© Nikita A. Kirsanov 📜 «The Decembrists»

User info

Welcome, Guest! Please login or register.

You are here » © Nikita A. Kirsanov 📜 «The Decembrists» » Из эпистолярного наследия декабристов. » Письма декабриста Ивана Ивановича Пущина.

Письма декабриста Ивана Ивановича Пущина.

Page:   1 … 17 18 19 20 21 … 29  

Posts 181 to 190 of 287

181

181. Г.С. Батенькову

<Ялуторовск>, 23 июля <1855 г.>

12-го июля проводил Якова Дмитриевича, в надежде опять увидеть в августе. С тех пор в доме Бронникова ничего не переменилось. Михеевна в том же параличе - и даже прихватило теперь зрение. Все это большая помеха у меня - тем более, что я не умею вполовину о ком-нибудь заботиться.

<...> Посылаю вам для развлечения три брошюрки - прочтите, если еще не читали*. Если же они вам уже знакомы, то при случае возвратите. Со временем пришлю вам еще три новые, две об Крымской кампании, а одна об венских конференциях**. На днях только их получил и не успел прочесть. Зиновьев оставил нам два-три увража***. По прочтении в нашем околотке, к вам же пришлю. Таким образом, будет что подержать в руках. Вообще у нас бедность типографическая. Приходится больше рассказывать и наблюдать: ни из того, ни из другого ничего не выходит путного.

*(Какие брошюры привез в Ялуторовск П.В. Зиновьев, установить нельзя. Во время Крымской войны такая политическая литература издавалась в большом количестве. Одна из брошюр принадлежала бельгийскому писателю и публицисту Виктору Жоли.)

**(Венские конференции - встречи четырех держав (Англии, Франции, Австрии и Пруссии) накануне и во время Крымской войны, на которых вырабатывались общие позиции по отношению к России. К участию в третьей конференции, состоявшейся 2 марта 1855 г., Пруссия не была привлечена.)

***(произведения (от фр. ouvrage).)

Крепко вас обнимаю за себя и за всех наших допотопных. Старики держатся, хоть иногда и кряхтят. Иначе не может быть, когда такая хронология, не выдерживающая благоразумной критики.

О политике молчок: это самое благоразумное дело. Тут надобно или без конца болтать, или молчать. Храни вас бог.

Верный И. П.

182

182. Н.И. Пущину

<Ялуторовск>, 1 августа <1855 г.>

<...> Спасибо тебе за полновесные книги: этим ты не мне одному доставил удовольствие - все мы будем читать и тебя благодарить. Не отрадные вести ты мне сообщаешь о новой нашей современности - она бледна чересчур, и только одна вера в судьбы России может помирить с теперешнею тяжелою думою. Исхода покамест не вижу, может быть оттого, что слишком далеко живу. Вообще тоскливо об этом говорить, да и что говорить, надобно говорить не на бумаге. <...>

Я бы желал получать "Морской сборник", если он не дорог. Этот журнал дышит отрадной деятельностию*. Евгений просит тебя сказать ему что-нибудь о Шестакове, который, верно, тебе знаком и который женат на его племяннице. Кажется, малый способный и дельный. <...>

*("Морской сборник" - журнал, издававшийся с 1848 г. Морским министерством. В годы общественного подъема второй половины XIX в. "Морской сборник", преодолев узковедомственные рамки, превратился в одно из наиболее прогрессивных научно-литературных и общественно-политических изданий. Н.Г. Чернышевский писал о журнале как одном "из замечательнейших явлений нашей литературы" (подробнее см.: Днепров Э.Д. "Морской сборник" в общественном движении периода первой революционной ситуации в России.- В сб.: Революционная ситуация в России в 1859-1861 гг. М., 1965, с. 229-258. )

Недавно узнал, что Нелинька выхлопотала позволение М<арии> Н<иколаевне> ехать в Москву. Значит, она будет здесь, и тогда больше с тобой поболтаю. <...>

Скажи Федернелке, что я получил его фотографический портрет, готов был расцеловать его, если б не боялся испортить моим соприкосновением, так живо старческие черты мне напомнили его молодого. Я к нему буду скоро писать. Спасибо и за брошюрки. Хотя в них нет ничего особенного, но все-таки прочел их со вниманием, как читаю все, что касается до теперешнего вопроса.

