22. Е.А. Энгельгардту

Петровск<ий завод>, 4 декабря 1837 г.

(Письмо написано рукой Е.И. Трубецкой.)

В последних днях прошлого месяца вечно юный ваш Jeannot получил Доброе июльское письмо старого своего директора. Почтенный друг Егор Антонович, кажется, вы нарочно медлили отправлением вашей грамотки, чтоб она дошла до меня около того времени, когда чувства и мысли мои больше обыкновенного с вами и с товарищами первых моих лет. Сердечно благодарю вас за верную ко мне дружбу и не берусь выражать моей признательности; вы меня знаете и не потребуете уверений, которые не передаются бумаге*.

*(Пущин имеет в виду лицейскую годовщину 19 октября.)

Поговорим теперь, как мы, бывало, говаривали в вашем кабинете: вы в больших креслах, я возле вас. Это воспоминание позволит мне найти прежнюю откровенность. Признаюсь, она не совсем согласна с теперешним способом наших сообщений; но, проникнутый последним вашим письмом, я хочу вызвать ее из памятной мне старины. Таким образом, мои мысли вслух как будто останутся совершенно между мною и вами, и вы найдете в сем ответ на молчный ваш вопрос, который, как вы можете себе представить, поразил меня неожиданностью. Дружба и доверенность ваша заставляют меня коснуться предмета щекотливого, доселе совершенно чуждого нашей беседы.

Вероятно, моя Annette давно, именем моим, поздравила вас с женитьбой Воли; я искренно пожелал счастья вашему сыну, узнавши об его намерении из письма сестры. Сближение ваше с новыми родными напомнило вам сибирского вашего друга. Кажется, вы часто от меня слыхали, что я радушно был принят в том семействе и что я всегда платил им той же дружбой*.

*(В.Е. Энгельгардт женился на Ю.А. Копьевой. Е.А. Энгельгардт предлагал Пущину жениться на одной из ее сестер, с которой тот был знаком до восстания.)

Появление ваше в их кругу, известность моих чувств к вам, конечно, могли обратить мысль и разговор на того, который вместе с другими своими сослуживцами некогда посещал гостеприимную Пустынку и сохранил благодарное чувство за внимание добрых хозяев. Вот мое прошедшее: все в нем естественно и ничего нет необыкновенного. Как же вы хотите, чтоб я позволил себе мечты и вообразил, что могу упрочить чье-либо счастие и что память обо мне возбуждает что-нибудь, кроме сердечного сострадания к теперешнему моему положению, не совсем обыкновенному?

Что вы сами скажете про человека, понимающего все лишения, неразлучные с настоящим и будущим его существованием, если он решится принять великодушную жертву, на которую так способно возвышенное сердце женщины? И где же взять те убеждения, без которых не созидается ничего прочного? Все эти вопросы доказывают вам, почтенный друг, что я на добрые ваши слова обращаю взор не шуточный, но исполненный той же любви и доверенности, которые вы мне показываете.

Во всем, что вы говорите, я вижу с утешением заботливость вашу о моей будущности; тем более мне бы хотелось, чтоб вы хорошенько взвесили причины, которые заставляют меня как будто вам противоречить, и чтоб вы согласились со мною, что человек, избравший путь довольно трудный, должен рассуждать не одним сердцем, чтоб без упрека идти по нем до конца. Так я всегда думаю, и потому мысль моя никогда не останавливалась на возможности супружества для меня. Ни лета мои, ни положение, ни домашние обстоятельства не позволяют мне искать чего-нибудь нового, приятного, когда все около меня загадочно и неопределенно.

Добрый друг мой, сколько мог, я вам, одним вам, высказал мои мысли по совести; вы меня поймете. Между тем позвольте мне думать, что одно письменное участие ваше представило вам нечто в мою пользу; в заключение скажу вам, что если б и могли существовать те чувства, которые вы стараетесь угадать, то и тогда мне только остается в молчании благоговеть пред ними, не имея права, даже простым изъявлением благодарности, вызывать на такую решимость, которой вся ответственность на мне. Таков приговор судьбы моей.

Об одном прошу вас: не обвиняйте меня в непризнательности к попечительной вашей дружбе. Поистине не заслуживаю такого упрека, и мне кажется, что если б я иначе думал и отвечал вам, то вы могли бы считать меня легкомысленным и недостойным той доверенности, которою я дорожу и которую стараюсь оправдать добросовестностию.

