим человеком, писал иконы. 

Все мы под Богом ходим («все мы под судьбами Его ходим»), - пишет Бестужев сестре Елене, утешая ее после смерти матери [1, С. 582]. 

Человек предполагает, а Бог располагает. Это выражение Бестужев использует в своих письмах неоднократно (например, в послании к П.А. Бестужеву от 21 сентября 1839 года).

Что будет, то будет, а будет то, что Бог даст - к этой пословице писатель также обращается в своих письмах неоднократно. 

Дружба 

Николай Бестужев - один из немногих декабристов, о котором даже самые язвительные товарищи не написали в своих мемуарах и письмах ни одного плохого слова. Напротив, его называли «золотым сердцем», «золотым человеком» и «красным солнышком». Николай Александрович умел дружить, и в переписке с друзьями он вновь обращается к народной сокровищнице пословиц и поговорок. 

Друг познается в несчастии. Эту пословицу Бестужев употребляет в письме к А.С. Связевой 20 июля 1838 года. Он пишет так: «Почему же говорится пословица: «Друг познается в несчастии, как не потому, что, следуя Христову учению, друг первый должен явиться на помощь, не ожидая, чтобы несчастный протянул к нему руку» [1, С. 395]. Друзья моих друзей - мои друзья. Выражение из письма Николая Бестужева. Он спрашивает сомневающегося в хорошем отношении знакомого - разве тот «забыл пословицу: друзья моих друзей - мои друзья»? [1, С. 543]. И еще несколько пословиц и поговорок на разные темы мы приводим ниже в алфавитном порядке. 

Лежачего не бьют. В своем известном произведении «Записках о Голландии», описывая, как голландцы смеются над побежденным Наполеоном, Николай Бестужев пишет: «Лежачего не бьют, говорит наша пословица, а голландцы давно отвыкли от сражений - и не знают сего правила» [2, С. 61].

На нет и суда нет! Эту поговорку Николай Бестужев использует в письме к Г.С. Батенькову в марте 1855 года. Он пишет о том, что сегодня вряд ли сможет сообщить адресату что-нибудь дельное, он выбит из колеи и просит Батенькова («...удовольствоваться тем угощеньем (то есть мыслями - О.Л.), какое есть у меня под рукою») [2, С. 665]. 

Несчастье одно не приходит на двор (беда не приходит одна). Эту пословицу Бестужев использует в письме к сестре Елене, когда рассказывает о несчастьях, свалившихся на его знакомых, купцов Наквасиных. «В продолжение шести или семи лет несчастье преследует его неотступно», - пишет Бестужев и перечисляет беды, что обрушились на купца, а затем продолжает: «...как по пословице, что несчастье одно не приходит на двор, за этими происшествиями последовали другие случаи» [2, С. 449]. 

По платью встречают, по уму провожают. К этой пословице Николай Бестужев обращается в письме в 1837 году. Он просит родных прислать в Сибирь белье и одежду, которое, по его словам, в тех краях не умеют делать хорошо. Но при этом «здесь нигде более пословица "по платью встречают" столько не справедлива» [2, С. 385]. 

Прошва не стоит подошвы. «Сравнив обед с количеством дров, выйдет точно, что прошва не стоит подошвы» [2, С. 565], - пишет Бестужев И.И. Свиязеву. Владимир Даль приводит похожие выражения: Шуба прошвы не стоит. Сапог подметки не стоит. 

Слышал звон, да не знает, где он. Эту поговорку Николай Бестужев употребляет в письме Сергею Трубецкому от 16 октября 1850 года, в котором рассуждает о социализме. Он пишет о том, что у социалистов, к которым он, по собственным словам, «не очень снисходителен», «есть нечто и справедливое в нападках на собственность, но это справедливое идет кривой дорогой». «По русской пословице: они слышат звон, да не знают, где он» [2, С. 594].

Чем богат, тем и рад. Этой поговоркой Бестужев заканчивает свой этнографический очерк «Гусиное озеро», который содержит собранные и записанные им бурятские сказки и песни [3].

Как мы уже отмечали выше, Бестужев во время путешествий был очень внимателен к народной речи и приводил в своих путевых очерках услышанные интересные выражения. Так, в «Записках о Голландии» он рассказывает о новом знакомом - хозяине трактира в Роттердаме. «Его присловица, столь приличная трактирщику: C'est claire comme du chocolat as l'eau заставляла меня много смеяться сначала». Это выражение означает «это ясно, как шоколад» [2, С. 51]. 

Поговорку La caque sent toujours le hareng (сельдяной бочки никогда не вымоешь) Бестужев напоминает сестрам, которые собираются ехать за братьями в Сибирь. Они собираются брать с собой воспитанных в доме крепостных, однако, по словам старшего брата, эти крепостные в доме «мало знали черной работы, а здесь это нужнее» [2, С. 524]. 

Неоднократно Бестужев употребляет в своих письмах выражение Du choc des opinions jaillit la vérité (в столкновении мнений рождается истина). 

Добавим, что в литературном, научном и эпистолярном наследии декабриста можно обнаружить множество фразеологизмов. 