<...> Ничего нет мудреного, что Мария Николаевна повезет Аннушку к Дороховой, которая, сделавшись директрисой института в Нижнем, с необыкновенною любовью просит, чтобы я ей прислал ее для воспитания,- принимает ее, как дочь, к себе и говорит, что это для нее благо, что этим я ей возвращу то, что она потеряла, лишившись единственной своей дочери.

Тут просто действует провидение, и я только должен благодарить бога и добрую женщину. Теперь подготовляю, что нужно для дороги, и с полной уверенностию провожу Аннушку. Может быть, бог даст, и сам когда-нибудь ее увижу за Уралом. Жаль, что я не могу тебе послать теперь писем Дороховой, - впрочем, если Мария Николаевна поедет с Аннушкой, то я тебе с нею их перешлю, но только с тем непременным условием, чтоб ты мне их возвратил. Это мое богатство. Не знаю, за что эта добрая женщина с такою дружбою ко мне. <...>

Верный твой И. П.

183

183. Г.С. Батенькову

<Ялуторовск>, 13 сентября 1855 г.

<...> Абаза здесь был, когда пришла горькая весть о Севастополе*. Плохо наши правители и командиры действуют. Солдаты и вообще Россия - прелесть! За что эти жертвы гибнут в этом потоке? Точно, прошлого царя можно назвать незабвенным, теперь бедная Россия поплачивается за его полицию в Европе. Полиция вообще наскучивает, и теперь пришлось поплатиться за эту докуку. Грустно - тоска! Все-таки верю в судьбу безответной Руси.

*(Севастополь был оставлен вечером 27 августа 1855 г.)

Новое царство больше нежели бледно, да и нелегко действовать в таких обстоятельствах. Я бы созвал, на его месте, народное вече, чтоб не лежала на мне ответственность за отца незабвенного*! Кажется, этого ничего не будет - пахнет только мундирами и пуговицами. Совестно это читать при бойне крымской, где мы встречаем врагов в больших силах.

*(Незабвенный - так Александр II назвал своего отца в официальных документах о его кончине. "Незабвенным" стали иронически называть Николая I Герцен, декабристы и вся прогрессивная общественность.)

Что ж делать, добрый друг, настала тяжелая година - под этим впечатлением не болтается, будем ждать, что будет! Как-то мудрено представить себе хорошее. Между тем одно ясно, что в судьбах человечества совершается важный процесс. Все так перепуталось, что ровно ничего не поймешь, наш слабый разум теряется в догадках, но я верю, что из всех этих страданий должно быть что-нибудь новое. Сонные пробудятся, и звезда просветит*. Иначе не могу себя успокоить.

*(Скрытая цитата из Ветхого завета (Книга пророка Даниила, гл. XII, стих 2 и 3), где сказано: "И многие из спящих во прахе земли пробудятся <...>. И разумные будут сиять, как светила на тверди <...> ")

Нелинька меня тревожит; последнее письмо обещает, что будет смягчение, но я не разделяю эти надежды, пока не узнаю что-нибудь верное. Это милое существо с ума у меня не сходит. Обещала меня уведомить тотчас, когда будет конфирмация. И тут ничего не поймешь.

Вдова Юшневская получила позволение ехать на родину. Это такие дроби, о которых совестно говорить.

Нелегкая меня к вам не понесет, а все надеюсь вас видеть в доме Бронникова, известном всей Европе. Михеевне плохо - глаза потемнели. Берегу ее, как умею, - за долговременную службу. Аминь.

Вся колония вас обнимает. Порошит снег - камин согревает.

Верный ваш И. П.

Брошюрки в исправности получил. Есть у меня другие, но посылать не смею. Все вздор.

184

184. Н.И. Пущину

<Ялуторовск>, 22-23 ноября 1855 г.