Сегодня я без пощады заставлю вас мною заниматься. Кончив разговор дельный, хочется немного поболтать с вами о старине нашей. Как водится, 19 октября я был с вами, только еще не знаю, где и кто из наших вас окружал. Тут У меня обыкновенно рассказы, которые и здесь между товарищами находят сочувствие. Вероятно, от вас услышу подробности этого дня. Хотелось бы подать голос бедному Вильгельму, он после десятилетнего одиночного заключения поселен в Баргузине и там женился*; вы об нем можете узнать от его сестры. Верно, мысли наши встретились на разных точках Сибири; некоторые воспоминания не стареют, а укрепляются временем. Лицей в том числе для меня.<...>

*(В.К. Кюхельбекер прибыл в Баргузин 20 января 1836 г., в январе 1837 г. женился на Дросиде Ивановне Артеновой, дочери местного почтмейстера.)

Только что хочу благодарить вас за памятные листки о последних минутах поэта-товарища*, как узнаю из газет, что нашего Илличевского не стало**. Еще крест в наших рядах, еще преждевременная могила! Вы скажите, что и как? О Пушкине давно я глубоко погрустил; в "Современнике" прочел письмо Жуковского; это не помешало мне и теперь не раз вздохнуть о нем, читая Спасского и Даля***, Мы здесь очень скоро узнали о смерти Пушкина, и в Сибири даже, кого могла она поразить как потеря общественная.

*(Памятные листки - распространившиеся в списках сразу, после смерти Пушкина письмо В.А. Жуковского к С.Л. Пушкину (см.: Пушкин в воспоминаниях современников. М., 1985. Т. 2. С. 393-407), записки врачей, лечивших поэта, - И.Т. Спасского (там же, с. 384-387) и В.И. Даля (там же, с. 267-271).)

**(А.Д. Илличевский умер 6 октября 1837 г.)

***(Письмо Жуковского к С.Л. Пушкину было опубликовано с сокращениями (опущены подробности дуэли). Современник, 1837, т. V. О "Записках" Спасского и Даля см. прим. 5.)

Прощайте, добрый друг мой, большое спасибо вам за то, что вы, несмотря на ваши занятия, уделили мне минутку дорогого вашего времени. Надобно вас пощадить. Вы там не так свободны, как я свободен в своей тюрьме. Совсем заболтался, по крайней мере вы во всем этом узнаете меня, верного вам друга, а мне только и надобно. В этом случае я ужасный эгоист, но вы, может быть, также заметите, что это чувство при некоторых обстоятельствах не позволяет мне перейти должных границ. Дружески жму вашу руку. Сестра моя доставит вам это письмо.

24. И.В. Малиновскому

Петровский завод, 2 марта 1839 г.

(Список А.И. Малиновского. Не дошедший до нас подлинник был написан рукой М.К. Юшневской.)

Спасибо тебе, друг Иван, за отчет обо всех, с кем ты дорогой повидался, и за сердечный отзыв о всей нашей семье. Во всем узнаю тебя и радуюсь, что мы после стольких лет разлуки друг друга понимаем, как будто не расставались. Это меня утешает за нас обоих. В одном только я не совсем доволен тобою - ты не сказал мне подробно обо всех наших лицейских, или мне это так кажется, потому что хотелось бы узнать многое, все. <...> Верно, ты познакомился у Егора Антоновича с новыми родными сына его Владимира - словечко и об них.

Из Каменки я ожидаю ваших вестей, как вы устроились двумя семьями? Кажется, и Вольховский теперь сельский житель и, вероятно, сахаровар. Михайло мой весь в сладости, только об этом и говорит*. <...>

*(В.Д. Вольховский в 1839 г. вышел в отставку и поселился вместе с семьей И.В. Малиновского в его имении Каменка Изюмского уезда Харьковской губ. М.И. Пущин, выйдя в отставку в 1835 г., поселился в имении Паричи Бобруйского уезда Минской губ., где завел сахарный завод.)

Уже с поселения почаще буду всех навещать моими посланиями, ты и Марья будете иметь свою очередь; прошу только не поскучать многоречием и большей частью пустословием моим. Между тем, по старой памяти, могу тебе заметить, что ты не знаешь внутренних происшествий*. Поклон твой Митькову остается при тебе по очень хорошей причине: я не могу передать его в Красноярск, где он с 1836 года. Все здешние твои знакомые тебя приветствуют. <...>

*(Ты не знаешь внутренних происшествий - выражение Малиновского, - ставшее обычной лицейской шуткой.)

26. Е.П. Оболенскому

Иркутск, 16-17 августа <1839 г.>

Ты удивляешься, друг Оболенский, что до сих пор я не говорю тебе словечка: надеюсь с полною уверенностию, что ты меня не упрекаешь в чем-нибудь мне несвойственном. Без объяснений скажу тебе, добрый Евгений, что ты меня истинно утешил твоими двумя листками: первый я получил в Чертовкине, а второй в Иркутске. Душевно рад, что ты сколько-нибудь примирился с мыслью об Етанце, но все-таки желал бы тебя из нее извести. Сделать ты должен это сам: стоит только тебе написать письмо к генерал-губернатору, и перевод последует без малейшего затруднения. К<атерина> Ивановна говорила с Пятницким и поручает мне тебе это сказать: сама она сегодня не пишет при всем желании, потому что Володя не на шутку хворает,- у них руки упали; ты не будешь ее винить.

