203. Е.П. и М.М. Нарышкиным

<Ялуторовск>, 21 сентября <1856 г.>

Добрая Елизавета Петровна, сегодня только откликаюсь на ваше письмо от 23-го августа, которое дошло до меня 11 сентября. Деньги Елены Родионовны* тогда же отправлены были по ее назначению, и она, верно, прямо получит ответ из Тобольска.

*(Елена Родионовна - сестра Феодосии Родионовны Трапезниковой, хозяйки дома, в котором в Ялуторовске жил И.Д. Якушкин.)

3 сентября был у нас курьер Миша, вестник нашего избавления. Он прискакал в семь дней из Москвы. Николай Николаевич человек с душой. Возвратясь с коронации, в слезах обнял его и говорит: скачи за отцом и заезжай в дом Бронникова! - Спасибо ему!*

*(Курьер Миша - Михаил Сергеевич Волконский, сын декабриста С.Г. Волконского и крестник И.И. Пущина, служивший при генерал-губернаторе Восточной Сибири Н.Н. Муравьеве и бывший вместе с ним на коронационных торжествах в Москве. 26 августа 1856 г. Александр II приказал отправить М. Волконского с известием об амнистии в Иркутск. Официальное объявление манифеста и указа об амнистии состоялось 24 октября.)

Миша застал здесь, кроме нас, старожилов ялуторовских, Свистуновых и Наталью Дмитриевну, которую вы не можете отыскать. Она читала вместе со мной ваше письмо и, вероятно, скоро лично будет вам отвечать и благодарить по-своему за все, что вы об ней мне говорите, может быть, не подозревая, что оно ей прямо попало в руки. Словом, эта женщина сделала нам такой подарок, который я называю подвигом дружбы. Не знаю, как и благодарить, хоть она уверяет, что поездка в Сибирь для нее подарок, а не для нас.

Два раза погостила в доме Бронникова: 3 июля явилась с отрадным гостем в темную, дождливую ночь. Никто не верил, когда я утром возвестил о ее приезде. Тогда пробыла с нами до 15 июля.

Теперь, съездивши в Тобольск и Омск, 25 августа опять с нами. Вместе отпраздновали Натальин день. Одних наших 23 человека было за столом с детьми. Это просто роскошь. Не поскучала остаться с нами до 14 сентября. Хотя я расставался с нею этот раз до верного свидания, но тяжело было отпускать ее одну. Следовало бы проводить, но нет разрешения - и до сих пор оно не приходит. Так долго мы зажились в благодатной Сибири, что не вдруг отпустят. Все есть долгая процедура, между тем время осеннее и надобно бы не мешкать, чтобы на колесах двигаться. Я помню этот путь, когда фельдъегерь вез меня в Сибирь. Теперь вряд ли мне его одолеть, а не хотелось бы оставаться до зимы.

Два часа после прощания с Натальей Дмитриевной принесли мне, добрый друг Нарышкин, твое письмо от 30 августа. Оно было прочтено с кафедры всей колонии, и все вместе со мной благодарят тебя за дружбу. Будь уверен, что никто не минует Высокого. Лишь бы тронуться с места, а там все в наших руках.

Евгений получил от сестры известие, что его сыновья князья. Это его ставит в затруднительное положение, потому что Варвара Самсоновна скоро опять должна что-нибудь произвести на свет и тогда потребуется новый указ Сенату. Дело сложное: не будучи князем, он тут делает князей; но все-таки я ему советую подумать о том, что он делает*. 6 октября будем праздновать его 60-летие!

*(По указу Александра И от 30 августа 1856 г. были дарованы княжеские титулы детям С.П. Трубецкого, Е.П. Оболенского, С.Г. Волконского, Д.А. Щепина-Ростовского, хотя самим родителям титулы возвращены не были.)

Сегодня писал к Павлу Сергеевичу. Он и, верно, вы тотчас повидаете нашу заветную путешественницу, которая одна с запада вашего явилась на наш восток. Не могу быть спокоен, пока не узнаю, что она в Нижнем. Каково такой трусихе путешествовать в такую пору, и, как нарочно, все лето было дождливое и дороги непроходимые.

Забыл с вами немного побраниться, добрая Елизавета Петровна. Вы говорите, что нам ловко будет возобновить знакомство, хоть и давно расстались. Я не допускаю этой мысли, мы не только знакомы, а всегда дружны. Были врозь; может быть, во время этой разлуки не все досказывалось, но, когда свидимся, все будет ясно и светло! Иначе я не понимаю наших сношений. С этим условием хочу вас обнять - наш сибирский завет непреложен: я в него верую несомненно.