Давно не было от тебя, любезный друг Николай, весточки прямой - и жена твоя что-то молчит. Я понимаю, что на вас всех, как на меня, действуют современные дела. Они неимоверно тяготят - как-то не видишь деятеля при громадных усилиях народа. Эти силы, без двигателя, только затруднение во всех отношениях.

Вот куда бросилась мысль при самом начале, а сел к столу с тем, чтоб сказать тебе, что я 13 ноября получил твой листок от 31 августа с брошюрками, которые, верно, прислал мой Федернелко.

За Victor Joly большое спасибо. Второй выпуск его статей лучше первых. Приятно слышать независимый голос бельгийца, одаренного верным взглядом. <...>

Я тут думал найти "Вопросы жизни", о которых ты давно говоришь. Я жажду их прочесть, потому что теперь все обращается в вопросы*. Лишь бы они разрешились ко благу человечества - а что-то новое выкраивается. Без причин не бывает таких потрясений.

*("Вопросы жизни" - рукопись статьи выдающегося хирурга и педагога Н.И. Пирогова, доставленная в Сибирь с ведома автора (см. письмо 210). Статья Пирогова была опубликована в № 9 "Морского сборника" за 1856 г. В ней Пирогов подвергал резкой критике систему народного образования, сложившуюся в николаевское время, доказывал, что общественное образование для всех есть "вопиющая проблема времени".)

Я вижу, что ты получил мое письмо, где я говорил тебе об Аннушке моей. <...> Контрабандные сношения, при всей их незлобности, требуют скорого отклика, иначе невольно зарождается сомнение. <...>

Теперь я в ожидании семьи, которая повезет Аннушку к Марье Александровне. Заключу мою беседу с тобой, когда эта семья явится ко мне. Им поручу бросить в ящик в первом городе мой штемпелевый.

Проси Дмитрия Ивановича, чтоб он подписался на "Морской сборник" и "Illustration" и велел высылать их Николаю Яковлевичу. Я не хочу более получать "Journal de S.-Petersbourg", которым пользовался нынешний год. Все то же, что в "Московских ведомостях",- и иногда даже позже. Стоит то же, что "Illustration", а там я надеюсь найти и портреты и местности, любопытные в нашем далеке. Деньги за эти издания он вычтет из генварской присылки. <...>

Посылаю тебе все письма Дороховой, чтоб ты с женой их прочел, сообщив нашим и моему старому директору. Из этих писем вы увидите, добрые мои друзья, на чем основано мое решение расстаться с Аннушкой. Это просто благоволение свыше. Тут нечего говорить эгоистически об разлуке. Явно провидение благоволит, наше дело благодарить и благоговеть. Я принимаю все это с глубокою благодарностию - проникнут этим отрадным чувством и точно не понимаю, за что так делается? Самый этот вопрос исполняет меня каким-то невыразимым внутренним, молитвенным утешением.

Помогай бог моей новой сестре в ее попечениях об Аннушке. Я ей уже писал, что посылаю ей здоровье и труд от брата, который счастлив тем, что новая его сестра считает его благодетелем, между тем как он сознает, что она ему благодетельствует. Последний ее листок меня несколько отуманил. Я за нее испугался, но и тут, помолившись богу, вверился провидению. Так все это необыкновенно устраивается, что нет возможности не послать Аннушку. Ты увидишь ее спутниц. Может быть даже, я попрошу их доставить этот пакет лично. Это будет зависеть от того, что будут ли они где-нибудь останавливаться. Письма Дороховой возврати при случае. Это мой капитал.

Покамест прощай. Идем обедать к А.В. Ентальцевой. Теперь у нас все проводинные сходки. Вчера вечеровали у Евгения, Аннушкиного крестного. Я ей проповедую, чтоб она благодарила бога за любовь всех с самого ее детства.

Для Гусевой сделай, что можешь. Я ей всегда пишу, чтоб она прямо обращалась к тебе. Мы с ней в частых сношениях, но от меня, кроме изъяснений, никакого нет толку. В полном смысле слова: Маремьяна-старица! Это уже вошло в мое призвание. Благодаря бога, старая Маремьяна иногда и не бесполезно заботится.

