105. Е.А. Энгельгардту
<Ялуторовск>, 26 февраля - 12 июля <1>845 <г.>
На этих днях, почтенный друг Егор Антонович, получил я ваши листки от 17 января, мне их привез черномазый мой племянник*, которого я распек за то, что он с вами не повидался в Петербурге. На всякий случай начинаю беседу с вами, когда-нибудь найдется возможность переслать болтовню.
*(Э.Н. Гаюс.)
Сбылось, как я ожидал: вперед был уверен, что Жадовский, которому, однако, я очень благодарен за пожертвование нескольких часов на пути, ничего вам не скажет особенного обо мне. Он так был занят своими делами, что все другое ему как будто чуждо. Живя на золотой дороге, мне часто случается видеть стремящихся шурфовать и делать свои наблюдения над этими господами. Признаюсь вам, итог этих ощущений довольно скучный. Вообще они без всякого уважения говорят друг об друге - и нашему лицеисту достается от многих. Не знаю, до какой степени справедливы эти упреки, но тоска слышать, а главное думать, что хотя часть он заслужил. Впрочем, каждый делает как знает; я стараюсь не углубляться, чтобы не сделаться мизантропом.
Вы очень справедливо заключаете, что я доволен моим пребыванием в Ялуторовске. Нас здесь пятеро товарищей*; живем мы ладно, толкуем откровенно, когда собираемся, что случается непременно два раза в неделю: в четверг у нас, а в воскресенье у Муравьева. Обедаем без больших прихотей, вместе, потом или отправляемся ходить, или садимся за вист, чтобы доставить некоторое развлечение нашему старому товарищу Тизенгаузену, который и стар, и глух, и к тому же, может быть, по необходимости охотник посидеть за зеленым столом.
*(В Ялуторовске тогда, кроме Пущина, находились на поселении М.И. Муравьев-Апостол, В.К. Тизенгаузен, Е.П. Оболенский, И.Д. Якушкин.)
Прочие дни проходят в занятиях всякого рода - и умственных и механических. Слава богу, время не останавливается: скоро минет двадцать лет сибирским, разного рода, существованиям. В итоге, может быть, окажется что-нибудь дельное: цель освящает и облегчает заточение и ссылку. Большого сближения с чиновным людом у нас нет; но вообще все они очень хорошо понимают нас и оказывают всевозможное внимание. Беда только в том, что народ все пустой и большею частью с пушком на рыльце; это обстоятельство мешает и им быть с нами, зная, что мы явно против этого общего обычая.
Одна семья, с которою я часто видаюсь, это семья купца Балакшина. Очень человек добрый и смышленый; приятно с ним потолковать и приятно видеть готовность его на всякую услугу: в полном смысле слова верный союзник, исполняет наши поручения, выписывает нам книги, журналы, которые иначе должны бы были с громким нашим прилагательным* отправляться в Тобольск, прежде нежели к нам доходить. Все это он делает с каким-то радушием и приязнью.
*(Громкое прилагательное - "государственный преступник".)
Горько слышать, что наше 19 октября пустеет: видно, и чугунное кольцо истирается временем. Трудная задача так устроить, чтоб оно не имело влияние на здешнее хорошее. Досадно мне на наших звездоносцев; кажется, можно бы сбросить эти пустые регалии и явиться запросто в свой прежний круг*.
*(Звездоносцы - лицеисты, достигшие к этому времени высоких степеней власти: А.М. Горчаков, М.А. Корф.)
Обнимите за меня крепко Фрицку*; душевно рад, что он переселился к вам. Мысленно я часто в вашем тесном кругу с прежними верными воспоминаниями. У меня как-то они не стареют. Вижу вас, Марию Яковлевну такими, как я вас оставил; забываю, что я сам далеко не тот, что прежде. Отставив в сторону хронологию, можно так живо все это представить, что сердце не верит давности.
*(Фрицка - лицейский товарищ Пущина Ф.X. Стевен.)
Скоро я надеюсь увидеть Вильгельма, он должен проехать через наш город в Курган, я его на несколько дней заарестую. Надобно будет послушать и прозы и стихов. Не видал его с тех пор, как на гласисе крепостном нас собирали,- это тоже довольно давно. Получал изредка я от него письма, но это не то, что свидание.
Вольховского биографию мне прислал Малиновский давно. Спасибо ему, что он напечатал, но напрасно тут слишком много казенного формуляра*. Я и после смерти доброй моей Марьи не перестаю писать к Малиновскому и к его сыну. Кажется, мальчик умный и способный. Что-то его ждет впереди?
