173. Н.Г. Долгорукой
<Ялуторовск>, 26 декабря 1854 г.
Иван Дмитриевич рассказал вам тепло и верно о незабвенной спутнице нашего изгнанья*.
*(Н.Г Долгорукая - сестра А.Г. Муравьевой, воспоминанием о которой является это письмо.)
Не знаю, удастся ли мне что-нибудь прибавить к сказанному им на этом спешном листке.
Во время оно я встречал Александру Григорьевну в свете, потом видел ее за Байкалом. Тут она явилась мне существом, разрешающим великолепно новую, трудную задачу. В делах любви и дружбы она не знала невозможного: все было ей легко, а видеть ее была истинная отрада.
Вслед за мужем она поехала в Сибирь (в 16 суток прискакала из Москвы в Иркутск). Душа крепкая, любящая поддерживала ее слабые силы. В ней было какое-то поэтически возвышенное настроение, хотя в сношениях она была необыкновенно простодушна и естественна. Это составляло главную ее прелесть. Непринужденная веселость с доброй улыбкой на лице не покидала ее в самые тяжелые минуты первых годов нашего исключительного существования. Она всегда умела успокоить и утешить - придавала бодрость другим. Для мужа была неусыпным ангелом-хранителем и даже нянькою.
С подругами изгнания с первой встречи стала на самую короткую ногу, и тотчас разменялись прозвищами. Нарышкину назвали Lischen, Трубецкую - Каташей, Фонвизину - Визинькой, а ее звали Мурашкою. Эти мелочи, в сущности, ничего не значат, но определяют близость и некоторым образом обрисовывают взаимные непринужденные сношения между ними, где была полная доверенность друг к другу.
Помню тот день, когда Александра Григорьевна через решетку отдала мне стихи Пушкина. Эти стихи она привезла с собой. Теперь они напечатаны. Воспоминание поэта - товарища Лицея точно озарило заточение, как он сам говорил*, и мне отрадно было быть обязанным Александре Григорьевне за эту утешительную минуту.
*(Слова из стихотворения Пушкина "Мой первый друг, мой друг бесценный...": "Да озарит он заточенье // Лучом лицейских ясных дней!")
Недолго, однако, мы наслаждались присутствием Александры Григорьевны между нами. Во цвете лет она нас покинула. Много страдала, но все переносила безропотно. Незадолго до болезни, будучи беременна, она ходила на ходулях; может быть, и эта неосторожность ей повредила. Знаю только, что мы тогда очень боялись за нее.
По каким-то семейным преданиям, она боялась пожаров и считала это предвещанием недобрым. Во время продолжительной ее болезни у них загорелась баня. Пожар был потушен, но впечатление осталось. Потом в ее комнате загорелся абажур на свечке, тут она окружающим сказала: "Видно, скоро конец". За несколько дней до кончины она узнала, что Н.Д. Фонвизина родила сына, и с сердечным чувством воскликнула: "Я знаю дом, где теперь радуются, но есть дом, где скоро будут плакать!" Так и сбылось. В одном только покойница ошиблась, плакал не один дом, а все друзья, которые любили и уважали ее.
Не знаю, что сказалось, знаю только, что молвить слово об Александре Григорьевне - для меня истинное наслаждение. Воспоминание по ней светло во всех отношениях.
В 1849 году я был в Петровском; подъезжая к заводу, увидел лампадку, которая мне светила среди туманной ночи. Этот огонек всегда горит в часовне над ее могилой; я помолился на ее могиле. Тут же узнал от Горбачевского, поселившегося на старом нашем пепелище, что, гуляя однажды на кладбищенской горе, он видит человека, молящегося на ее могиле. Подходит и знакомится с генералом Черкасовым. Черкасов говорит ему, что счастлив, что имел возможность преклонить колени перед могилой, где покоится прах женщины, которой он давно в душе поклоняется, слыша о ней столько доброго по всему Забайкалью.
Вот уже с лишком 20 лет, что светится память нашей первомученицы!
Там ей хорошо!