До свидания. Не знаю, личного ли, по крайней мере еще допишу этот листок.

<23 ноября.>

После обеда. Сейчас еду проводить Аннушку. Не пишется. Этот пакет тебе доставит Елизавета Алексеевна Кобелева, - надеюсь, что она благополучно доставит Аннушку Марье Александровне. Я очень доволен, что спутницы у нее такие добрые, - ей не будет скучно в дороге - и я спокоен.

Обнимаю тебя, Марью Николаевну. Целую деток ваших.

К Eudoxie пишу казенным путем. Расцелуй всю семью. Может быть, нынешнюю зиму Марья Яковлевна увидится с Аннушкой. Теперь она от вас недалеко будет.

Верный твой И. П.

185

185. Е.И. Якушкину

<Ялуторовск, ноябрь 1855 г.>

<...> Вы уже знаете, что К<лейнмихель> сменен, но, может быть, не знаете, что это был единственный человек в России, qui a en le suffrage universelle* (то есть что все мнения согласны были на его счет)**. Потом в народе говорят, что будто ц<арь>, скучая в Николаеве, говорит: "Дай потешу народ мой, сменю К<лейнмихеля>". Читайте и разумейте.

*(Букв.: который получил всеобщее признание (фр.).)

**(Отставка П.А. Клейнмихеля, одного из ближайших к царю деятелей николаевского царствования, в 1837-1855 гг. главноуправляющего путями сообщения, известного крупными злоупотреблениями, была воспринята современниками как свидетельство начинающихся перемен в правительственном курсе.)

Все тоска, любезный друг. Должно быть, что-нибудь выкраивается. Как-то не совсем ладно все идет. <...>

Все вас обнимают в надежде скоро расцеловать реально.

Мы погоревали о Василии Львовиче. И эта весть пришла как будто совершенно неожиданно, хотя он сам давно уже мне пишет, что ощущает в себе начало конца*. <...>

*(Декабрист В.Л. Давыдов скончался 20 октября 1855 г.)

186

186. Н.Д. Фонвизиной

<Ялуторовск>, 16 генваря 1856 г.

Сегодня получена посылка, добрый друг мой Матрена Петровна. Все нашел, все в моих руках. Спешу тебе* это сказать, чтоб тебя успокоить. Qui cherche, trouve!** Ничего еще не читал. <...> Скоро откликнусь - и откликнусь с чувством признательной затаенной любви. <...> Прочел стихи:

*(Первое обращение к Н.Д. Фонвизиной на "ты" - в письме Пущина от 23 декабря 1855 г., которое здесь не публикуется. Комментируемое письмо Пущина - первый отклик на полученный от Натальи Дмитриевны большой пакет с письмом от 22 октября 1855 г., ее исповедью Пущину под названием "Унженская поэма" и ее сочинением "Исчисление нормального возраста" (изложенная в нем теория Н.Д. Фонвизиной заключалась в том, что каждый человек остается будто бы, в течение всей жизни в психологическом состоянии своего "нормального возраста"; для себя она признавала таким возрастом 13 лет, для Пущина - 28 лет).

"Унженская поэма" - это вовсе не та "Исповедь", написанная Н.Д. Фонвизиной для С.Я. Знаменского и хранящаяся в архиве Якушкиных в ЦГАОР (как ошибочно полагал С.Я. Штрайх - см.: Штрайх, 1956, с. 428), а исповедальный рассказ Пущину о личной драме, возникшей во время пребывания ее в костромском имении на Унже (чувство к бурмистру, оказавшемуся незаконным сыном ее отца). Использованные здесь письма Фонвизиной за вторую половину 1855 г. хранятся в личном архиве П.А. Белецкого.)

**(Кто ищет - находит! (фр.))

Стану молиться я богу,
Стану тебя поджидать*.

*(Строки, приведенные Пущиным, заимствованы из переписанного Фонвизиной в том же письме на особом листке (с виньеткой, без заглавия, но с надписью "На память 1855-го года") романса А.Л. Гурилева "С песней душа улетит..." на слова Н.Ф. Щербины (издан в 1852 г., стихотворение называлось у Щербины "Сила песни").)