*(Биография В.Д. Вольховского: <Малиновский И.В.> О жизни генерал-майора Вольховского. Харьков, 1844 (извлечено из Харьковских губернских ведомостей). Об авторстве И.В. Малиновского см.: Гастфрейнд Н. Товарищи Пушкина по императорскому Царскосельскому лицею, СПб., 1913. Т. III. С. 275-276.)
Если вам лишний мой список письма Сперанского, то вы при случае мне его возвратите. Странно, что я не догадался заранее, что, верно, вы давно читали. Других замечательных рукописей у Словцова не оказалось. Были еще письма Сперанского о религии; одно из них будет напечатано в "Москвитянине". Словцов - тот самый, которого вы знали во время оно. Прочтите его историю Сибири, недавно изданную. Слог тяжел, изложение странное, но есть любопытные факты и какой-то свой взгляд. Трудолюбия в покойнике было много, но мало даровитости*.
*(Речь идет о письме Сперанского к царю из пермской ссылки - в то время неизданном, но распространявшемся в списках (впервые - в кн.: Дружеские письма гр. М.М. Сперанского к П.Г. Масальскому. СПб., 1862. С. 32-52). В этом письме Сперанский оправдывал разработанный им в 1810-х годах план коренных государственных реформ, который так и не был осуществлен. П.А. Словцов, в бумагах которого оказались списки писем Сперанского,- историк Сибири, умерший в 1843 г., автор "Исторического обозрения Сибири" (1838-1841).)
5 марта.
Вы все хотите иметь подробное сведение об Ялуторовске. Право, ничего нет особенно занимательного ни в политическом, ни в естественном отношении. Управление, то есть Конституция, то же самое, что и за Уралом, с одною только существенною, коренною выгодою: нет крепостных. Это благо всей Сибири, и такое благо, которое имеет необыкновенно полезное влияние на край и, без сомнения, подвинет ее вперед от России. Я не иначе смотрю на Сибирь, как на Американские Штаты. Она могла бы тотчас отделиться от метрополии и ни в чем не нуждалась бы - богата всеми <дарами> царства природы. Измените несколько постановления, все пойдет улучшаться.
Спасибо Киселеву, что он это понимает, и в доказательство состоялся в 842 году закон, чтобы не иначе отводить в Сибири земли под разные заведения, как с условием обрабатывать их вольными работниками. Эта мера была необходима - многие хотели перевести заразу крепостных на сибирскую почву*. В несчастных наших чиновниках и здесь есть страсть, только что дослужатся до кол<лежского> асессора, тотчас заводить дворню; но большею частию эта дворня по смерти кол<лежского> асессора получает свободу, потому что дети не имеют права владеть, родившись прежде этого важного чина.
*(В 1839 г. на запросы П.Д. Киселева: 1) возможно ли поселение в Сибири помещичьих крестьян "в виде обязанных" и 2) можно ли отводить в Сибири земли под хозяйственные заведения частных лиц - Николай I в первом случае ответил совершенно отрицательно, во втором же оговорил, чтоб на отводимых землях "не были водворяемы люди крепостного состояния". О последнем состоялся указ 27 октября 1839 г. (см.: Семевский В.И. Крестьянский вопрос в России в XVIII и первой половине XIX в. СПб., 1888. Т. П. С. 546).)
Вообще здесь, можно сказать, почти нет помещиков; есть две-три маленькие деревеньки в Тобольской губернии, но и там невольным образом помещики не могут наслаждаться своими правами, стараются владеть самым скромным образом. Соседство свободных селений им бельмо на глазу.
Народ смышленый, довольно образованный сравнительно с Россией, за малыми исключениями, и вообще состояние уравнено - не встречаете большой нищеты. Живут опрятно, дома очень хороши. Едят как нельзя лучше. Не забудьте, что край наводняется ссыльными: это зло, но оно не так велико при условиях местных Сибири. Хотя все-таки правительству следовало бы обратить на это внимание. Может быть, оно не может потому улучшить положения ссыльных, чтобы не сделать его приманкою для крепостных и солдат.