Начнем с начала: приехал я с Поджио и Спиридовым на одной лодке с комендантом, плац-майором и Барановым в г. Иркутск 9-го числа*. Мы первые вошли в столицу Сибири, ужасно грязную по случаю ежедневных дождей. Слава богу, что избегли этого горя на море, где мы бечевой шли пять суток**. Скучно было, но ничего неприятного не случилось.

*(Комендант - Г.И. Ребиндер, полковник, назначенный комендантом Петровского завода после смерти Лепарского; плац-майор - Я.Д. Казимирский; Баранов -штабс-капитан, плац-адъютант коменданта Петровского завода.)

**(2Море-озеро Байкал. Переправляясь через Байкал, декабристы, как бурлаки, тянули за собой судно.)

Поместили нас в общественном доме. В тот же вечер явились К<аролина> Карл<овна> с Нонушкой и Марья Николаевна с Мишей. Объятия и проч., как ты можешь себе представить. Радостно было мне найти прежнее неизменное чувство доброй моей кумушки*. Миша вырос и узнал "меня совершенно - мальчишка хоть куда: смел, говорлив, весел.

*(Каролина Карловна Кузьмина - воспитательница дочери Н.М. Муравьева Нонушки. Кумушка - М.Н. Волконская (Пущин был крестным отцом ее сына Миши).)

На другой день вечером я отправился в Урик. Провел там в беспрестанной болтовне два дня, и теперь я в городе. Насчет Гымыля* моего все усердно расхлопотались, и я уже был переведен в деревню Грановщину близ Урика, как в воскресенье с почтою пришло разрешение о Туринске.

*(Гымыль - первоначальное место назначения Пущина на поселение.)

Все наши по просьбам родных помещены, куда там просили, кроме Трубецких, Юшневских и Артамона*. Они остались на местах известного тебе первого расписания. Не понимаю, что это значит, вероятно, с почтою будет разрешение. Если Барятинского можно было поместить в Тобольск, почему же не быть там Трубецким?! В Красноярск Давыдов и Спиридов: следовательно, нет затруднения насчет губернских городов.

*(Трубецкие были поселены в селе Оёк близ Иркутска; А.3. Муравьев находился сначала в селе Елань, а в 1840 г. был переведен в Малую Разводную близ Иркутска; Юшневские жили в деревне Куда, в 1840 г. были также переведены в Малую Разводную.)

Вообще все здесь хорошо приняты от властей - учтиво и снисходительно: мы их не видим и никакого надзора за нами нет. Я встретил Пятницкого у Кар<олины> Карловны и доволен его обращением.

Вообрази, любезный Оболенский, что до сих пор еще не писал домой,- голова кругом, и ждал, что им сказать насчет места моего поселения. Здесь нашел письмо ото всех Малиновских; пишут, что Розенб<ерг> у них пробыл 5-ть дней и встретился там с семейством Розена. <...>

Не могу тебе дать отчета в моих новых ощущениях: большой беспорядок в мыслях до сих пор и жизнь кочевая. На днях я переехал к ксендзу Шейдевичу; от него, оставив вещи, отправлюсь в Урик пожить и полечиться; там пробуду дней десять и к 1 сентябрю отправлюсь в дальний путь; даст бог, доберусь до места в месяц, а что дальше - не знаю.

Грустно подумать, что мы расстались до неизвестного времени; твоя деревня, как говорится, мне шибко не нравится; не смею предлагать тебе Туринска, где, может быть, тоже тоска, но лучше бы вместе доживать век. По крайней мере устройся так, чтобы быть с Трубецкими: они душевно этого желают. Ребиндер хотел на этот счет поговорить с твоей сестрой,- пожалуйста, не упрямься.

Кучевский поселен в Тугутуе, славном селении по Якутскому тракту, в 60 верстах от Иркутска. Все хвалят его деревню, об нем мне много рассказывала толстая хозяйка в думном доме, где они до нас с Быстрицким проживали. Кажется, он совершенно здоров и не унывает. Быстрицкий помещен в 8 верстах от Урика.

Что тебе сказать для полного понятия моей жизни в Иркутске? - Я редко дома, навещаю женатых почти всякий день, видаю отца Василья и Медведникова, купца. Это знакомство во всех отношениях приятное; у них живет племянница Каролины Карловны, премиленькая девушка*, - и все они полюбили необыкновенно твоего друга, не знаю за что! Я начал с того, что у них поселился с 9 часов утра до 5 вечера, на первое знакомство.