Вот лишь некоторые: вернемся к нашим баранам; замолвить словечко; стоять, как вкопанный; быть на мели; дело пошло на лад; выбит из колеи; задеть за живое; согнать (стереть) с лица земли; бдеть орлиным оком (орлиный взгляд); скрепив сердце; сосуд (чаша) терпения; смотреть в радужные (розовые) очки; хлеб-соль; житье-бытье; судьба-индейка; пора и честь знать. 

Интересно, что в своем самом крупном литературном произведении «Русский в Париже», посвященном русским офицерам, героям войны 1812 года, он употребляет фразеологизм «считать звезды» не в привычном нам значении (фантазировать, мечтать, считать ворон, витать в эмпиреях и т.д.), а в значении «погибнуть на поле боя, лежать на поле боя навзничь, лицом к небу». В этом эпизоде один из русских солдат пытался вытащить ружье у убитого француза, и в итоге тело покатилось по обрыву. На что товарищ сказал солдату: «Эх, брат, не ругайся над покойником... может, и тебе придется когда-нибудь считать звезды» [2, С. 164]. 

Солдат отвечает, что с французами надо и с живыми держать ухо востро, а они и мертвые не плошают [2, С. 164]. 

Нужно отметить, что в творчестве Бестужева часто можно встретить и библейские выражения. Например, Мафусаиловы века; терпение Иовы; старая закваса; темна вода во облацех; не видеть бревна в своем глазу; ничего нового нет под Луною; судьбы Божии неисповедимы; небо растворило хляби свои и многие другие. 

Таким образом, мы видим, что пословицы, поговорки, фразеологизмы, которые использует Бестужев, позволяют лучше понять его мировосприятие, отношение к жизни, помогают восстановить неискаженный атеистической наукой образ писателя. Наперекор ученым советского периода, литературные тексты и письма декабриста свидетельствуют о его христианском мировоззрении. Исследованию библейских выражений в творчестве Бестужева мы планируем посвятить отдельную статью.


1. Бестужев Н. А. Сочинения и письма. Иркутск, 2003. С. 387. 

2. Бестужев Н. А. Избранная проза. М., 1983. С. 142. 

3. Бестужев Н. Морские сцены, повести и рассказы. М., 2012. С. 575.

9

Нина Ульянова, научный сотрудник музея декабристов

Николай Бестужев - акварелист

В числе тех, наиболее передовых по своим политическим взглядам декабристов, кто полностью разделял эти слова о свободе, кто с полным пониманием относился к самым злободневным вопросам тогдашней российской действительности, был Николай Бестужев. Бестужев, первый флотский офицер, вступивший в Северное общество, оказался одним из наиболее революционно настроенных его членов, одним из сторонников республики. Бестужев стал наиболее энергичным проповедником политических воззрений Рылеева и виднейшим участником рылеевской группы, которая представляла республиканское течение в Северном обществе. Выдающуюся роль сыграл Бестужев в разработке плана государственного переворота, задуманного декабристами. Он, был одним из наиболее деятельных, наиболее активных организаторов русского революционного восстания, одним из фактических его вдохновителей.

Как только Н. Бестужев очутился в стенах Читинского острога, как только он оказался среди тех, кто с оружием в руках вышел 14 декабря на Сенатскую площадь, и тех кто принимал участие в выступлении Черниговского полка, словом, в первые же дни пребывания на каторге, Бестужев принял решение - сохранить для потомства черты участников первого в России революционного восстания. Он считал нужным создать портретную галерею первых русских революционеров «для истории».

Человек большой души и вместе с тем великого трудолюбия, Николай Бестужев не отказывал в исполнении портретов никому из товарищей, никому из жен их, тем более, что живопись всегда была для него любимым делом. Но решающее значение в том, что он к такой работе приступил, имело, конечно, намерение увековечить участников заговора и восстания созданием портретной галереи.

Самой ранней работой петербургского периода является автопортрет, где декабрист изображен в морском парадном мундире, капитан-лейтенанта 8-го флотского экипажа. Этот портрет является произведением во многих отношениях примечательным: интересен он не только тем, что изображает декабриста в те месяцы, которые непосредственно предшествовали восстанию, но и тем, что перед нами по-видимому, одна из лучших портретных работ, созданных им в петербургский период.

Лицо Бестужева привлекает живым выражением. И если внимательно вглядываться в лицо, начинаешь в известной степени ощущать те качества, которые присущи были Бестужеву - человеку незаурядных творческих дарований и высоких моральных свойств. Не сразу далась портретисту эта удача: когда рассматриваешь оригинал, убеждаешься, как много труда пришлось затратить художнику на выполнение всех деталей. Но в целом эта вещь - произведение художественное.

Когда в середине декабря 1827 года Николай и Михаил Бестужевы были доставлены в Читинский острог, среди заключенных находились 11 декабристов, осужденных по 7 разряду, с последующей отправкой на пожизненное поселение в Сибирь. Так вошли те первые акварельные портреты декабристов в состав основной коллекции, созданной Бестужевым. Это портреты Лисовского, Лихарева, Загорецкого, Кривцова, Ентальцева, Бриггена, Черкасова. На каждом портрете есть автограф изображенного. Это значит, что уже с самого начала Бестужев решил сохранить для потомства не только облик каждого товарища, но и собственоручную подпись его.