При сцеплении общем в этой огромной машине надобно начать с уменьшения зла там, тогда и здесь будет поселенец не тяжел для старожилов. Нельзя же, чтоб часть населения того же государства была обречена быть местом извержения тех, которых не терпят в другой его части. По крайней мере следует по справедливости уменьшать вред от них, давая им способы к обзаведению. Этого ничего нет. Мудрено на бумаге обо всем этом толковать. Если бы вы сами сюда приехали, обо многом мы потолковали бы. Жаль, что местное начальство ничего не понимает. Один Сперанский чего-то хотел для Сибири, но и его предначертания требуют изменений и частию развитий; между тем как теперь сибирское учреждение совершенно искажают в лучших его основаниях*.
*(В период своего управления Сибирью Сперанским были созданы два генерал-губернаторства (Восточно-Сибирское и Западно-Сибирское) и утвержден Устав об управлении инородцев.)
Сенатора прислали с целой ордой правоведцев. Они все очищают только бумаги, и никакой решительно пользы не будет от этой дорогой экспедиции. Кончится тем, что сенатору*, которого я очень хорошо знаю с давних лет, дадут ленту, да и баста. Впрочем, это обыкновенный ход вещей У нас. Пора перестать удивляться и желать только, чтобы наконец начали добрые, терпеливые люди думать: нет ли возможности как-нибудь иначе все устроить? Надобно надеяться, что настанет и эта пора.
*(Сенаторская ревизия И.Н. Толстого, назначенная еще в 1843 г., была вызвана конфликтом генерал-губернатора Восточной Сибири В.Я. Руперта с его помощниками. По итогам ревизии Руперт в 1847 г. был отставлен (Воспоминания Бестужевых, с. 741-742). Пущин в 1820-х годах был знаком с И.Н. Толстым, тогда офицером Семеновского полка, как и с его братом Я.Н. Толстым.)
Многих правоведцев я видел; но вообще они мне не понравились, не нахожу в них того, что меня щекотало в их годы. Все вообще народ сонный, и ничего нет увлекательного; какое-то равнодушие в начале пути, равнодушие непростительное и уставшему нашему брату. Может быть, при коротком свидании мне не удалось их раскусить, или мы древностию своею историческою их испугали, хотя, мне кажется, с нами-то им удобнее всего было распахнуться в здешней степи, где чиновный люд способен только видеть их неопытность, не подозревая даже образования залетных ревизоров. Увидим, какое они сделают на меня впечатление на возвратном пути: нынешнюю зиму сенатор со всем своим штабом должен вернуться восвояси.
21 марта.
Три дня прогостил у меня оригинал Вильгельм. Проехал на житье в Курган с своей Дросидой Ивановной, двумя крикливыми детьми и с ящиком литературных произведений. Обнял я его с прежним лицейским чувством. Это свидание напомнило мне живо старину - он тот же оригинал, только с проседью в голове. Зачитал меня стихами донельзя; по правилу гостеприимства я должен был слушать и вместо критики молчать, щадя постоянно развивающееся авторское самолюбие.
Не могу сказать вам, чтоб его семейный быт убеждал в приятности супружества. По-моему, эта новая задача провидению устроить счастие существ, соединившихся без всякой данной на это земное благо. Признаюсь вам, я не раз задумывался, глядя на эту картину, слушая стихи, возгласы мужиковатой Дронюшки, как ее называет муженек, и беспрестанный визг детей. Выбор супружницы доказывает вкус и ловкость нашего чудака, и в Баргузине можно было найти что-нибудь хоть для глаз лучшее. Нрав ее необыкновенно тяжел, и симпатии между ними никакой. Странно то, что он в толстой своей бабе видит расстроенное здоровье и даже нервические припадки, боится ей противоречить и беспрестанно просит посредничества; а между тем баба беснуется на просторе; он же говорит: "Ты видишь, как она раздражительна!" Все это в порядке вещей: жаль, да помочь нечем*.
*(Резкий отзыв о жене Кюхельбекера не помешал Пущину приютить впоследствии его вдову и детей. Д.И. Кюхельбекер жила у него с 1846 по 1849 г. и родила ему сына Ивана.)
Между тем он вздумал было мне в будущем генваре месяце прислать своего шестилетнего Мишу на воспитание и чтоб он ходил в здешнюю ланкастерскую школу. Я поблагодарил его за доверие и отказался.