<...> Ваня вертит свою игрушку и очень доволен. <...> От Аннушки получил весточку от 3 генваря. <...>

Поцелуй Таню - меня пугает слово на надписях. Все какое-то прощание! а я это слово не люблю вообще, а особенно от нее*. Не лучше ли: до свидания! Где-нибудь и как-нибудь.

*(В переписке с Пущиным, предшествовавшей их браку, Н.Д. Фонвизина ощущает себя то пушкинской Татьяной (в связь этого образа с ее личностью она истово верила) - и пишет тогда от ее имени, то доживающей свой век немолодой "генеральшей Натальей Дмитриевной" - и письма от ее лица носят совсем иной характер - обычной деловой и бытовой переписки. Слово на надписях - надписи на полученном Пущиным пакете гласили: "Последний отклик Татьяны, писанный на праздниках с 25-го декабря 1855-го года. Прости!!" Внизу подпись: "Прощай!!! Татьяна".)

Обнимаю тебя крепко. <...> До свидания!

Верный твой И. П.

Ваня целует тебя. Он теперь почти здоров и скоро поедет в училище.

187

187. Н.Д. Фонвизиной

<Ялуторовск>, 30 генваря 1856 г. отправляется

Вот уже две недели, как я сказал тебе, друг мой неуловимый, что посылка в моих руках. <...>

После полуночи остался один, - нет, не один, а с тобой в виде грозного судьи! <...> Я распечатываю, по твоему приказанию, одну только вторую часть "Унженской поэмы". Читаю листок от 22 октября. Перехожу к дневнику <...>, не сходя с места, произнес свой приговор: стать перед тобой на колени*. <...>

*(На том же пакете надпись "Сделай милость, не читай письмо прежде и даже не распечатывай, а прочти на другой день после чтения моей Поэмы. <...> Скажи словечко в первом же твоем письме, что исполнил мое желание".)

Ты непостижимое создание. <...> "Не понимаю, почему нельзя быть с признанным братом при всех и нежно наружно? Зачем ставить себя в безвыходное положение - и страдать, когда есть сознание чего-то другого?.."

Заочные наши сношения затруднены. Я с некоторого времени боюсь с тобой говорить на бумаге. Или худо выражаюсь, или ты меня не хочешь понимать, а мне, бестолковому, все кажется ясно, потому что я уверен в тебе больше, нежели в самом себе... Прости мне, если всякое мое слово отражается в тебе болезненно. <...>

Таню <...> я и люблю! Неуловимая моя Таня! <...>

Странное дело! Таня со мной прощается, а я в ее прощай вижу зарю отрадного свидания! И так ясно вижу эту звездочку, что теперь сам прошу приехать прямо в Аннушкину комнату. Мне кажется, что я просто с ума сошел, - меня отталкивают, а я убеждаюсь, что - ближе, нежели когда-нибудь, и все мечтаю!..

Верь мне, твоему заветному спутнику! Убежден, что мы с тобой встретимся, о многом ты от меня услышишь. <...>

Не верю тебе самой, когда ты мне говоришь, что я слишком благоразумен. Я шалун был и останусь. <...> Власть твоя надо мною все может из меня сделать. Пожалуйста, не говори мне об Онегине. Я Иван и ни в какие подражания не вхожу*. <...>

*(Отождествляя себя с Татьяной, Фонвизина в своих письмах пыталась называть Пущина Онегиным. Против этого он и возражал.)

188

188. Н.И. Пущину

<Ялуторовск>, 7 февраля 1856 г.

Вот твой знакомец Александр Егорович Врангель! Этот раз он непременно будет у тебя, любезный друг Николай.