Предлагал Евгению написать, но он отложил. Эти дни здесь праздновали коронацию. Он везде действовал нравственно и физически и утомился. Я по нездоровью имел право избавиться от участия в этом деле.

Крепко обнимаю вас обоих. До свидания! Где и как - еще не знаю. Все наши сердечно вас приветствуют. Подробности предположений каждого расспрашивайте у Натальи Дмитриевны. Она лучше расскажет, нежели я напишу. Я сам еще как в тумане вижу даль.

Верный ваш И. Пущин.

P. S. Наша корреспонденция разрешена на общем основании. Это уже нам объявлено.

205. Н.Д. Фонвизиной

<Ялуторовск>, 26 сентября - 5 октября <1856 г.>

Исторический рассказ

24 сентября, в 6 часов после обеда, я с Матвеем отправился в Тобольск в виде опыта, чтобы достать визы всем малолетним дворянам ялуторовским. Утром заставил их всех написать просьбы в губернское правление. (Это было вследствие письма Лебедя, который мне сказал наконец, что местная власть, не знаю почему, ждет прошения от лиц под благотворным действием манифеста. Значит, не все одинаково понимают его действие.)

27-го около полудня мы добрались до Лебедя. Наше появление порадовало их и удивило. Я не стану рассказывать тебе всех бедствий дороги. Почти трое суток ехали. Тотчас по приезде я отправился к Милордову, в твой дом (с особенным чувством вошел в него и осмотрел все комнаты). Отдал просьбы и просил не задерживать. Милордов порядочный человек, он правил должность тогда губернатора за отсутствием Арцимовича.

Попали мы на прощальный обед барону у Лебедя*. Это был для барона сюрприз, который избавил его с попутным для него молодым Разгильдеевым заезжать в Ялуторовск.

*(Лебедь - П.Н. Свистунов, барон - В.И. Штейнгейль.)

Дорога меня немного помяла, нога почувствовала эту передрягу, но я все в Тобольске действовал. Навестил всех близких. Подробности при свидании.

28-е прошло без особенных событий, в болтовне и хлопотах.

29-го проводил барона и встретил Батенкова, приехавшего из Томска. <...>

Все везде напоминало мне тебя, и часто склонялось твое имя, тайный друг мой. Это бы и не нужно говорить, потому что оно само собою разумеется. <...>

30-го обедали у Анненкова. <...>

В этот день, то есть Покрова, от погоды или от нечего делать все любезничали с Татьяной Александровной. Видно, эта любезность была довольно сильная, что Лебедь на другой день говорит мне, что видел во сне, будто бы я ухаживал за его женой, и что он на меня сердился. Я засмеялся и сказал ему, что пожалуюсь тебе на него. Лучшего не придумал ответа.

Между тем все приготовил к моему возвращению. 2 октября в час пополудни сел в тарантас с Батенковым и Лебедем. Они меня проводили до "Самолета". Татьяна Александровна, прощаясь со мной, просила меня сказать тебе, что утешается мечтой к Новому году быть у тебя в Марьине. Не знаю почему - они все говорят мне о тебе. Видно, что-нибудь значит*.

*(Очевидно, декабристы начали догадываться об истинном характере отношений Пущина и Натальи Дмитриевны. Она, видимо, намекала на это И.Д. Якушкину (см. ниже), не догадавшемуся, впрочем, кто ее избранник.)

Жаль, что не застал Дьякова. Он был в округе. Кроме того, что хотел с ним проститься, хотел поговорить о моей исторической ноге. Оставил ему записку прощательную, резкую! <...>

Добрался до дому Бронникова 4-го числа в 7 часов утра. Ваня меня встретил босиком, обрадовался. Утром читал письма, которых в мое десятидневное отсутствие собралось много. Первые были прочтены твои листки из Екатеринбурга и из Перми. Официальные вечером читали все наши, собравшиеся у меня вечером, а заветные - мое богатство.

Теперь не знаю, что тебе сказать - на твое сердечное излияние. И я в тумане. Авось явится солнышко. Все в каком-то недоумении. Невольно продолжается то, что было при тебе. Просто чудеса! Видно, так надобно для испытания. Дело необыкновенное. Не испугайся, когда увидишь меня. <...>

<5 октября.>

Вечером сидел Иван Дмитриевич. Спрашивал, открылась ли ты мне в твоем намерении выйти замуж и не знаю ли я, кто этот избранный. Я рад был, что это было в сумерки, потому что не умею лгать. Сказал, что пришлось в голову, и отделался кой-как от дальнейших расспросов. Уверил только, что, верно, если бог велит, то твое соединение будет во благо.