Спасибо Вильгельму за постоянное его чувство, он точно привязан ко мне; но из этого ничего не выходит. Как-то странно смотрит на самые простые вещи, все просит совета и делает совершенно противное. Он хотел к вам писать с нового своего места жительства. Прочел я ему несколько ваших листков. Это его восхитило; он, бедный, не избалован дружбой и вниманием. Тяжелые годы имел в крепости и в Сибири. Не знаю, каково будет теперь в Кургане, куда перепросил его родственник, Владимир Глинка, горный начальник в Екатеринбурге.
Напрасно покойник Рылеев принял Кюхельбекера в общество без моего ведома, когда я был в Москве. Это было незадолго до 14 декабря. Если б вам рассказать все проделки Вильгельма в день происшествия и в день объявления сентенции, то вы просто погибли бы от смеху, несмотря что он тогда был на сцене трагической и довольно важной*. Может быть, некоторые анекдоты до вас дошли стороной.
*(14 декабря 1825 г. Кюхельбекер с пистолетом, взятым у А. Одоевского, был послан сперва в Морской экипаж, оттуда в Московский полк. На обратном пути перевернулись сани, и декабрист упал, в пистолет набился мокрый снег, отчего он потом давал осечку. Однако Кюхельбекер безрезультатно стрелял в вел. кн. Михаила Павловича, потом в генерала Воинова и, наконец, преследовал полковника Стюрлера.
После разгрома восстания он попытался бежать и был схвачен в Варшаве 19 января 1826 г. Об объявлении приговора Якушкин, слушавший его в одной группе с Кюхельбекером, рассказывал: "Он был в той же одежде, в которой его взяли при входе в Варшаву, - в изорванном тулупе и теплых сапогах <...>. Обер-секретарь, пресмешной наружности, первоначально сделал нам перекличку, и когда Кюхельбекер нескоро откликнулся на свое имя, то Лобанов закричал повелительным голосом: "Да отвечайте же, да отвечайте же!" (Якушкин, с. 80). О поведении Кюхельбекера во время "сентенции", т. е. гражданской казни декабристов, сведений нет.)
Я все говорю и не договариваю, как будто нам непременно должно увидаться с вами. Ах! какое было бы наслаждение! Думая об этом, как-то не сидится. Прощайте. Начал болтать; не знаю, когда кончится и когда до вас дойдет эта болтовня, лишь бы не было - после ужина горчица!
29 апреля.
Грустно мне сегодня присесть к вашему листку, почтенный друг. Почта привезла мне известие о новой, горестной вашей потере. Родные пишут, что вы схоронили дочь, мать семейства. Побежал бы к вам вместе погоревать, пожать руку вам и добрейшей Марье Яковлевне. Но между нами обстоятельства и Урал. Остается здесь просить бога, чтоб он дал вам силы перенести горький удар. Я знаю, что вам досталось в удел много бодрости душевной, между тем она сильно испытуется. Помоги вам бог на вашем трудном поприще. Теперь опять прибавилось вам заботы с внучатами.
Эти заботы, налагая новую обязанность, облегчают горе и мирят с жизнию, которая вряд ли не тяжелым делается мила для большей части. Необходимость испытать силы заставляет делать усилия - это закон общий, естественный. Если б мне сказали в 826 году, что я доживу до сегодняшнего дня и пройду через все тревоги этого промежутка времени, то я бы никак не поверил и не думал бы найти в себе возможность все это преодолеть. Между тем и это все прошло, и, кажется, есть еще запас на то, что предстоит впереди. Радостного ожидать трудно, надобно быть на все готовым с помощию божиею.
Вы все спрашиваете о положительных моих занятиях. Положительного одно, что всегда чем-нибудь занят и что даже время скоро идет. Случается кой-кому помочь, написать какую-нибудь деловую страничку, по которой выходит и доброе. Переводами занимался не один раз; между прочим, перевел еще в Читинском остроге "Записки" Франклина*. Первая часть моей работы, а вторая - Штейнгейля. Кажется, было порядочно, и предисловие с посвящением труда вам, почтенный друг.
Вы еще в Лицее познакомили меня с этой дельной книгой. Послали ее и другие переводы к одному родственнику Муханова, здешнего моего товарища, - все кануло в море: ни слуху ни духу. Сколько ни справлялся, ничего нет. Черновую рукопись я истребил по случаю бывшего тогда тюремного осмотра. Нельзя было сохранить эту контрабанду: чернила были запрещены. История Паскаля вам известна. Я тогда же говорил Пушкину, что вряд ли будет на эту книгу сбыт; но так как у него были при болезненном моем проезде в Тобольск черновые кой-какие тетради, то он и стал переправлять и дополнять недостающее.