Не раз по памяти делал портреты брата Александра, который минуя каторгу, был отправлен из крепости на поселение в Якутию.

Следующей работой является портрет Марии Николаевны Волконской. Не раз писал Бестужев в Чите Марию Волконскую. Лишь два таких портрета известны нам ныне. По всем данным, это наиболее ранние, если не первые из портретов жен декабристов, исполненные Бестужевым на каторге.

Одну портретную миниатюру Бестужев написал вскоре по прибытию в острог только для себя и до конца жизни никогда не расставался с ней. Возможно, что именно этот портрет был первым из числа исполненных Бестужевым на каторге. Художник изобразил на нем по памяти Л.И. Степовую. То была, как утверждает брат Михаил «единственная сердечная наклонность брата Николая». Николай познакомился с Любовью Ивановной Степовой, женой капитана-лейтенанта, инспектора штурманского училища в Кронштадте, в начале 1813 года. Она была на 8 лет старше, но 22-летний Бестужев горячо полюбил эту умную, красивую и энергичную женщину. В «каторжных нарах» Читинского острога, где Бестужев увидел, сколько счастья принесли заключенным жены, последовавшие за ними на каторгу, воспоминания о Л.И. Степовой должны были охватить с новой силой. И так как медальона с изображением, который находился при нем в походе в Голландию, теперь уже не было, можно предположить, что дошедший до нас портрет Степовой был исполнен Бестужевым по памяти, как только он получил возможность заниматься в остроге живописью.

Портрет Л.И. Степовой - эта миниатюра была исполнена на слоновой кости.

Большой труд должен был затратить художник, чтобы кончиком тонкой кисти пунктиром написать лицо, выписать локоны, кружевной чепец и кружевной воротник, передать сложную фактуру ткани. Разглядывая эту поистине ювелирную работу, полностью постигаешь смысл слов брата Михаила, о «тщательно-кропотливой работе» Николая над портретами в ранние годы, о том, что он «терял много времени» на их отделку. И все же портрет Степовой выполнен на высоком профессиональном уровне.

Николай Бестужев в Читинском остроге писал не только портреты декабристов, но и пейзажи с натуры. Бестужев с юных лет любил природу, а попав в Сибирь, не мог остаться равнодушным к суровой красоте тамошнего ландшафта. Истинное наслаждение доставляло Бестужеву наблюдать сибирскую природу летом - недаром все дошедшие до нас пейзажи, написанные им в годы каторги и ссылки, посвящены летним видам.

В окрестностях Читы было несколько мест, которые он писал особенно часто. Одно из них - сопка близ Читы, и на ней могила неизвестного. С этой сопки, находящейся на правом берегу реки Читы, открывался вид на раскинувшиеся вдали, у подножия горы, селение Читы с красным павильоном (домом коменданта, деревянными домиками жителей). Николай любил это место и запечатлел его на нескольких акварелях. Оригинал лучшей из них дошел до нас, это - акварель «Могила неизвестного солдата - участника восстания Семеновского полка», она принадлежит к числу наиболее интересных пейзажных работ Бестужева, исполненного в Чите.

Основная же работа по созданию портретной галереи декабристов была проделана им в стенах Петровского острога. Семьдесят один человек был заточен здесь осенью 1830 года. Многообразная культурная жизнь, налаженная декабристами в Читинском остроге, стала в Петровском еще интенсивнее, и в ней Бестужев играл виднейшую роль. Тем не менее в Петровском он исполнял портреты товарищей не только по окончании срока каждого разряда, перед отправкой на поселение каждой группы, он писал и тех соузников, которым предстояло оставаться на каторге еще долгие годы. Многие из исполненных Бестужевым в Петровском остроге портретов дошли до нашего времени в составе основного собрания, принадлежавшего Бестужеву; частично они сохранились в бумагах тех, кому были подарены художником.

Большая заслуга художника в том, что во многих портретах, созданных в Петровской тюрьме в позднейшие годы, он показал себя мастером углубленной характеристики, сумел передать не только внешние черты, но и внутреннюю сущность изображаемого лица. К таким относится портрет Якубовича.

В 1832 году многие узники Петровской тюрьмы были освобождены от каторжной неволи. В основном собрании сохранились все 17 портретов созданных Бестужевым в декабре 1832 - янва­ре 1833 гг. (До наших дней коллекция портретов, по-видимому, дошла в том виде и составе, в каком она хранилась у самого художника, затем у сестры Елены, а после у К.Т. Солдатенкова и его ближайшего сотрудника: сейчас в коллекции 76 акварелей.

С первых недель своего пребывания в Петровском заводе Юшневская подружилась с братьями Бестужевыми. На протяжении 9 лет, проведенных с братьями в Петровской тюрьме, они неизменно пользовались ее правом отправлять письма и получать их - это давало возможность вести переписку с родными и друзьями. Благодаря Юшневской корреспонденция братьев Бестужевых достигла в те годы огромных размеров. Эти дружеские отношения с Юшневской объясняют почему ее портреты Николай выполнял часто. Далеко не все они дошли до нас. Портрет написан гуашью на слоновой кости весьма значителен по характеристике. В лице ее чувствуется большая доброта. Миниатюра эта - ценный вклад в созданную Бестужевым в Сибири портретную галерею замечательных женщин.

