112. Н.Д. Фонвизиной

<Ялуторовск>, 6 генваря <1>847 <г.>

Миша привез мне ваш листок, добрая Наталья Дмитриевна. Миша и ответ мой везет вам с искренним моим желанием всего вам лучшего в наступающем году. <...>

Мы здесь провели праздники в своем кругу - чаще обыкновенного собирались. Завтра будет финал этим собраниям по случаю именин Ивана Дмитриевича, которые мы, вероятно, отпразднуем у Матвея Ивановича. Сходки наши довольно однообразны, иначе и не может быть, когда не только в действующих лицах, но и в самых декорациях не много перемен. Впрочем, хорошо и то, что вся труппа действует на одной сцене: монологи довольно редки, большею частию действие совершается рецитативою. По вдовьему департаменту* все обстоит благополучно.

*(В это время в Ялуторовске жили вдова Ентальцева Александра Васильевна и вдова Кюхельбекера Дросида Ивановна.)

С этой почтой было письмо от родных покойного Вильгельма, по которому можно надеяться, что они будут просить о детях. Я уверен, что им не откажут взять к себе сирот, а может быть, и мать пустят в Россию. Покамест Миша учится в приходском училище. Тиночка милая и забавная девочка. Я их навещаю часто и к себе иногда зазываю, когда чувствую себя способным слушать шум и с ними возиться. <...>

Николай часто ко мне пишет из Крыма. <...>

Нарышкин с женой гостил у нас на даче трое суток, был у сестры в Новгороде и оттуда ко мне написал. <...>

Из Иркутска я получил подробности о смерти доброго нашего Артамона - он умер сознательно, с необыкновенным спокойствием. Сам потребовал священника и распорядился всеми своими делами. Что год, то новые могилы! <...>

Верный ваш И. П.

114. Д.И. Завалишину

<Ялуторовск>, 11 октября 1847 г.

С прошедшей почтой я получил, любезный Дмитрий Иринархович, твое письмо. Почта опаздывает и пришла после здешней, так что я не мог отвечать тебе прежде нынешней субботы.

Спешу сообщить тебе сведения, которые ты желаешь иметь насчет здешнего края, хотя, по-моему, в Тобольской губернии одна существенная выгода для жизни нашей - это дешевизна. Промышленность же для нас, к нашему положению, не существует. Чтобы заняться чем-нибудь по этой части, нужно двигаться, а двигаться мы можем только на тридцати верстах. Следовательно, желающему чем-нибудь промышлять остается только современный закуп хлеба и чего-нибудь подобного. Для такого занятия самое удобное место Курган и Ишим. В этих двух городах самые богатые рынки.

Я не говорю о Тюмени, потому что в этом городе до сих пор никто из наших не был помещаем, хотя в нем промышленность всякого рода в самом сильном развитии. Жизненные припасы дешевле в Кургане, даже против Ялуторовска цены значительно ниже. Мясо там было на последней ярмарке рубль пуд, а у нас не упадало ниже двух рублей, и то самое посредственное. Впрочем, в отношении содержания вся губерния дешева. Все это тебе должно быть известно по прежним письмам Розена, который был статистик лучше, нежели я. По-моему, везде так дешево, что и говорить нечего. Остается теперь описать тебе дислокацию наших заселений по губернии - и тут, вероятно, все почти тебе известно.

В Тобольске живут Фонвизины и братья Пушкины. Служат: Анненков, Свистунов и Александр Муравьев. С последним из них переехал и Вольф, с правом заниматься медицинской практикой. В Таре - Штейнгейль. В Кургане - Щепин-Ростовский и Башмаков. На службе Фон-дер-Бриген. В Омске на службе Басаргин. Наконец, в Ялуторовске - Матвей Муравьев, Тизенгаузен, Якушкин, Оболенский и я. Сверх того две вдовы: А.В. Ентальцева и Д.И. Кюхельбекер.

Детей Дросиды Ивановны недавно разрешено родным покойного Вильгельма взять к себе на воспитание с тем, чтоб они назывались Васильевыми. В августе приезжала сестра его Устинья Карловна Глинка и повезла их в Екатеринбург, где она гостит у Владимира Андреевича. Она теперь хлопочет, чтоб сюда перевели М. Кюхельбекера из Баргузина. Это будет большое утешение для Дросиды Ивановны, которая поручает тебе очень кланяться.

Вот тебе сведения, не знаю, найдешь ли в них что-нибудь новое. Я думаю, тебе лучше бы всего через родных проситься на службу, как это сделал Александр Муравьев. Ты еще молод и можешь найти полезную деятельность. Анненкова произвели в 14-й класс. Ты знаешь сам, как лучше устроить. Во всяком случае, желаю тебе успокоиться после тяжелых испытаний, которые ты имел в продолжение последних восьми лет. Я не смею касаться этих ран, чтобы не возобновить твоих болей*.