*(Записки Б. Франклина издавались на французском языке неоднократно. Пущин имеет в виду издание: Memoires complets, oeuvres morales et litteraires de B. Franklin. Paris, 1841.)
Читаю все, что попадается лучшее, - друг другу пересылаем книги замечательные, даже имеем и те, которые запрещены. Находим дорогу: на ловца бежит зверь.
Малютка наша Аннушка мешает иногда нашим занятиям, но приятно и с ней повозиться. Ей скоро 3 года*. Понятливая, неглупая девочка. Со временем, если бог даст ей и нам здоровья, возня с нею будет еще разнообразнее и занимательнее.
*(Дочь Пущина Анна родилась в Туринске 8 сентября 1842 г., она была крестницей Е.П. Оболенского. Имя ее матери, местной жительницы, осталось неизвестным.)
А почтовый день у меня просто как в каком-нибудь департаменте. Непременно всякую почту пишу и получаю письма. Сношения с родными, друзьями утешительны. Надобно быть в Сибири, чтобы настоящим образом понять эту отраду. В эти годы накопилась целая библиотека добрых листков - погодно переплетены. Считайте сами, сколько томов составилось. Часто заглядываю на эту полку с усладительным чувством. Судьба меня балует дружбою, мною не заслуженной. Сколько около меня товарищей, которые лишены даже родственных сношений: снятые эполеты все уничтожили, как будто связи родства и дружбы зависят от чинов и прочих пелендрясов. Жаль тех, которые не понимают чувства; но больно за тех, которым пришлось испытать эти разочарования.
С будущим месяцем начнем копаться в огороде. Только вряд ли я буду большой помощник Евгению и Михеевне, нашей доброй dame du palais*. Нога в жары как-то сильно напоминает об себе. Заставляет сидеть, поднявши ее вверх; а в этом положении не годишься в огородники.
*(домоправительнице (фр.).)
Домашняя наша семья состоит из Матрены Михеевны Мешалкиной, туринской мещанки, доброй женщины, которая славно, т. е. опрятно и вкусно, нас кормит, из Варвары Самсоновны Барановой, здешней жительницы, исполняющей добросовестно и усердно должность фрейлины при нашей Аннушке, и из Афанасия, молодого парня, который нам помогает и смотрит за лошадью и двумя коровами. Кроме того, есть прачка, также порядочная особа, по имени Евгения Михайловна. Весь этот народ к нам привязан, и в доме спокойно. Нам в этом завидуют, но я думаю - это следствие хорошего обращения с ними; мы свыклись; в других же местах только и слышишь что беспрестанные перемены министерства - и все с удивлением спрашивают, почему у нас этого не случается.
Дом занимаем порядочный, вдовы Бронниковой, которая позволяет нам на свой счет делать всевозможные поправки и за это позволение берет 250 рублей в год. Наружность нечто вроде станции в России, но расположение удобно. Для нас ничего лучшего не нужно. Каждому можно быть у себя, и есть место, где можно быть вместе. Не перехожу сегодня на другую страницу. Время обедать.
8 мая.
4-го минуло вашему Jeannot 47 лет, а сегодня он справляет свои именины. Гости будут самые близкие люди; но давно ему не удается собрать тех, кого бы хотелось зазвать и без больших затей угостить в своем углу. Бывало, в Лицее в этот день в столовой вместо казенного чая стоят чашки, наполненные кофеем, со стопкой сухарей, и вся артель пьет с поздравлением приготовление Левонтия Кемерского. С тех пор много воды утекло, пришлось и в Сибири кормить мороженым.
Спасибо добрым товарищам, жертвуют для именинника целым днем; а эти дни как-то тяжеле других: сильнее ощущаешь желание быть в прежнем кругу. Но этот круг теперь во многом изменился; может быть, иного из старых знакомых встретишь и во многом не узнаешь. Время кладет неумолимую свою печать. В последний раз, в 1825 году, я в Москве справлял майские свои дни; тут были кой-кто из лицейских и вся magistrature renforcee*, как называл князь Голицын, генерал-губернатор московский. Сегодня просто хотелось напомнить вам вашего молодого питомца, который в Зауральском краю уже двадцатый раз именинник. Следовало бы за это долготерпение дать пряжку**, хоть с правом носить ее в кармане.
*(крепнущее судейство (фр.).)
