233. Е.И. Якушкину

<Марьино>, 25 сентября 1857 г.

<...> Об указе насчет ограничения власти помещиков я слышал, но не знаю, в чем он будет состоять. Смотрю на всю эту манипуляцию как на полумеру, которая мало обещает дельного, и как бы даже не повредила всему делу робостью, с которой действует. Ясно только то, что никто ясно не видит*.

*(Отклик на слова Е.И. Якушкина в письме от 23 сентября 1857 г.: "Вы, вероятно, знаете об указе, который ограничит власть помещиков и который должен выйти в октябре" (Летописи Гос. лит. музея. Кн. III. С. 472). Слухи о том, что в правительстве началось обсуждение крестьянского вопроса, циркулировавшие в обществе, особенно усилились после известной речи Александра II 30 марта 1856 г. Выступая перед московским дворянством, император признал, что лучше освободить крестьян сверху, чем ждать, когда они освободятся снизу. Еще одним подтверждением намерения правительства коснуться этого вопроса стало учреждение в январе 1857 г. Секретного комитета по крестьянскому делу (подробнее см. в книге Л.Г. Захаровой "Самодержавие и отмена крепостного права в России. 1856-1861". М., 1984).)

Вы получили мое письмо, следовательно, знаете мое распоряжение насчет Горбачевского*.

*(Распоряжение насчет Горбачевского - о выдаче ему пособия из Малой артели.)

Скажите Сутгофу, что я верно больше его <желаю>, чтоб позволили рабе жены моей Александре выйти замуж, но дело в том, что Александра эта не раба ее, а в числе многих дворовых поступила в ведение казны, которая с лишком пятнадцать лет держит между небом и землей. Он знает это обстоятельство. Но вам любопытно сказать, что, когда жена писала в кологривский суд, который заведывает этими людьми, и просила, чтоб некоторым девушкам, между прочим Александре, позволили сочетаться законным браком, суд отвечает: "Что они могут идти в монастырь, а брака не разрешает, чтоб не потерять счета". Где на это закон, право, не знаю.

Жена ездила в Москву для свидания с вашим дядюшкой-министром и между прочим подала ему записку об этом деле, противном, по-моему, правилам народной нравственности. В записке она коротко и ясно изложила, в чем вся штука, сказала, что костромская палата государственных имуществ два раза отказывает в течение этого гомерического срока принять эти бедные души в число казенных крестьян и что, наконец, запрещен увядающим девицам брак. Он на это отвечал, чтоб она опять просила палату, и если палата откажет, то чтоб ему написала жалобу. Она говорит, что это большое промедление времени, а что его запрос может заставить сейчас кончить дело. Министр решительно объявил, что не может иметь инисиативы. Теперь опять пойдет в долгий ящик. Пусть Сутгоф спросит министра, почему он не может пугнуть палату. Я решительно не понимаю, а вижу в этом ответе, что он гусиной тропой идет. Вот целая история*. <...>

*(Речь идет о хлопотах Н.Д. Пущиной, связанных с ее стремлением перевести принадлежащих ей крестьян в ведение казны. Этим актом она лишала своего дядю С.П. Фонвизина, известного крепостника, права на наследование ее имений. Дядюшка-министр - М.Н. Муравьев, крепостник и реакционный деятель, заслуживший впоследствии за подавление польского восстания 1863 г. прозвище Муравьев-вешатель.)

235. Г.С. Батенькову

С. Марьино, 14 декабря 1857 <г.>

<...> С прошлой почтой отвечал, т. е. послал Озерскому* дополнительный листок к первому моему письму. Не входя в полемику с тобой насчет Томской губернии, я передал ему твою мысль, хотя она диаметрально против моей направлена. Пусть он сам разбирает, как знает. Я нашел возможность сделать экстрактные дела, не руководствуясь, впрочем, обычаями приказных в этом случае. В заключение познакомил нового начальника губернии с Лучшими людьми и с Кобылиными**.