В годы пребывания в Петровской тюрьме Николай часто писал интерьеры камер с изображениями заключенных. Прежде всего известно, что им были написаны интерьеры двух камер, в которых жили он и его брат. Эти два интерьера с изображениями Николая и Михаила долгие десятилетия хранились у сестер декабристов.

Живописные работы Бестужева в Петровской тюрьме не ограничивались портретами и интерьерами. В те годы он неоднократно изображал виды Петровского завода. Бестужев задумал создать акварельными красками такое произведение, в котором тюрьма была бы не только подробно запечатлена, но и дана на фоне построек и пейзажа Петровского завода.

Акварельный вид Петровского  завода пользовался большой популярностью среди декабристов. Оно и понятно: навсегда запомнилось каждому из них это мрачное тюремное здание, поэтому изображение его воспринималось ими как некий символ сломанной, страдальческой жизни. В скромной, но выразительной акварели скрывался определенный общественный смысл. И желая удовлетворить просьбы своих товарищей, Николай делал для них повторения этой вещи, причем в каждый вариант вносил некоторые изменения.

Декабристов-перворазрядников, отправившихся на поселение, вывели под конвоем 27 июля 1839 года из Петровского завода. В одной из ближайших деревень их распределили на несколько групп, каждая из которых должна была проследовать к своему месту назначения.

Ту группу, где находились Бестужевы, 30 июля доставили в Верхнеудинск.  Почти весь август 1839 года Бестужевы провели в глухом селении Посольское Хабаровской волости Верхнеудинского уезда Иркутской губернии.

Твердое намерение обосноваться в Селенгинске, заштатном городишке Западного Забайкалья, возникло у Бестужевых еще за два года до выхода из тюрьмы. Бестужевых влекла в Селенгинск жажда активной трудовой жизни. И в сентябре 1839 года они прибывают в Селенгинск.

Итак, начался новый период жизни братьев Бестужевых в Сибири. Позади были почти двенадцать лет каторги, Читинский и Петровский остроги. Впереди - жизнь на поселении, «на воле», но полная трудностей и ограничений, которую лишь в силу своих душевных качеств, трудолюбия, стойкости и необыкновенной одаренности Бестужевы сумели сделать содержательной, духовно наполненной, творческой.

В феврале 1840 года братья Бестужевы отправили генерал-губернатору Восточной Сибири В.Я. Руперту письмо с просьбой разрешить им ездить для закупок в Кяхту,  Верхнеудинск и Петровский завод.

Все же летом положительный ответ был получен и Николай Бестужев стал деятельно готовиться к поездке в Кяхту. Пограничный город Кяхта к тому времени был уже на протяжении ста десяти лет единственным пунктом русской торговли с Китаем. Город жил богатой жизнью.

В одну из таких поездок в Кяхту были исполнены портреты кяхтинских купцов Кандинских.

Сохранился бестужевский портрет примечательного человека, посетившего в сороковых годах Селенгинск - о. Иакинфа (Никиты Яковлевича Бичурина). Выдающийся ученый-востоковед Бичурин в молодые годы постригся в монахи и был отправлен во главе духовной миссии в Пекин. Он занялся здесь изучением китайского языка и культуры страны. За 14 лет  прибывания в Китае Бичурин подготовил, а затем, вернувшись на родину, издал множество научных трудов, составивших эпоху в русской синологии. В 1830 году он был избран членом-корреспондентом академии наук и тогда же попытался сложить с себя духовный сан, за что поплатился четырехлетней ссылкой. Бывая неоднократно в Забайкалье, ученый встречался с декабристами, заключенными в Петровской тюрьме. Тогда же он познакомился и с Николаем Бестужевым. Акварельный портрет Бичурина исполнен в Селенгинске.

В своих воспоминаниях Михаил Бестужев называет брата «очень хорошим живописцем», не только акварелью, но и масляными красками. Усовершенствовался же Николай в области живописи маслом только в 1843-1846 годах, когда был обречен на безвыездное сидение в Селенгинске. Его тогдашнее занятие масляной живописью было вызвано и другими обстоятельствами. Важнейшее из них - резкое ухудшение зрения, результат семнадцатилетнего напряженного труда над акварельными портретами. С каждым годом художник все более ощущал, что глаза его теряют остроту, он был даже готов навсегда прекратить работать акварелью, несмотря на свою любовь к ней. Существовало еще одно обстоятельство, которое побудило Николая взяться в те годы за масляную живопись - просьба граждан Селенгинска принять участие в украшении собора, построенного в 1846 году на их средства.

Николай выполнил множество акварельных портретов людей, составлявших в Селенгинске его ближайшее окружение. Кисть Николая не могла не запечатлеть тогда К.П. Торсона ведь это его любимейший друг, с которым он прожил бок о бок в Селенгинске целых двенадцать лет до самой кончины Торсона.