**(Пряжка - знак беспорочной службы.)
Вместо этого объявлено нам на днях постановление комитета г.г. министров, высочайше утвержденное в феврале, которым разрешено нам отлучаться с билетами из мест водворения по уважительным причинам: живущим в городах на 30 верст, а живущим в деревнях на 50 верст, и то на три дня. Совершенно неожиданная милость, поражающая своею оригинальностью. Любопытно бы было знать, кому эта мысль пришла? Я понимаю, что можно сказать: поезжайте по уезду, или по губернии, или, наконец, по всей Сибири; а эти расстояния совершенно в духе гомеопатов.
Гораздо простее ничего не делать, тем более что никто из нас не, вправе этого требовать, состоя на особенном положении, как гвардия между ссыльными, которые между тем могут свободно переезжать по краю после известного числа лет пребывания здесь и даже с самого привода получают билет на проживание там, где могут найти себе источник пропитания, с некоторым только ограничением, пока не убедится общество в их поведении. Все эти постановления напечатаны; повторять их нечего. Любопытно только то, что с нами возятся, как курица с яйцом.
Давно бы мы здесь построили город и вспахали землю, если б с самого начала нас поселили в одном месте и дали возможность обзаводиться. И то женатые и в Чите и в Петровском заводе настроили дома, которые пришлось бросить за бесценок, да и по городам многие покупали и строили и потом бросали. Все это вместе в продолжение стольких лет было бы полезно краю и на будущее время. Кажется, нечего опасаться, чтоб мы здесь делали пропаганду. Все, что остается,- это какая-то монументальная жизнь: приходят, спрашивают и рассматривают, как предание еще живое чего-то понятного для немногих. Видят, что люди не злые, ни в каких качествах не замечены и в полиции не бывают.
Любопытны аттестации, которые дают об нас ежемесячно городничий и волостные головы. Тут вы видите невежество аттестующих и, смею сказать, глупость требующих от этих людей их мнения о том, чего они не понимают и не могут понять. Пишут обыкновенно: "Занимается книгами или домашностию, поведение скромное, образ мыслей кроткий". Скажите, есть ли какая-нибудь возможность положиться на наблюдателей, которые ничего не могут наблюсти? Масса принимает за лекарей всех нас и скорее к нам прибегает, нежели к штатному доктору, который всегда или большею частию пьян и даром не хочет пошевелиться. Иногда одной магнезией вылечишь, и репутация сделана, так что потом насилу можешь отговориться, когда является что-нибудь серьезное, где надобно действовать с знанием дела или по крайней мере ученым образом портить и морить.
Заболтался. Оболенский напоминает, что имениннику пора похлопотать о предстоящих посетителях. В эти торжественные дни у нас обыкновенно отворяется одна дверь, которая заставлена ширмой, и романтический наш распорядок в доме принимает вид классический. Пора совершить это превращение. Прощайте.
25 мая.
Прошли еще две недели, а листки все в моем бюваре. Не знаю, когда они до вас доберутся. Сегодня получил письма, посланные с Бибиковым. Его самого не удалось увидеть; он проехал из Тюмени на Тобольск. Видно, он с вами не видался - от вас нет ни строчки. А я все надеялся, что этот молодой союзник вас отыщет и поговорит с вами о здешнем нашем быте. Муравьев, мой товарищ, его дядя, и он уже несколько раз навещал наш Ялуторовск*.
*(Речь идет о Михаиле Илларионовиче Бибикове, племяннике М.И. Муравьева-Апостола (впоследствии женился на дочери Н.М. Муравьева Софье).)
Начались сибирские наши жары, которые вроде тропических. Моя нога их не любит; я принужден был бросить кровь и несколько дней прикладывать лед. Это замедляет деятельность; надобно, впрочем, платить дань своему возрасту и благодарить бога, что свежа голова. Беда, как она начнет прихрамывать; а с ногой еще можно поправиться.
Бедный Михайло тоже несколько разбит, только разница в том, что он был под пулями, а я в крепости начал чувствовать боль, от которой сделалось растяжение жилы, и хроническая эта болезнь идет своим ходом. Вылечиваться я и не думаю, а только разными охлаждающими средствами чиню ее, как говаривал некогда наш знаменитый Пешель.