Корсаков провел у меня вечер 31 генваря; с ним - твое письмо от 11 генваря, со старым от 8 августа, с "Вопросами жизни" и с облатками. "Вопросы" читаю с истинным удовольствием, но еще не кончил, потому что Евгений взял и говорит, что я могу после него прочесть. Когда возвратит, передам тебе мое впечатление. Будь спокоен и успокой Пирогова - рукопись его не будет в чужих руках. <...>

Отвсюду говорят, будто бы намерены нас пустить за Урал. Нарышкин меня в этом уверяет. Как тебе нравится это соображение - оно вроде многих теперешних. <...>

Менделеев уже в Симферополе на службе*. <...>

*(Речь идет о великом русском химике Д.И. Менделееве, на сестре которого, Ольге Ивановне, был женат декабрист Н.В. Басаргин. Д.И. Менделеев в это время тяжело болел и по совету Н.И. Пирогова переехал в Крым, где был учителем гимназии в Симферополе.)

Спасибо за облатки: я ими поделился с Пушкиным и Евгением*. Следовало бы, по старой памяти, послать долю и Наталье Дмитриевне, но она теперь сама в облаточном мире живет. Как бы хотелось ее обнять. Хоть бы Пушкина ты выхлопотал туда. Еще причина, почему ты должен быть сенатором. Поговаривают, что есть охотник купить дом Бронникова. Значит, мне нужно будет стаскиваться с мели, на которой сижу 12 лет. Кажется, все это логически!

*(Облатки для заклейки конвертов вместо сургучной печати.)

Неизменный твой И. П.

Михеевна в слепоте просит усердно тебе кланяться.

189

189. Н.Д. Фонвизиной

<Ялуторовск>, 13 февраля <1856 г.>

31 генваря был у меня Корсаков, он уделил нам восемь часов - это уже много, при их скачке. Видел моих родных, привез от них письма. В Нижнем не узнал Аннушку, которая его встретила, когда он вошел к директрисе. <...> И от нее был с ним листок. М<арья> А<лександровна> просит, чтоб я Аннушку называл Ниной, в воспоминание ее дочери. <...>

Корсаков меня успокоил насчет плачевного дела. Говорит, что есть несомненная надежда на окончание сколько-нибудь сносное. Все это несколько умирит бедную Нелиньку с роковой ее судьбой. Страшная драма разыгрывается с этим существом. Может быть, это так суждено, чтоб ее оценили. Жду, чтоб ты ее увидела. Верно, полюбишь.

3 февраля, в день Аннушкиных именин. <...> Беспрестанно отрывали меня в этот день поздравительные посещения. <...>

6 и 7-го числа опять гость - молодой Врангель, лицеист, служащий в Семипалатинске. Опять толкотня в доме Бронникова. <...> Еще моряк князь Оболенский с Амура. <...> С ним беседа любопытна.

7-го, когда я сидел с Ваней за ужином, бросился на меня Миша Волконский. Курьером скачет к Н<иколаю> Н<иколаевичу>. Тут много перебежало и в голове и сердце в продолжение получаса, что он у меня пробыл. <...>

8-го приехал погостить Казимирский с Сашурой миниатюрной. Они и теперь у меня, останутся до масленицы. Он необыкновенно добрый человек, особенно к твоему холодному другу. Не смею опять спросить, за что? <...>

Письмо из Тобольска. Вскрываю и бросаюсь на шею Казимирскому. Он просто чуть не упал. "Что такое?" - Пушкин освобожден!!! <...> Понимаешь ли ты, как я обниму нашего гомеопата в доме Бронникова?* <...>

*(После неоднократных ходатайств отца и сестры П.С. и Н.С. Бобрищевым-Пушкиным 11 января 1856 г. было разрешено вернуться на родину в Тульскую губ.)

И<ван> Д<митриевич> все хворает. Пишет мне несколько слов в письме Вячеслава.

Учи меня, добрый друг, авось будет прок в юноше, жаждущем науки. <...>

Позволь тебя обнять, не говоря как. <...>

190

190. Н.Д. Фонвизиной

<Ялуторовск, февраль-март 1856 г.>

<...> 24-го я отправил барону твои деньги; разумеется, не сказал от кого, только сказал, что и не от меня. <...> От души спасибо тебе, друг, что послала по возможности нашему старику. В утешение тебе скажу, что мне удалось чрез одного здешнего доброго человека добыть барону ежемесячно по 20 целковых. Каждое 1-ое число (началось с генваря) получаю из откупа эту сумму и отправляю, куда следует. Значит, барон покамест несколько обеспечен*. <...>

*(Речь идет о деньгах, собиравшихся в вспомоществование В.И. Штейнгейлю.)