Быть может он портретировал и близких его мать и сестру. Но до нашего времени этих портретов не сохранилось.

Рассказывая в своих воспоминаниях об этих селенгинских друзьях, Михаил Бестужев в первую очередь называет Д.Д. Старцева и его жену Агнию. Некоторые бестужевские портреты Старцевых и  Лушниковых сохранились у их потомков до недавнего времени, но это лишь небольшая часть того, что некогда существовало. Так, сохранился портрет Агнии Старцевой, урожденной Сабашниковой. Эта превосходная акварель мастерски исполнена художником. Тщательно выписаны им все детали наряда: кружевная шаль, жемчужное ожерелье, серьги, украшающая прическу нить, унизанная камнями.

В годы, когда Николай Бестужев создавал в Сибири свою портретную галерею декабристов, акварельное искусство в Петербурге было забавой двора, игрушкой знати. Даже такой прекрасный художник и тонкий психолог, как родоначальник русской портретной акварели П.Ф. Соколов, часто вынужден был идти по неблагодарному пути угождения придворным вкусам, приукрашивания своих титулованных моделей. Но даже прославленному Соколову, свободному, богатому человеку, оказалось не под силу то, что смог сделать Бестужев на каторге, под взорами тюремщиков, в полутемной камере...

Бестужев учился на работах Соколова, высоко ценил его и считал, что ему он обязан своим приобщением к акварельному искусству. Но, учась у Соколова, Бестужев искал свой собственный путь, вырабатывал свой, особый почерк. Творческий девиз Бестужева можно определить одним словом: простота. И на решение этой задачи он тратил огромный труд, стараясь вложить в портрет все, что он знал о человеке, весь свой обширный жизненный опыт. Это позволило ему, несмотря на некоторые технические несовершенства, создать произведения подлинного искусства.

Со дня рождения Николая Бестужева прошло более двухсот лет. Это много больше, чем «исторический выстрел». И теперь перед нами встает не заслоненный временем его замечательный творческий подвиг.

10

Нина Ульянова, научный сотрудник музея декабристов

 
Николай Александрович Бестужев

Забота декабристов о развитии науки, о просвещении и благе народа, призывы к добру и человеколюбию легли в основу их идеологической платформы.

Во имя этих высочайших идеалов добра и беззаветного служения Отчизне они вышли на Сенатскую площадь, ибо были уверены, что их смерть «принесет крепость и славу Отечеству». В их трудах неоднократно повторялась мысль о том, что без нравственного основания «не может быть ни величия, ни благоденствия народного».

Ни одна декабристская семья не внесла такого значительного вклада в развитие русской науки и культуры, как семья Бестужевых. «Нас было пятеро братьев, - писал Михаил Бестужев в 1869 году, - и все пятеро погибли в водовороте 14 декабря». Но это написано по истечении десятилетий. А вот что писал через несколько дней после восстания на Сенатской площади Федор Литке, известный полярный исследователь, впоследствии один из основателей Русского географического общества и президент Петербургской Академии наук: «Заговорщики уже открыты, и боже великий, кого мы видим между ними. Имя Николая Бестужева, этого единственного человека, красы флота, гордости и надежды своего семейства, идола общества, моего друга».

В необъятной теме «Декабристы и русская литература» особое место занимает беспримерная деятельность «на пользу наук и искусств» Николая Бестужева. Он писал повести и рассказы, опубликовал «опыт истории Российского флота» и большое число географических работ. Обширный список его трудов, приводимый в конце книги, открывается статьей об электрических явлениях в атмосфере и завершается монографией «Гусиное озеро». И это закономерно, ибо прежде всего он считал себя географом и физиком, а затем уже историком, литератором, художником.

Н.А. Бестужев родился 13 апреля 1791 года. Отец, Александр Федосеевич Бестужев, правитель канцелярии Академии художеств, был человек образованный, преданный душою науке, просвещению и службе Родине.

В доме Бестужевых бывали художники, писатели, натуралисты, в том числе знаменитый естествоиспытатель академик Николай Озерецковский.

Братья Бестужевы, часто присутствуя на беседах отца с учеными и художниками, невольно бессознательно всасывали всеми «порами» любовь к наукам, искусству, просвещению. В большой библиотеке отца было множество географических сочинений, которые особенно привлекали детей.

Наиболее близок к отцу был Николай. Именно отец развил в сыне любовь к географии, физике, математике.

В 10 лет Николая определили в Морской кадетский корпус. Сильное впечатление на него произвели лекции почетного члена Академии наук П.Я. Гамалеи, автора многотомных трудов, «ожививших самые сухие науки красноречивым слогом». Будучи почти создан им, - рассказывал Николай о влиянии на него ученого, получая от него любовь к науке... я со своим выпуском был его последним учеником». В письмах к своему другу М.Ф. Рейнеке он подчеркивал, что учился у многих учителей, но ни один из них не мог сравниться с Гамалеей в ясности изложения в таких сухих науках, как навигация, астрономия и высшая теория морского искусства.

