222. А.Ф. Бригену

С. Марьино, близ Бронниц, 4 июля 1857 г.

27-го июня я получил, почтенный Александр Федорович, ваше письмо от 2-го того же месяца. Катаеву в ту же почту ответил на его послание. Благодарю вас за доставление.

Вы спрашиваете, где кто из наших: вот вам отчет:

Барон Штейнгейль - в Петербурге, С.Г. Волконский, И.Д. Якушкин (по болезни до излечения), А.Н. Сутгоф, А.В. Ентальцева - в Москве, Е.П. Оболенский, П.Н. Свистунов - в Калуге, Г.С. Батеньков - в Белеве (в деревне у Елагиной), И.А. Анненков (на службе) - в Нижнем Новгороде, М.И. Муравьев-Апостол - в Твери, С.П. Трубецкой, А.А. Быстрицкий - в Киеве, Н.В. Басаргин - временно в Смоленской губернии у Барышникова. Не знаю еще, где бросит якорь.

Теперь собственно обо мне. Оваций никаких не было; но прием сердечный от всех старых друзей и товарищей. О родных уже не говорю. С самого возвращения на родину я почти постоянно хвораю и теперь далеко от здорового.

Слух о моей женитьбе справедлив. 22-го мая я соединен с Н.Д. Ф<онвизиной>. Благодарю бога за наш союз. Покамест пользуюсь деревенским воздухом и пью воды в деревне жены. Не знаю еще, где мы будем жить постоянно,- это решится, когда я выздоровлю, если бог поможет.

Желаю вам, Александр Федорович, приятного новоселья, а главное, здоровья. С истинным уважением преданный вам

И. Пущин.

224. С.П. Трубецкому

Марьино, 21 июля 1857 г.

Добрый друг Сергей Петрович, сегодня отвечаю вам на два ваших письма от 28 июня и 2 июля. <...> С 6-го числа мы переехали в Марьино. Доктора посоветовали мне на время оставить микстуры, капли и пр. и пр., которыми несколько лет меня потчевали усердно, и ехать дышать здешним деревенским воздухом. <...>

Все то же короткое дыхание и та же слабость. Силы никак не возвращаются, а о прежней удали и помину нет! <...>

Третьего дня навестил меня Матвей Апостол <...>, уделил мне денек. <...> В начале будущего месяца ожидаю брата Михаила с женой из-за границы. <...>

Нарышкиных буду рад видеть - с 33-го года не видались: это гомерические сроки! Кроме нашей хронологии, редко где они встречаются.

Н.И. Тургенева я не видал, хоть в одно время были и в Петербурге и в Москве. Он ни у кого из наших не был, а я, признаюсь, при всем прежнем моем уважении к нему, не счел нужным его отыскивать после его книги. Матвей случайно встретился с ним в тверском дебаркадере. Обнялись. Тургенев его расспрашивал обо всех, познакомил его с сыном и дочерью, и по колокольчику расстались. Он опять уехал в Париж и вряд ли возвратится в Россию. Я не очень понимаю, зачем он теперь приезжал. <...>

Не знаю, помнит ли меня в 849-м году Федя Кучевской, но я его очень помню. Обнимите его. Что делается с его отцом? Давным-давно ничего не слышу.

Крепко вас обнимаю.

Верный ваш И. П.

226. Н.И. и М.Н. Пущиным

Марьино, середа, 24 июля 1857 <г.>

В воскресенье получил я, любезный друг Николай, твои листки от 16-го числа. Пожалуйста, никогда не извиняйся, что не писал. Ты человек занятый и общественными и частными делами, т. е. своими, следовательно, время у тебя на счету. Вот я, напр<имер>, ровно ничего не делаю, и тут не успеваю с моей перепиской. Впрочем, на это свои причины, и все одни и те же. Продолжается немощное мое положение. Марьино с самого нашего приезда без солнца, все дожди и сырость. Разлюбило меня солнышко, а его-то я и ищу! <...>

Я просил, чтобы ты при случае прислал мне номера "<Морского> сборника" (случаи бывают часто). Адресуй их к моему комиссионеру московскому Алеше. Я этот журнал люблю - с июня не видал его.

Не клади оружия, пока не добудешь моего портфеля.