Прихворнул, тотчас принял меры. Пустил из левой руки кровь и другими освежающими средствами успокоил волнение. Теперь полегче. <...>

Ужели ты в самом деле думаешь, что я кого-нибудь виню или осуждаю? Именно ни тени ничего этого во мне нет. Я осужден в первом разряде и считаю своим уделом нести это осуждение. Тут действует то же чувство, которое заставляло меня походом* <не> сидеть на лошади, а вести ее в поводу, когда спешивалась вся батарея,- чуть ли не я один это делал и нисколько не винил других офицеров, которым не хотелось в жар, по глубокому песку проходить по нескольку верст. То же самое на мельнице, я молол постоянно свои 20 фунтов, другие нанимали. Разве я осуждал кого-нибудь? В походе за Байкалом** я ни разу не присел на повозку. Меня же называли педантом. Вот мое самолюбие! Суди как знаешь. Может быть, это муха, в которой я не даю себе отчета, знаю только, что мне с ней ловко и ни малейшей занозы против кого бы то ни было.

*(Во время службы в Конной артиллерии до 1822 г.)

**(На мельнице - т. е. в Петровском заводе; в походе за Байкалом - во время перехода декабристов из Читы в Петровский завод в 1830 г.)

Теперь я по воле твоей разрешил брату располагать мною в твое соседство. Это я сделал легко и даже с наслаждением*. Увидим, что из этого будет. Я знаю только, что я тебя увижу непременно! Но знаю также, что вряд ли это будет для меня исключением. Спроси брата Николая, почему я думаю, что меня прежде других не пустят. До перемены царства по крайней мере так было. Впрочем, теперь тут вмешалось другое,- может быть, и будет успех. <...>

*(М.И. Пущин, с согласия брата и при поддержке П.А. Вяземского, обратился с просьбой о возвращении Пущина в Европейскую Россию (черновик прошения рукою П.А. Вяземского хранится в ИРЛИ). Александр II отказал ввиду готовившейся к коронации общей амнистии декабристам.)

Сегодня прощеный день - бедовый человек издали просит, чтоб ты простила его и позволила любить тебя так, чтоб это не было для тебя невыносимой бедой. <...> Одна любовь залечивает раны. <...>

Долго я смотрел на Девичий монастырь* - и мне знакомо это место, - я часто там бывал, живя близко у Колошиных. <...>

*(Письмо Н.Д. Фонвизиной на листке с видом Девичьего монастыря в Москве.)

Дело плачевное, должно быть, кончено. Последнее известие, что конфирмация отложена до приезда Н<иколая> Н<иколаевича>, а он уже с 10 февраля в Петербурге. <...>

Ал<ександра> Ив<ановна> Давыдова послала просьбу о возвращении на родину. Юшневская писала мне из Нижнего, а из Киева еще нет весточки. <...>

Аннушке в сентябре минет 14-ть. <...> Она почти с меня ростом; нельзя сказать, чтоб была так хороша, как я, но открытая, приятная, веселая рожица. Ловка и ласкова! <...>

Горе тому и той, кто живет без заботы сердечной, - это просто прозябание! <...>

2 марта. Все ждали нашего Кита*, но его до сих пор нет. <...> Подождем, узнаем наконец, как все преодолевается терпением, - это добродетель русских. <...>

*(Кит - одно из прозвищ П.С. Бобрищева-Пушкина.)

Поцелуй крепко Таню, мне кажется, что она сердита.

Page:   1 … 17 18 19 20 21 … 29  

You are here » © Nikita A. Kirsanov 📜 «The Decembrists» » Из эпистолярного наследия декабристов. » Письма декабриста Ивана Ивановича Пущина.