212. И.А. Анненкову

<Под Петербургом>, 10 генваря <1>857 г.

Со взморья, с дачи брата Николая, пишу вам, любезный друг Иван Александрович. Приветствую вас, добрую Прасковью Егоровну, милую Наташу, Володю и Николая с наступившим Новым годом. Всем вам от души желаю всего лучшего!

На днях узнал, что по желанию вашему устроен ваш выезд из Сибири: подробности этого дела описал вам Константин Иванович, и, верно, вы уже получили официальную бумагу. Сердечно радуюсь, что нет препятствий к оставлению Сибири.

Без сомнения, вы не будете медлить и воспользуетесь зимним путем. Назначение ваше в Нижний нисколько не обязательно,- если пожелаете переменить место служения, то это всегда можно. Впрочем, я надеюсь, что вам понравится иметь дело с А.Н. Муравьевым, и, во всяком случае, достигнувши Нижнего, вы на пути, куда бы ни вздумали направить полет. Вдобавок это место из самых дешевых для существования, что тоже не безделица*. Итак, благословясь, снимайтесь с якоря. Отсюда вижу, как довольна Прасковья Егоровна возможности проститься с Тобольском. Помогай вам бог. Пожалуйста, не медлите - летний путь еще далеко и требует лишних издержек.

*(И.А. Анненков с 1839 г. находился на гражданской службе в Сибири, поэтому его отъезд в Европейскую Россию был затруднен. В конце концов Анненков получил назначение состоять сверх штата чиновником особых поручений при нижегородском губернаторе декабристе А.Н. Муравьеве и 20 июня 1857 г. сдал дела в Тобольске.)

Оленька нетерпеливо вас ждет, я несколько раз виделся с нею, пока был в Петербурге, и сюда уже она приезжала с Константином Ивановичем.

Я вполне возвратом на родину насладился, одна только нога до сих пор мешает мне действовать. Это время еще не удалось заняться починкой ноги. Все надобно кого-нибудь из родных и друзей видеть. С самого Нижнего все отрадные встречи. Когда-нибудь, бог даст, увидимся - потолкуем. Так время наполнено, что нет возможности заняться перепиской. Вера Ивановна Анненкова в числе многих необыкновенно балующих меня. Это женщина с теплою душой. Восполняет ту дружбу и радушие, которые я везде встречаю. Когда увидите ее, сами в этом убедитесь.

Барон вам кланяется, он по-прежнему ходит и занимается мимикой. Не успел еще с ним поговорить особняком, все встречались в публике. Сын его славный человек - это общий голос.

Оленька, верно, вам писала, что я в вагоне встретился с Башмаковым молодым, который хотел послать денег нашему старику - хотел доставлять ему ежегодно 300 целковых. Без сомнения, начало этому делу уже положено, и Флегонт Миронович успокоен, потому что молодой Башмаков намерен был выслать в Тобольск 150 ц<елковых> тотчас по приезде в Петербург. Я с ним расстался в Твери, оставшись у племянницы Полторацкой на сутки.

Обнимаю вас крепко.

Верный ваш И. П.

Прилагаемое письмецо передайте по адресу.

214. Е.И. Якушкину

<Петер6ург>, 2 апреля <1857 г.>

Вчера Щепкин принес мне ваши листки, добрый друг мой фотограф; с сжатым сердцем читал я их; на этот раз пожалел сильно, что нет у меня власти. Однако я через кого могу буду здесь действовать - авось бог поможет песчинке что-нибудь сделать. Понимаю, друг, все, что вы ощущаете, разделяю с вами вполне справедливое ваше негодование, но теперь больше говорить об этом не буду - так сильно все это меня волнует, что по теперешней моей восприимчивости действует и на организм, который покамест нужно поберегать, чтоб он оправился от недавней передряги*.

*(Е.И. Якушкин писал Пущину 30 марта 1857 г.: "<...> дошедшие до вас слухи об отце совершенно справедливы. Ему точно не только не позволено лечиться в Москве, но не позволено даже жить в Московской губернии. Третьего дня я отвез его в Тверскую губ., в деревню Новинки <...>. Хорошо, что Толстой, старый семеновец, предложил ему переехать на время в его деревню" (Якушкин, с. 448-449). В том же письме сказано, что его везет "Митрофан Щепкин, сын профессора и племянник актера".)

Скажите, однако, у какого Толстого живет отец, ужели это Николай Николаевич Толстой, которого я знал, брат Якова, что в Париже? Кажется, должен быть не тот. Третий брат этих Толстых, тоже семеновский, Иван, ревизовавший Руперта, умер; следовательно, положительно не он*. Как адресовать письмо к отцу? Может быть, можно в Завидовскую станцию для доставления в д. Новинки. Разрешите мне все эти вопросы. Я вам тотчас скажу, что здесь узнаю и до чего добьюсь из моего лазаретного уединения, которое, впрочем, часто навещается добрыми существами. Через них буду действовать. <...>

*(Речь идет о Николае Николаевиче Толстом (брате Я.Н. и И.Н. Толстых). Переезд в его деревню, в сырую местность, ухудшил здоровье Якушкина и ускорил его кончину.)

216. М.И. Муравьеву-Апостолу

<Петербург>, 8 апреля 1857 г.