Спасибо тебе, добрая Марья Николаевна, за твою беседу на листке твоих деток. Я столько пишу в разные стороны, что просто потерялся. По твоему вопросу о Нижнем вижу, что я еще не говорил тебе, что на днях ожидаю Ваню. <...>

Я очень знаю, что надобно действовать, но это время, как ты видела, я просто ни на что не годен. Он со мной поживет, потом поступит к Циммерману в Москве. Это заведение лучшее во всех отношениях, и там он может остаться до самого университета. Я уже вошел в переговоры с Циммерманом*, но надобно еще самому с ним познакомиться, все высмотреть. Авось бог поможет как-нибудь распустить крылья, которые до сих пор подрезаны. <...>

*(Ваня Пущин учился в известном московском частном пансионе Циммермана.)

Библиотека здесь большая, но все уже такая классическая древность, что из рук падает. Мы подписались у Urbain* и почитываем иногда романчики. Давно я ничего в этом роде не видал. (Это ответ на Николаев вопрос.) Кроме того, получаем русские журналы.

*(Urbain (Юрбен) - владелец библиотеки в Москве.)

Обнимаем вас крепко. Верный ваш И. П.

Ждем Нарышкиных - они обещают повидаться, уезжая за границу на зиму. <...>

228. Г.С. Батенькову

Марьино, 21 августа 1857 г.

Сегодня три дня, что я получил, добрый друг Гаврило Степанович, ваш листок от 15-го числа. Мое сердце-вещун, с самого того времени, как Матвей обещал мне появление Ивана Дмитриевича в Марьино и он не являлся, я был в мрачных предчувствиях на его счет. Вы, я думаю, заметили частые мои пени, что никто об нем не пишет. 15-го приезжает ко мне Алексей Рябинин с Яковлевым.

Первый вопрос ему об нем - он говорит: ничего не знаю (странно, как в Москве все это разобщено). Одним словом, не мог оттасоваться от этой мысли. Теперь задача решена! С вами вместе пишет и Евгений-фотограф, я с ним в тот же день поделился скорбным чувством*. Любил я его отца и прошу сыновей, в воспоминание об нем, еще больше со мной сблизиться! Вы верно и непреложно говорите: "Предадим воле божией настоящую нашу скорбь". Естественно, она отуманила меня, я целый день толковал брату и приехавшему племяннику Малиновскому о нашем покойном друге - эта беседа успокоивала несколько. <...>

*(И.Д. Якушкин умер в Москве 11 августа 1857 г. и похоронен на Пятницком кладбище.)

Об Ване дело улаживается, Циммермана видела жена - он согласен принять его и велел привозить молодца. Благослови бог это начинание!

К А<лександре> В<асильевне> я писал после вас; значит, теперь она совершенно успокоена от напрасных своих опасений*.

*(А.В. Ентальцева советовала Пущину лечиться конопляными ваннами и опасалась, не повредили ли они ему (см. письмо Г.С. Батенькова от 15 августа 1857 г. - Летописи Гос. лит. музея. Кн. III. С. 47).)

Обнимаю тебя, добрый человек! Так и тянет говорить тебе "ты", но ты на это как-то смотришь неладно, потому я все и сбиваюсь.

До другого разу. Все еще не налаживаюсь - одно и то же перед глазами. Говорят, наш покойный друг страшно исхудал и высох. Велел на могиле посадить два вяза и клен - отнюдь не ставить памятника.

Жена приехала в дом Аббакумова. Евгения не было дома. Спрашивает отца. Ей говорят, что он не только умер, но уже похоронен. Можешь себе представить, как это поразило ее. <...>

У меня заронилась мысль - если действительно пойдет к выздоровлению, съездить в Нижний к 8-му сентября. В этот день Аннушке минет 15 лет.

Верный твой И. П.

<...> Что скажешь о книге Корфа? На меня она сделала очень мрачное впечатление и еще более отдалила от издателя*.

*(Реакционная книга М.А. Корфа "Восшествие на престол императора Николая I" вызвала резкий протест всей прогрессивной общественности. А.И. Герцен и Н.П. Огарев выступили в Вольной печати с "антикорфикой" (выражение Герцена), центральное место в которой занимала изданная в самом начале 1858 г. книга "14 декабря 1825 г. и император Николай" (подробнее см.: Эйдельман Н.Я. Герцен против самодержавия. Изд. 2-е, испр. М., 1984. С. 9-48).)

Пока кончаю. Просто беда.