Теперь я сижу, залечиваю ногу. Без этого нельзя думать о дороге. Без сомнения, прежде зимы нельзя будет ехать. Я не разделяю твоих страхов, но хочу без раны пуститься, иначе придется с рожей на ноге и с лихорадкой сидеть где-нибудь на станции.

Между тем отвсюду пишут и воображают, что я уже в дороге. Сестра говорит, что всякий день думает - пришлет Николай сказать, что я у него на даче их жду.

М<арья> А<лександровна> наняла уже квартиру и пишет, что достаточна и для женатого. Что с этим делать юноше твоему, который сидит на диване и нянчит ногу? Fatum! Берет иногда нетерпение, но я держусь, как умею.

Последняя почта привезла мне горькую весть! В Варшаве кончил свои страдания брат Петр. Он, бедный наш Веньямин*, не дождался меня.

*(Веньямин - младший сын (библ.).)

Прощай, друг верный. Скоро опять буду писать тебе, уже в Марьино. С нас снято запрещение почтовое. Можем сами писать, и к нам доходят письма. Это распорядился Сенат.

До зимы не едем, вереницей потащимся с Батенковым вместе, который сюда будет.

Обнимаю тебя несчетно раз. <...> Извини, что худо пишу. С больной ногой неловко сидеть.

Твой.

Отправлено 8 октября.

Прошу покорно Татьяну Ивановну немедленно передать или переслать это письмо Наталье Дмитриевне Фонвизиной.

207. Н.Д. Фонвизиной

<Ялуторовск>, 22-29 октября <1856 г.>

Сейчас получил я, друг мой сердечный, твои листки 10-12-го из Нижнего. Прочитавши их, мне как-то легче стало сидеть, хотя, признаюсь, с трудом сидеть. Часто вспоминаю, как я лежал у вас наверху; обстоятельства тогда были не совсем те же, но то же испытание терпения. Теперь это испытание в больших и сложнейших размерах, и потому надобно находить в себе искусство с ними ладить. <...>

Поверишь ли ты, друг мой тайный (эта таинственность нашего чудного сближения просто меня чарует, так что мне кажется, будто бы ты везде со мной, - я тебя слышу, вижу, ощущаю, и тут же ты для меня неуловима, в общем смысле житейском), что я плакал, читая твои строки об Аннушке и Марье. Этого мало, что плакал один, а плакал при других, когда Якушкину читал это место, переменяя местоимения. <...>

Досадно, что не могу тебя послушаться, тотчас бы был здоровым, как Таня магически приказывает Юноше. <...> Письмо твое меня застало; ноге несколько получше, но все хромаю, когда приходится испытать процесс хождения <...>, кажется, в первой половине ноября можно будет двинуться.

Вообще заколдованное дело для нас всех выезд из Ялуторовска. Мой спутник Иван Дмитриевич сам кой-как держится, но Вечеслав все болен. Так, может быть, случится мне ехать одному, потому что отец не соглашается оставить сына здесь <....>

Сегодня проводил Батенкова, он погостил у меня трое суток. Поехал в Белев, Тульской губернии, предлагал взять Якушкина в крытом возке. <...>

29 октября. <...> Матвей, только третьего дня возвратившийся из Тобольска, <...> получил от брата приглашение в Хомутец*. Все-таки они будут у тебя. Время выезда еще не определено. <...> Теперь жду из Нижнего известия от Сергея Григорьевича и Батенкова.

*(Хомутец - имение Муравьевых-Апостолов в Миргородском уезде Полтавской губ.; принадлежало после 1825 г. Василию Ивановичу, брату декабристов.)

Будь уверена, что я не выскажусь Марье, не потому, чтоб я был мастер в этом отношении, как ты говоришь, Но потому, что это заветное дело сердечное недоступно для других. Это как будто какой-то тайник отрадный, боящийся чужого дыхания. До сих пор он только Киту доступен. Опять на то возвратился, хотя сказал, что не буду писать об этом. <...>

Ваня тебя целует. Юноша не смеет тебя целовать, Он целует твою пухленькую ручку. <...>

209. Н.Д. Фонвизиной

Екатеринбург, 21 ноября 1856 г.

Из 7-го номера пишу тебе два слова, добрый, сердечный друг. Вчера утром сюда приехал и сегодня отправляюсь в дальнейший путь. Эта даль должна наконец меня с тобой сблизить. До сих пор благополучно с Ваней путешествуем. Менее двух суток досюда спутник мой не скучает и на станции не болтает с бабами. Они его называют: говорок - и меня преследуют вопросами об нем. <...>

Пришел Бракман, брат Жозефины. Лошадей закладывают. <...> Нога не совсем здорова. <...>