Упорное молчание ваше, добрый друг Матвей Иванович, пережило мою болезнь, которая продолжается почти три месяца. Теперь я выздоравливаю, хотя довольно медленно. <...>

Не говорю о том, что делают с вами, это меня так волнует при моей теперешней восприимчивости, что я думать об этом не могу. Верно, вы читали мои письма к Евгению. Следовательно, нечего повторять. Наконец, вы меня знаете и можете судить о том, что я чувствую. Почти уверен, что это изменится, потому что должно дойти до царя: он ничего не знает. Ему даже не докладывает, а действует Долгорукой, который пикирует с Закревским. Тоска, да и только*.

*(Конфликты возвращавшихся из Сибири декабристов с московским генерал-губернатором А.А. Закревским и шефом жандармов В.А. Долгоруковым - волновали И.И. Пущина. Власти запрещали им даже на некоторое время задерживаться в Москве для отдыха или получения квалифицированной медицинской помощи. М.И. Муравьев-Апостол с 3 января жил в деревне Зыкове под Москвой, а 12 апреля 1857 г. переехал в Тверь.)

Свистунову позволено ехать в Париж, за поручительством брата, на шесть недель*. Поймите тут что-нибудь.

*(Разрешение на поездку в Париж для свидания с матерью было дано Свистунову 1 апреля 1857 г.)

Оболенский мне как-то писал, будто вы видели кого-то, который вам сказал, что я всякий день гуляю по Невскому. Это точно странно! Я с 3-го генваря жил на даче у брата, около 20-го занемог там и лежал пластом. Было несколько дней, что не думали, чтоб я встал. Благодаря бога, организм выдержал сильные средства, без которых нельзя было уничтожить болезнь. Нужно было действовать решительно. Бог помог, видно, надобно еще жить.

Когда началась распутица и нельзя было родным ко мне ездить, не ломая бока, когда и доктору затруднительно было делать десять верст всякий день, иногда два раза в день, сестра Набокова обратилась с просьбою, чтоб мне позволено было переехать к ним. Высочайше разрешено мне до выздоровления жить в столице. Меня перевезли 19 февраля, и с тех <пор> я безвыходно дома. Жду, чтоб установилась погода, чтоб ездить кататься. Обещают, что воздух должен меня укрепить. Увидим. Дыхание очень коротко - и это должно поправиться. Вообще пришлось довольно похворать и не на шутку. Еще никогда так болен не был. Может быть, эта трудная болезнь необходима была для меня.

Пожалуйста, скажите словечко, как вы? Как уладились ваши дела? Вообще не отчуждайте меня - мы должны плотнее держаться друг друга, хотя и разлучены.

Обнимаю вас крепко. Обнимаю вместе с вами добрую кумушку Марью Константиновну. Целую в лобик Анеточку - Гутиньке кланяюсь.

Верный ваш И. П.

218. М.И. Муравьеву-Апостолу

<Петербург>, 23 апреля <1857 г.>

<...> Надобно вам сказать другое совсем - и поделиться <с> вами приятным ощущением, которое я имел. На днях с женой Алексея Шереметева приезжала ко мне Палогея Васильевна Муравьева*. Это было для меня совершенно неожиданно: жену Алексея ожидал.

*(Палогея Васильевна Муравьева - жена М.Н. Муравьева, свояченица Якушкина (родная сестра его покойной жены). М.Н. Муравьев, 17 апреля назначенный министром государственных имуществ, действовал в защиту Якушкина, и 13 мая разрешение на его возвращение было дано.)

Поблагодаривши искренно за внимание П<алогею> В<асильевну>, я, как с старой знакомой, хотя до этого не видал ее, тотчас начал говорить об Ив<ане> Д<митриевиче> и об вас, жертвах какой-то машинации. Говорил до того, что задохся; у меня так коротко после воспаления в печени дыхание, что при малейшем оживлении я просто должен стать в тупик - вместо слов слышно только усиленное дыхание. Она встала, подошла ко мне, говорит: "Бога ради, успокойтесь! Мы надеялись, что Ив<ан> Д<митриевич> будет соединен с Евгением к Пасхе, но это тогда не исполнилось. Та же уверенность и теперь. Я вам даю слово сама приехать сказать, когда это будет улажено". Разумеется, я схватил ее за руку и рассыпался в благодарности. Всякий день жду ее появления, но ее еще нет. Не может быть, чтоб она без оснований говорила мне так положительно. Дай бог скорей увидеть ее.

Писал об этом Евгению с Натальей Дмитриевной, которая третьего дня поехала в Москву. Хлопотала здесь о передаче крестьян в казну. Прошение пошло в ход. Остается желать, чтоб царь передал в м<инистерство> г<осударственных> им<уществ>,- там Муравьев обещал ей содействовать*.

*(Хлопоты Н.Д. Фонвизиной о передаче крестьян в казну не увенчались успехом.)

Обнимаю вас и всех ваших, желая всего лучшего. Пора кончить. Едут на дебаркадер.

Верный ваш И. П.

На этот раз Август Лафонтен глубоко меня тронул*. Спасибо вам! <...>

*(В какой связи упомянут здесь Лафонтен, автор сентиментальных немецких романов, не ясно.)

Ахшарумов

Достоевский

Дебу 1-ой

Дебу 2-ой

Плещеев

Головинский

Дуров

Толль

Ястржембский

Этим девяти коммунистам возвращены права пот<омственного> дворянства. - 17-го апреля*. 7 апреля в Пасху дали Казимирскому Анненскую ленту.

*(Текст от слова "Ахшарумов" - приписка на отдельном листке. Приведен список амнистированных петрашевцев (Пущин называет их коммунистами).)