*(После выхода в 1839 г. на поселение Д.И. Завалишин женился, завел на положенных ссыльнопоселенцу 15 десятинах "образцовое", как он выражался, хозяйство, занимался огородничеством, принимал активное участие в распространении просвещения и образования в Забайкалье. Однако почти все его начинания окончились неудачей. 23 августа 1847 г. он писал Пущину: "И вот после восьми лет трудов и пожертвований я снова одинок и в положении несравненно худшем во всех отношениях, нежели в каком расстался с вами, - потерял лучшие годы жизни: здоровье, силы, деятельность, спокойствие душевное и лишение всех бытовых у меня средств" (Шатрова Г.П. Декабрист Д.И. Завалишин. Красноярск, 1984. С. 91-97).)

Про себя скажу тебе, что я, благодаря бога, живу здорово и спокойно. Добрые мои родные постоянно пекутся обо мне и любят по-прежнему. В 1842 году лишился я отца - известие об его кончине пришло, когда я был в Тобольске с братом Николаем. Нам была отрада по крайней мере вместе его оплакивать. Я тут получил от Николая образок, которым батюшка благословил его с тем, чтобы он по совершении дальнего путешествия надел мне его на шею.

Об тебе я слышал от брата Николая, потом от Вильгельма, когда он приезжал в Курган. О смерти твоей жены писала мне Марья Казимировна*.

*(Жена Завалишина Аполлинария Семеновна (урожд. Смольянинова) умерла в 1845 г.)

Пожалуйста, когда будешь писать Горбачевскому, спроси его, за что он перестал ко мне писать. Во всех письмах он неимоверно хандрил - наконец вовсе замолчал. Не понимаю, что ему за неволя оставаться сторожем нашей тюрьмы. Зачем не перепросился в окрестности Иркутска, где товарищи его Борисовы.

В продолжение нашей разлуки были и со мною разные тревоги. Два раза сильно хворал. Ездил лечиться в Тобольск в 1840 году. Слава богу, все это поправилось: дерево скрипит да дрожит.

Смерть Ивашевых сильно меня огорчила. Дети потом оставались с бабушкой Марьей Петровной Ледантю. Я жил вместе с ними, пока они не уехали в Симбирск. Теперь они живут у тетки княгини Хованской. Машенька мне пишет очень мило. Опекун их Андрей Егорович Головинский. Дела финансовые и образование детей идут очень хорошо. Скоро соберется с именья капитал, назначенный тетками в пользу детей Ивашева. Они трое будут иметь 450 т. асс. И этот капитал до возраста будет нарастать процентами. Тебе приятно будет знать эти подробности.

Наболтался тебе много, а сказал, кажется, мало. Извини. Каково есть письмо отправляется. Кстати, сейчас Евгений прислал свой листок. Пусть его беседа подкрасит мою болтовню. Приветствуй всех помнящих меня на первом нашем сибирском пепелище. Часто в разговорах мы заглядываем в Читу. Это было поэтическое время нашей драмы, которая теперь сделалась слишком прозаическою. И распорядитель, кажется, затрудняется развязкой. Она невольным образом делается неестественною с потерею единства времени. Вышел роман: "Вечный жид"*.

*(Роман Э. Сю "Juif Errant" "Вечный жид" вышел в свет в Париже в 1844 г.)

Прощай, преданный тебе И. Пущин.

116. А.И., Е.Ф. и И.В. Малиновским

<Ялуторовск>, 18 декабря 1848 г.

Нынешняя почта привезла мне, любезный друг Малиновский, твое письмо от 8 ноября. Давно я поджидал весточки от вас и рад был узнать, что вы все здоровы.

Спасибо тебе, милый друг Тони, за твои строки: с удовольствием прочел твой рассказ, из которого вижу, что ты проводишь время с пользою и приятностию. Познакомь меня с новым твоим наставником и уверь его, что я сердечно благодарен ему за все попечения об тебе. Ты должен стараться в этот последний год хорошенько приготовиться к экзамену, чтобы при поступлении в училище получить полные баллы.

То, что ты здоровьем поправился и можешь трудиться, это тебе облегчит работу в будущем времени. Мысленно обнимаю тебя, милый Тони, и желаю тебе полного успеха в твоих занятиях. На досуге иногда говори со мной - я всегда рад видеть твой почерк на папином листке. Скажи: можешь ли ты сам разбирать мое письмо? Иначе я буду тебе отвечать покрупнее. Твоя рука становится тверже - со временем почерк будет хорош. Пожалуйста, в одном не подражай отцу: не пиши так, как он пишет. Я редко настоящим образом понимаю его послания. Хотя такого рода почерк есть принадлежность великих людей, все-таки лучше не иметь этой принадлежности, хоть и приходится быть великим человеком.