В морском кадетском корпусе судьба свела его с будущим полярным исследователем, офицером русского флота Константином Петровичем Торсоном и замечательным мореведом Михаилом Францевичем Рейнеке. Летом 1812 года Николай получил предложение капитан-лейтенанта Д.В. Макарова принять участие в плавании к берегам Русской Америки. По словам Михаила, он был «готов пуститься в далекие страны и предавался радужным мечтаниям, готовясь к кругосветному странствию». Вероятно, именно тогда он пережил те чувства, о которых позже рассказал в статье «Об удовольствиях на море».

«Послужит ли нам счастье обрести неизвестные страны?- писал Николай - Как объяснить прелесть нового, неиспытанного чувствования при виде особенной земли, при вдохновении неведомого бальзамического воздуха, при виде незнаемых трав, необыкновенных цветов и плодов, которых краски вовсе незнакомы нашим взорам, вкус не может быть выражен никакими словами и сравнениями. Сколько новых истин открывается, какие наблюдения пополняют познания наши о человеке и природе с открытием земель и людей нового света! Не высока ли степень назначения мореходца, который соединяет рассеянные по всему миру звенья цепи человечества».

Но неизвестно, что помещало Бестужеву принять участие в предстоящем плавании.

В 1815 году Бестужев совершил первое плавание в Голландию, чтобы помочь русским войскам в устройстве переправ через большие реки. Но русская армия уже находилась в Париже. Голландия произвела глубокое впечатление на Бестужева: «Вместо топких болот, вместо городов, висящих на сваях над морем, как я заключал из неясных описаний Голландии, увидел море, висящее над землей, увидел корабли, плавающие выше домов, тучные пажити, чистые и красивые городки, прекрасных мужчин и прекрасных женщин».

Будущий декабрист взялся за изучение истории этой страны, при этом особый интерес проявив к периоду республиканского правления и к борьбе голландцев за независимость против испанского владычества. Он с восхищением писал о буржуазной революции XVI века, когда «голландцы показали свету, к чему способно человечество и до какой степени может вознестись дух людей свободных».

Когда русские моряки покидали Роттердам, их провожал почти весь город. «Русские привязали к себе всех жителей», - отмечал Бестужев.

В «Записках о Голландии 1815 года», автор «обнаружил талант этнографа-наблюдателя».

В 1817 году Бестужев снова отправился в плавание, на этот раз к берегам Франции. Его сопровождал брат Михаил, только что окончивший Морской кадетский корпус. Но каких-либо записей об этом путешествии, до нашего времени не дошло.

В 1818 году Николай Бестужев вступил в масонскую ложу «Избранного Михаила», которая организационно была связана с Союзом благоденствия и к которой принадлежали Г. Батеньков, Ф. Глинка, Ф. Шуберт, оказавший немалые услуги русской географии. Вскоре Николай стал членом Вольного общества учреждения училищ по методу взаимного обучения, ставившего своей целью распространение образования в народе. Затем судьба привела его в Ученую республику, где он подружился с А. Никольским, впоследствии много сделавшим для того, чтобы труды декабриста о Забайкалье, написанные в годы селенгинской ссылки увидели свет. Под редакцией Никольского вышло 9 из 13 частей «Записок, издаваемых Адмиралтейским департаментом», которые состояли в основном из статей географического характера. Никольский в течение многих лет посылал Бестужеву в Селенгинск письма и книги от его товарищей - Ф. Литке, М. Рейнеке, П. Анжу и др. Был назначен помощником директора маяков Балтийского моря Л.В. Спафарьева.

Летом 1824 года Бестужев участвовал в плавании на фрегате «Проворный», где выступил в качестве историка, вахтенного офицера и дипломата. Отрывки из путевого журнала декабриста увидели свет в восьмой части «Записок, издаваемых Адмиралтейским департаментом в 1815 году. В том же году «Плавание фрегата «Проворный» вышло отдельной книгой с приложением трех карт.

Этот труд декабриста содержит множество записей о состоянии погоды и моря, заметки, относящиеся к мореходным наукам, в том числе к географии, сведения о маяках на протяжении всего маршрута плавания из Крондштата в Гибралтар и обратно в Крондштат, об устройстве портов, о морском телеграфе, музеях морской истории, ботанических садах и разных достопримечательностях.

Круг интересов Бестужева чрезвычайно широк. В Копенгагене он прежде всего посещает обсерваторию, затем встречается с директором Гидрографического депо и датских маяков контр-адмиралом Левернером. Этот «76-летний старец с живостью 19-летнего юноши восхищает декабриста своей ученостью и, прежде всего, обширными сведениями по картографии. Его собрание карт и книг по географии моря поражает Бестужева своим изумительным выбором, в особенности строгой точностью и верностью».

Далее в продолжение всего плавания на судне установилась атмосфера откровенного обмена мыслями о современном состоянии и будущем Отечества. Многие офицеры разделяли свободолюбивые убеждения Бестужева. Не случайно более половины команды было привлечено к следствию по делу восстания на Сенатской площади, в том числе Е. Мусин-Пушкин, В. Шпейер, М. Бодиско, А. Беляев, П. Миллер, Д. Лермантов.