Брат Петр прислал мне "Тарантас". Верно, вы читали его и согласитесь, что это приятное явление на русском словесном поле. Надобно только бросить конец. Сон, по-моему, очень глуп. Мы просто проглотили эту новинку; теперь я ее посылаю в Курган: пусть Кюхельбекер посмотрит, как пишут добрые люди легко и просто*. У него же, напротив, все пахнет каким-то неестественным, расстроенным воображением; все неловко, как он сам, а охота пуще неволи, и говорит, что наше общество должно гордиться таким поэтом, как он. Извольте тут вразумлять! Сравнивает даже себя с Байроном и Гете. Ездит верхом на своем "Ижорском", который от начала до конца нестерпимая глупость. Первая часть была напечатана покойным Пушкиным. Вам, может быть, случалось видеть бук и кикимор, которые действуют в этом так называемом шекспировском произведении**. Довольно.
*(Повесть В.А. Соллогуба "Тарантас" (1845).)
**("Ижорский", мистерия Кюхельбекера. В 1830 г. из Динабурга Кюхельбекер просил Дельвига напечатать ее анонимно или под псевдонимом. Тогда удалось напечатать в журналах лишь отрывки. В 1833 г. вследствие личной просьбы Пушкина, обращенной через Бенкендорфа к царю, было дано цензурное разрешение. Издание вышло в 1835 г. (Ижорский. Мистерия. СПб., в типографии III Отделения с. е. и. в. канцелярии. 1835).)
9 июня.
Сегодня проснулся в лицейском зале. Поистерся немного чугун на моем кольце, но воспоминание свежо. Мысленно мы, верно, с вами встретились,- верно, вы взглянули на ваш первокурсный список и помянули живых, мертвых и полуживых и полумертвых. Нелегко мыслию пройти расстояние от 817 по 845. Я знаю только, что из всех этих годов 8 для меня прошли в свете, остальные имеют свои эпохи и впечатления. Много бы надобно говорить, чтоб все это передать в порядке. Недостанет у вас терпения читать; слушать, может быть, согласились бы, потому что можете, когда захотите, велеть замолчать. Как нарочно, случился сегодня почтовый день; надобно присесть к маленьким листикам - будет всего три: один на запад, другие два на восток - в Иркутск; около него также рассеяна большая колония наших.
21 июня.
Не судьба моей болтовне к вам отправиться. Сегодня в ночь заезжал Казадаев; я, пока он здесь был, успел сказать несколько слов братьям Михайле и Николаю, а ваше письмо до другого разу осталось. Михайло прислал мне фасад нового дворца в Конюшенной улице - архитектура оригинальна и хороша; как-то они кончили отделку этого огромного здания? Потом, каково пойдет наем и уплата процентов? Я хотел нынешнее лето перестроить баню, но отложил это предприятие, потому что польская лотерея мне ничего не вывезла; на нее была маленькая надежда, и она в числе многих других покамест осталась без исполнения. Все наши билеты, пишет сестра, остались пустыми. Может быть, Казадаев с вами повидается; он человек очень добрый, инспекторствовал здесь два года по почтовой части, объехал всю Сибирь и познакомился со всеми нашими, рассыпанными по огромному пространству. Не знаю, чем наполнена путевая его книга,- чуть ли не то же, что в "Тарантасе",- белая бумага!
Весна обещала много хорошего у нас, перепадали теплые дожди, а потом опять обыкновенная засуха. Нельзя еще ничего положительного сказать об урожае: местами, говорят, хорош, но вообще лучше последних годов. Овощи огородные у нас все вообще хорошо родятся; капуста лучшая продается по 5 и по 4 сотня, а картофель по 30 коп. пудовка. Одна репа здешняя не вкусна. Может быть, это от - грунта земли или от дурных семян. Ягоды: земляника, лесная клубника, немного малины и мильон брусники. Я вам их назвал по порядку их появления на сцену. Теперь мы едим землянику a discretion*. Здешний округ ягодами беднее других. В Тобольском и Туринском, кроме того, есть княженика и морошка. Плоды здесь не существуют, разве только на Исете вишни - и то небольшие и довольно кислые: хороши только в варенье и в уксусе. В огородах производят дыни и арбузы, как я уже вам говорил. Устроивши оранжерею, можно бы все иметь; но это слишком сложно и не стоит хлопотать. Можно обойтись без дальнейших хлопот.
*(вволю (фр.).)
Флора здешняя, т. е. Западной Сибири, несравненно беднее Восточной: там и местность, и растительность, и воды совсем другие. От самого Томска на запад томительная плоскость; между тем как на востоке горы, живописные места и самое небо темно-голубое, а не сероватое, как часто здесь бывает.