Я надеюсь, что ты не сердишься, любезный друг Иван, что на твой счет пишу сыну колкости. Так пришлось. Право, иногда досадно, что никак не могу разобрать иного слова: бьешься, бьешься, так и бросишь. Я начинаю убеждаться, что почерк, как и походка, врожденный; Калинин трудился над тобой, но никак не мог произвести тебя в каллиграфы*. Я уверен, что ты сам не разбираешь своего письма. Если ты не имеешь терпения перечитывать написанного, то попроси Катерину Федосеевну и поправь то, что ей покажется неясным. Тогда мне удобнее будет понимать тебя.

Если бог приведет свидеться, я тебя заставлю непременно объяснить темные места твоих посланий. Очень рад, что тебе случилось познакомиться с почтенным Турчаниновым. Он меня восхищал своим незлобием и ненарушимым спокойствием. Несмотря на свою необыкновенную толщину, необыкновенно деятелен для пользы науки, которой он оказал большие услуги. Скажи мне, как теперь его здоровье? Что его нога? Последние известия об нем были из Таганрога. Добрый и уважительный человек в полном смысле слова. Если ты его увидишь или будешь к нему писать, пожалуйста, пожми ему руку крепко за меня и за всех моих ялуторовских товарищей. Мы благодарны тебе, что ты нам об нем поговорил.

*(Фотий Петрович Калинин - учитель чистописания в Лицее.)

В поздравлениях твоих исправь хронологическую ошибку: Михаил наш именинник не 8, а 22 ноября. Родился он 13-го в 1800 году. У меня все наши семейные дни написаны батюшкиной рукой. Когда приближалось мое сорокалетие, я просил его прислать мне календарь с отметками и тут только узнал, что незаметным образом прожил год, который в официальных моих актах был скрыт при моем поступлении в Лицей. Таким образом, 4 мая будущего года мне будет 51 год. Много уж лет мы с тобой близки, но довольно уже лет, что и не видались. Слава богу, что в этом тумане узнаем и понимаем друг друга.

Очень вас благодарю, добрая Катерина Федосеевна, за вашу приписку - поцелуйте вашу Машеньку за ее строчку. Приласкайте за меня и Павлушу. Душевно вам желаю всего отрадного в семейном вашем кругу. Часто ли вы получаете письма из Солдиной?

Я на днях буду писать к Розену. Он нас недавно уведомил, что третьего своего сибирского сына отправил в корпус.

Что Марья Васильевна, думает скоро ехать в Петербург?

У нас, слава богу, все идет хорошо. В товарищеском кругу проводим досуги от кой-каких занятий, которыми сокращается время.

Вот и Новый год, как говорится, на дворе. Приветствую всех вас с обычными желаниями. Исполнение этих желаний возложим на бога. Он знает, когда нас посетить горем, когда посетить и радостию. То и другое примем с сердечною благодарностию.

Пора кончать. До другого раза, прощайте - обоим вам жму руку.

Оболенский благодарит тебя, любезный друг Иван, за воспоминание и желает тебе всего хорошего.

Зима у нас с Варварина дня настоящая сибирская: все около 30° ртуть шевелится; были дни, что и не шевелилась. Вам, южным и западным жителям, это непонятно, а мы уже к этому привыкли, лишь бы при таком морозе не было ветру, а то бывает неловко.

Верный ваш И. Пущин.

Давно что-то не имею весточки от почтенного Егора Антоновича - поэтому и сам давно ему не откликался. Где-то справлялось 19 октября?

118. М.И. Муравьеву-Апостолу

Тобольск, 20 мая 1849 г., пятница

Ко всем вам нераздельно пишу эти строчки, добрые друзья мои. Прочтите их, когда будете вместе, и передайте в К<урган> Николаю Васильевичу. Приехал я в Тобольск в 8 часов утра в четверг. За две станции должен был остановиться, сделалась лихорадка, которая очень некстати пришла, сам не знаю отчего. Утром пустился в дорогу и приехал с маленькой рожею на ноге. Два дни сижу дома - теперь лучше. Диета и мел с крупинками поправили меня. Все это время окружен добрыми хозяева<ми> и Пушкиным, которого застал у Фонвизиных. Приезжали Свистуновы, Анненковы, Муравьев с Вольфом. Степан Михайлович беспрестанно заходит <...>.

Жозефины Адамовны еще не видал - Александр поразил меня своим видом и усиленным столбняком - он два раза приезжал, вместе с Вольфом, который любезен со мной по-прежнему, но заметна некоторая неловкость. Анненков очень, на мои глаза, болен. При прежней его апатии видна какая-то тревожность. Пушкин лучше, но все берет неимоверные предосторожности. Тот же неизменно добрый человек, ночевал со мною первую ночь и ухаживал за мной, как вы, Матвей Иванович <...>. Пишу ночью, не знаю, разберете ли вы меня и есть ли смысл в моем письме,- я знаю только, что во мне есть отрадное чувство к вам: оно вполне взаимно и потому не требует лишних объяснений. Как мне жаль, что я не с кем-нибудь из вас еду. <...>