Вернувшись в Петербург, Бестужев активно включился в деятельность Северного общества. Вместе с тем декабрист успешно занимался и делами морской службы. Его путевые записки о плавании на фрегате «Проворный» были тепло встречены в Петербурге. А 30 января 1825 года Бестужев был единогласно избран членом государственного Адмиралтейского департамента - коллегиального учреждения морского ведомства, - который ведал ученой деятельностью флота, в том числе подготовкой и снаряжением экспедиций, гидрографическими работами на морях, заведовал учебными заведениями, музеями, библиотеками, обсерваториями, издавал карты и сочинения по морской части.

Единогласное избрание Бестужева в почетные члены Адмиралтейского департамента явилось признанием его заслуг как географа, историка, гидрографа и литератора. Современники называли ею «созвездием талантов», «красой и гордостью флота». По словам сестры Елены, его любило пол-Петербурга. За семь лет, с 1818 по 1825 годы, он опубликовал свыше 25 работ по различным отраслям наук и художеств (многие рукописи были уничтожены после разгрома восстания на Сенатской площади).

В середине 1825 года Бестужев был определен директором музея при Адмиралтейском департаменте. «Тут, - писал о брате Михаил, - открылось обширнейшее поприще для его умственной и технической деятельности». Архив и модели музея находились в хаотическом состоянии. Ему ничего не оставалось, как привести в порядок сваленные в кучу, покрытые пылью документы.

По свидетельству М. Ю. Барановской, Николай Бестужев «пополнил виды новооткрытых и освоенных русскими моряками земель, систематизировал по группам вывезенные оттуда уникальные предметы и составил указатель музея с кратким, но ясным описанием земель и сконцентрированных в музее экспонатов.

Наряду с историческими исследованиями в научных интересах Бестужева одно из первых мест принадлежало географии и физике Земли. Но по-настоящему эти проблемы стали занимать декабриста в годы ссылки. Напомним, что Бестужев, будучи последовательным сторонником республиканского правления в России, принимал участие в разработке плана восстания 14 декабря 1825 года. В этот день Бестужев проявил мужество и отвагу, приведя на Сенатскую площадь гвардейцев.

Вечная каторга узникам второго разряда была ограничена 20 годами, лишь в отношении Бестужевых приговор Верховного суда Николаем I был оставлен в силе. Они ссылались на каторжные работы навечно.

13 июля 1826 гола на Крондштатском рейде на борту корабля «Князь Владимир» с Николая Бестужева сорвали офицерский мундир, сломали над головой шпагу и вместе с одеждой бросили в море. Более года Бестужевых держали сначала в Петропавловской, а затем в Шлиссельбургской крепости. В конце сентября 1827 года они были отправлены в Читу, куда их доставили 13 декабря 1827 года.

В Читинском остроге начинается деятельность Николая Бестужева по созданию художественной портретной галереи своих товарищей по заточению.

Он принимает участие в занятиях «казематной академии», выступая с лекциями по истории Российского флота. Декабристы (Лорер, Розен, Басаргин) называют Бестужева гениальным человеком, необыкновенно одаренным изобретателем, мастером с золотыми руками.

Высокий авторитет и необычайно широкий круг его интересов в литературе и искусстве, политике и механике, естествознании и истории не могли не оказать влияние на занятие декабристов в Чите и в особенности в Петровском заводе, где обсуждались новости не только политики, но и науки. И Читу, и Петровский завод декабристы называли чудесной школой и основой своего «умственного и духовного воспитания».

Ещё в Чите Бестужев начал работать над более простым, точным и дешевым хронометром, столь необходимым для определения местоположения корабля в море. В Петровском заводе, в казематах которого сначала не было окон, а затем «дали света на грош», он в светлое время суток продолжал заниматься изготовлением часов (в экспозиции нашего музея вы можете увидеть часы работы Н. Бестужева).

Вечерами при тусклом свете свечи, по словам брата Михаила, Николай читал новые книги и журналы, а ночью писал статьи о свободе торговли и промышленности, о температуре земного шара.

Символично, что самая первая известная научная статья декабриста относится к области метеорологии. Под названием «О электричестве в отношении к некоторым воздушным явлениям», она была опубликована в 1818 году в журнале «Сын Отечества».

В июле 1839 года братья Бестужевы одними из последних покинули казематы Петровского завода. Местом поселения они избрали Селенгинск, где уже проживал их друг Торсон. Бестужевым выделили по 15 десятин земли в 15,5 версты от города, в живописной Зуевской пади. Вот как описывал местность Николай: «...два хребта гор тянутся по обе стороны до самой Селенги, в вершине пади течет ручей, не добегая середины, исчезает под землей. Кругом ключика растут тальниковые кусты, перемешанные красным смородником, который называют здесь кислицей. Выше в горы есть прекрасные места для прогулки: леса, наполненные шиповником и другими пахучими кустарниками, где брусника родится изобильно. Оттуда же открывается прекрасный вид на Гусиное озеро, которое протягивается верст на 40 в длину и верст на 20 в ширину».

Живя в Селенгинске, Бестужев мог отлучаться лишь на 15 верст. Нелепостей в его положении было много, но самая досадная состояла в том, что на поселении он больше всего страдал от недостатка пищи своему любознанию. «Впрочем, - писал он И. Свиязеву, - к лишениям мне не привыкать стать, но то беда, что духовной пищи, к которой я привык, мне не достает».