Тут NB, что об них говорится с полною уверенностью, а отзыва о других лицах нет, потому что у нас принято за правило: не клеймить без положительных данных, особенно когда это клеймо накладывается тайно, без ведома пациента, при этой трудной операции. Сообщу тебе, если откликнется Озерской, а с тобой когда-нибудь поговорим, на теперешней бумажке тесно, да и дела много у меня к завтрашнему дню по маремьянству. Сегодня начал почтовую работу, хотя думы перебрасывают далеко назад***. Вы, верно, в вашем треугольнике вспоминали меня сегодня. Годовщина свежо напоминает себя. Жена выносит одна этот раз все бремя рассказов старика, которого участь, в иных случаях, повторяться немилосердно. <...>

*(Речь идет о только что назначенном томским губернатором Александре Дмитриевиче Озерском.)

**(Лучшие люди (Лучшевы) и Кобылины - томские друзья Батенькова.)

***(Ассоциация с датой 14 декабря.)

237. С.П. Трубецкому

С. Марьино, 22 декабря 1857 г.

<...> До вас, верно, дошла весть, что в сентябре месяце я почувствовал облегчение, которого уже почти не смел надеяться, так долго гнездилась во мне болезнь в разных проявлениях. <...> Теперь я и дышу и двигаюсь. <...> Очень помог мне здешний уездный доктор Казанский. <...> До октября месяца я безвыездно жил здесь. <...>

В октябре жена поехала в костромское имение, а я с сестрой и Ваней - в Москву. <...> Пожил в Москве две недели. <...> Повидался со всеми нашими там. <...>

С Ваней я был на Пятницком кладбище. Помолились на могиле нашего друга Ивана Дмитриевича. Ваня был представителем Ялуторовской школы, созданной им. Необыкновенно тяжело легла на меня кончина Ивана Дмитриевича. <...> И теперь безотчетно приходит он мне на мысль. <...>

В октябре еще не стало одного ялуторовца. 25-го умер Тизенгаузен, наш doyen d'age*. С этой вестию был у меня на несколько часов сын его Михайло <...>

*(старейшина (фр.).)

В Москве я виделся с П.А. Вяземским. <...>

Я пишу, глядя на ваш портрет, - как будто говорю. Позвольте еще сказать, что я желал бы, чтоб вы сбрили бороду. Никак не могу к ней привыкнуть, хоть Сашенька меня уверяла в Ялуторовске, что борода к вам очень идет. Добывши ваш портрет, я не согласен с ее мнением. <...>

Верно, до вас дошла весть о смерти Алексея Васильевича Шереметева. Я был в Москве, когда Евгений получил это известие из деревни, и погоревал с ним об добром товарище-сослуживце*. <...>

*(А.В. Шереметев умер 21 октября 1857 г. и был похоронен в селе Покровском-Шереметеве Рузского уезда Московской губ. Вместе с Пущиным он в 1819-1822 гг. служил в лейб-гвардии Конной артиллерии.)

239. Е.И. Якушкину

<Марьино, 8-9 января 1858 г.>

Вот вам, добрый мой Евгений Иванович, для прочтения письмо Мозгалевской! Значит, вы убедитесь, что ей можно назначить так, как я вам об этом писал с Нарышкиным*.

*(Письмо Пущина к Е.И. Якушкину написано на обороте письма вдовы декабриста Мозгалевского Авдотьи (Евдокии) Ларионовны, в котором она благодарит Пущина за материальную поддержку (Летописи Гос. лит. музея, кн. III, с. 275-276).)

Почта привезла мне сегодня ваше вчерашнее письмо. Думал вам на него отвечать с Ваней, но он еще несколько дней остается здесь. <...> Не отвечаю второпях настоящим порядком, потому что много сегодня было депешей к отправлению. Скажу вам только, что Денис Иванович Фонвизин - родной брат Александра Ивановича Фонвизина, у которого сын Михаил Александрович, то есть Д<енис> И<ванович> родной дядя М<ихаила> А<лександровича>. И тот же Д<енис> И<ванович> - дядя Марье Павловне, матери Натальи Дмитриевны, которая дочь родного его брата Павла Ивановича. Денис Иванович был старший из трех братьев.

Детскую книгу "Хижину дяди Тома" пришлите мне сюда.

С дочерью Рылеева я войду скоро в сношения, авангардное дело уже начато.

У вас был или будет Евгений Калужский* и Свистунов. Допрашивайте их об нас. <...>

*(Евгений Калужский - Е.П. Оболенский, живший в Калуге.)

Благодарите М.С. Щепкина за отрадную весточку об Аннушке. <...>

Досадно, что Мозгалевская благодарит меня, когда я тут нуль.

Верный ваш П.

Письмо это возвратите.