Климат вообще здоровый, сухой; больших болезней не бывает, только в сильные жары хворают дети, и то не всегда. Ничего особенного нет по сельскому хозяйству - новых систем здесь не существует; мужички действуют по-старому, как отцы и деды действовали: все родится без удобрения. Ваша газета получается только в духовном правлении; нужно, чтоб кто-нибудь из крестьян в нее заглядывал; они еще не считают нужным читать, но очень заботятся, чтоб новое поколение было грамотное, и это распространяется повсеместно в Сибири.
Жаль только, что наше премудрое министерство просвещения не тем занимает этих парней, чем бы следовало: им преподают курс уездного училища, который долбится и потом без всякой пользы забывается, между тем как редкий мальчик умеет хорошо читать и писать при выходе из училища. Та же история и у вас - многое и тут требует изменения, но, видно, еще не пришла пора.
Пришла пора идти купаться в Тобол. Это одно из самых приятных развлечений. У нас есть ванна, но как-то плохо устроена. Пришлите мне рисунок и разрез чего-нибудь порядочного в этом роде, чтоб она была разделена на две половины и была устроена на барке, а не на плоту, где с ящиком как-то неудобно. Может быть, мы весной справим новую купальню. Это для всего города приятно. Одна половина будет мужская, а другая - женская. Плавать я не умею, хоть в Лицее нас учили, и потому я барахтаюсь в ванне. Прощайте.
12 июля.
Надоело мне ожидать случая; а вы, я думаю, давно вините меня в неисправности. Пусть эти листки идут прямо в редакцию "Земледельческой газеты". Это гораздо простее. Пора вам читать мою болтовню - мало толку в ней найдете, но и по этому узнаете вашего неизменного, старого друга, который дружески, крепко вас обнимает и просит приветствовать всех ваших домашних и добрых посетителей, верных нашей старине. В главе их вижу Фрицку. Пожмите ему за меня руку и вспомните иногда в ваших беседах. Верно, вместе будете разбирать мою грамотку, которая отправляется под фирмою материалов для газеты, а оных-то в ней и не обретет почтенный редактор.
Для успокоения вашей совести надобно вам сказать, что всходы были хороши, но бездождие, почти повсеместное в Тобольской губернии, не обещает обильной жатвы. Страдовать еще не начали, но уже в некоторых местах косят хлеб как никуда не годный. Это неутешительное известие. Травы также довольно тощи. Евгений не очень доволен нашим покосом; в награду вчера его так смочило, когда он оттуда возвращался, что нитки не осталось сухой. Гораздо бы лучше было, если б этот дождь пал раньше, и не на него, а на траву, которую мы нанимаем на городских лугах. Впрочем, сена будет довольно для наших двух коров и для рыжки.
Надобно благодарить бога, что нынешний год не было падежа на скот: лонись* (сибирское выражение) пало в городе из 800 штук рогатого скота с лишком пятьсот. Это бедствие часто в Сибири бывает. Есть селения, где почти ни одной коровы не осталось. Почти никаких мер не принимают к прекращению этого зла, да и трудно что-нибудь сделать. Заботливый только хозяин находит возможность уберечь свой скот, отделивши его совершенно от других. Мы своих сохранили в прошлом году: пускали кровь, обливали холодной водой и поили разными снадобьями освежающими, для отвращения воспаления в кишках. По наблюдениям, это - причина упадка. Не знаю, дойдут ли нынешний год наши дыни и арбузы. Рано начались холодные росы - сегодня утром просто пахло осенью. Если это продолжится, то вряд ли дозреют на известных вам лунках.
*(в прошлом году.)
Однако прощайте, почтенный друг. Вы, я думаю, и не рады, что заставили меня от времени до времени на бумаге беседовать с вами, как это часто мне случается делать мысленно. Не умею отвыкнуть от вас и доброго вашего семейного круга, с которым я сроднился с первых моих лет. Желаю вам всех возможных утешений. Если когда-нибудь вздумаете ко мне написать, то посылайте письмо Матрене Михеевне Мешалкиной в дом Бронникова. Это скорее доходит. Крепко жму вашу руку.
От Вильгельма сегодня получил письмо: он, бедный, хворает, жалуется на боль в груди и на хандру, которая обыкновенно сопровождает эту болезнь. Дайте весть, что благополучно дошли материалы нематериальные.
Ваш Jeannot.