Бестужевы выписывали вместе с соседями три журнала и две газеты, но этого было крайне мало, чтобы следить за успехами науки. Недостаток средств не позволял «иметь вполне» книги и журналы. «Сверх того, - писал он Свиязеву. - и голос мой не может быть слышен на таком отдаленном расстоянии и в таком положении».

Николай изучал нравы и хозяйство бурят, вел метеорологические наблюдения и обследовал окрестности. Он проникал в чащобы и поднимался на возвышенности, куда заходили лишь смелые охотники. Много раз говорит он в своих письмах, что одно из любимых его занятий состоит в скитаниях по горам Забайкалья. Он обследовал Селенгу, реки Темник, Убукун, Загустай, изучал следы недавних землетрясений, тщательно осматривал в разломах горные породы. Особенно влекло Бестужева Гусиное озеро, которое простиралось в длину на 30, а в ширину на 15 верст и видом напоминало «половину луны».

Во время путешествия по южному берегу озера Бестужев снова встретился с бурятами, присутствовал на их праздниках, конных скачках, состязаниях борцов. Обо всем этом он затем блестяще рассказал в труде «Гусиное озеро». По единодушному признанию этнографов Бестужев дал «внимательное и детальное описание» различных занятий и быта бурят, в том числе устройства и убранства юрт, одежды и пищи, промыслов и ремесел, гаданий и игр, религиозных верований и нравственных понятий, свадебных обрядов и законов гостеприимства. Кроме того, декабрист нарисовал «своего рода этническую карту «Гусиного озера», перечислив места обитания нескольких бурятских родов.

Монография «Гусиное озеро», являющаяся крупным вкладом декабристов в отечественное озероведение, интересна географическим очерком о юго-восточной части Забайкалья. В нем дано одно из первых в литературе описаний Селенгинских гор, окаймляющих с юго-востока Байкал, с вершинами, вечно покрытыми снегом.

«Горы, - писал Николай, - с обеих сторон нисходят к озеру увалами, нередко подходящими к самой воде; но странность этих увалов та, что они не принадлежат горам и не составляют их продолжение, а более походят на волны самой почвы и направляются почти везде перпендикулярно к длине озера».

Особенно подробно декабрист останавливался на выветривании горных пород, на пыльных бурях, которые поднимают северные ветры и несут на юг облака песка, засыпая им «мало-помалу склоны гор» и город Селенгинск, где «во многих домах есть по три забора, поставленных один над другим для зашиты от вторжения неприятного гостя». Он обратил внимание на то, что горные системы имеют северо-восточное направление и что они в основном сложены гранитами. Он же обрисовал черты забайкальского ландшафта. Особенно его интересовали землетрясения и влияние сейсмических явлений на образование разломов.

Охарактеризовав такие реки Забайкалья, как Селенга, Темник, Загустай, Убукун, Бестужев отметил, что они питаются в основном за счет дождей, которые во второй период лета вызывают наводнение. Он дал подробнейшее описание солонцов и соленых озер, считая их минеральными источниками лечебного свойства, что подтверждено современными исследователями. Он же обратил внимание на наличие в окрестностях Гусиного озера полезных ископаемых.

Весьма подробно Бестужев проанализировал причины понижения и повышения уровня Гусиного озера, которые совпадали с подобными явлениями на Байкале. Он справедливо подмечал, что понижение уровня отдельных замкнутых водоемов имеют место и в других районах земного шара, в том числе во Франции, в Бразилии, Абиссинии.

Монографию «Гусиное озеро» в целом следует рассматривать как опыт комплексного географического исследования, в котором дана характеристика рельефа и ландшафтов, рек и озер, флоры и фауны, климата и погоды, хозяйства и населения одного из районов Забайкалья. Весьма важно, что труд прорвался через полицейские и цензурные заграждения, увидев свет в одном из лучших научных журналов середины XIX века - «Вестнике естественных наук». Кроме того, были опубликованы статьи декабриста о «сибирском экипаже» и о бурятском хозяйстве. Необходимо подчеркнуть, что это было предпринято в то время, когда существовал строжайший запрет на публикацию трудов «государственных преступников».

В селенгинской ссылке он создал капитальный труд «Система мира», который бесследно исчез, как затерялся его метеорологический журнал, а также письма к Рейнеке. Сохранились лишь копия одного письма от 8 мая 1852 года и все письма Рейнеке к селенгинскому изгнаннику. Судя по ответам Рейнеке, письма Бестужева представляли собой научные трактаты по проблемам географии и климатологии, механики, приборостроения, гравиметрии. Их утрата является большой потерей для русского естествознания.

Н.А. Бестужев не дожил до амнистии. Он умер 15 мая 1855 года и похоронен в Селенгинске рядом со своим другом Торсоном.

В лице Бестужева Россия потеряла видного исследователя, который «чуждался привилегий и известности и желал только пользы науке, а потому и человечеству».

Его дела и труды останутся навсегда в памяти потомков как пример беззаветного служения своему Отечеству.


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Кованные из чистой стали» » Бестужев Николай Александрович.