Теперь редкий день не забегу на минуту; беда только, что всякий день дожди и надобно от грязи спасаться на извозчике: это стоит денег - а их немного. Спасибо, что ты мне дал двести рублей, без них я бы пропал; да и теперь еще не знаю, как устроюсь: покупаю казанскую телегу, и немного останется капитала - разве пока здесь подойдут капиталы срочные. Ни Артамон, ни Вадковский не получили денег - я уверен был, что мы их найдем в Иркутске для погашения долгов, в которых я как будто участвую. Странное дело! <...>

*(Племянница Каролины Карловны - Жозефина Адамовна Бракман, с 1839 г. - жена декабриста Александра Михайловича Муравьева.)

Сделай дружбу, уведомь Глебова, что Муханов постоянно в Братском остроге. Я обещал несчастному жителю Кабанска написать прямо, но истинно не знаю, что ему сказать, кроме этого уведомления. Насчет возможности уплатить его долг 500 р. я не знаю никакого средства: все без денег. К тому же Трубецкой в Чертовкине ему дал 200 рублей. Не стану, друг Оболенский, передавать тебе впечатление, которое на меня произвел Глебов, это невыразимо жестоко: главное, мне кажется, что он никак не хочет выйти из бездны, в которую погряз. Все-таки советуй ему как-нибудь перебраться к Муханову, его присутствие в Кабанском нисколько не прибавляет возможности уплатить долг: может быть, Муханов найдет средство его удовлетворить.- Поджио и все наши тебе сердечно кланяются. <...>

17 августа

Вчера вечером поздно возвратился домой, не успел сказать тебе, любезный друг, слова. Был у преосвященного, он обещал освободить Иакинфа*, но не наверное. Просидел у Юшневских вечер. Днем сделал покупку, казанскую телегу за 125 рублей, - кажется, она довезет меня благополучно с моим хламом. Может быть, можно бы и дешевле приискать колесницу, но тоска ходить - все внимание обращено на карман, приходящий в пустоту.

*(Речь идет о снятии с известного востоковеда Иакинфа (Н.Я. Бичурина) духовного сана. Иакинф просил об этом еще в 1832 г., но получил отказ Николая I. Знакомство Пущина и Оболенского с Иакинфом состоялось во время поездки последнего в Кяхту в 1837 г. (он посетил Петровский завод).)

Сегодня после обеда отправляюсь погостить и полечить ногу в Урик, там останусь дней десять - и 1 сентября в путь. Пора, друг Оболенский, обнять тебя - до другого письма: не знаю, удастся ли написать к тебе прежде Красноярска. Будь здоров, скажи мне побольше о себе и обо всем, что у тебя делается. У меня голова кругом идет, не могу еще привыкнуть к бесказематной жизни. Наконец, финансы требуют скорейшего выезда из города - что день, то расход,- трудно, брат, нам справляться с практической жизнью, мы совершенно от нее отстали.

Прощай - разбирай как умеешь мою нескладицу - мне бы лучше было с тобой говорить, нежели переписываться. Что ж делать, так судьбе угодно, а наше дело уметь с нею мириться. Надесь, что у тебя на душе все благополучно. Нетерпеливо жду известия от тебя с места.

Поджио недоволен Усть-Кудой - и дом и все ему не нравится. Денежные дела в плохом состоянии. Тоска об этом говорить. Прощай, друг,- сердечно жму тебе руку. <...>

28. Е.П. Оболенскому

№ 1.

Иркутск, 2 сентября 1859 г.

Любезный друг Евгений, вчера получил добрый твой листок от 7 августа. Не стану благодарить тебя за снисходительную твою дружбу ко мне: она нас утешала обоих и будет утешать в разлуке неизбежной; мы чувствами соединим твой восток с моим западом и станем как можно чаще навещать друг друга письмами. Ты теперь уже, верно, получил мое письмо к тебе, написанное по приезде; хочу сказать несколько слов накануне выезда. Завтра сажусь в казанскую телегу и отправляюсь в Туринск. Грустно удаляться от тебя и от некоторых близких. Надеюсь на помощь божию: как-нибудь устроюсь на новом месте. Ты подробно будешь знать о моем существовании: оно должно быть достойно нашего положения; это убеждение дает силы, необходимые в трудном нашем поприще.

Душевно рад, что ты довольнее Етанцой, нежели я ожидал; но все-таки не хочу думать, чтоб ты должен был там оставаться. <...>

Вчера был в Разводной у Якубовича: домик чистенький, хозяева добрые. Он меня дружелюбно угостил чудесной ухой и дичью своей охоты. Вечером погрустил с Трубецкими: они потеряли в 9 часов Володю. Без надежды страдал малютка пять дней - и наконец страданья его кончились. Мать безропотно грустит. Сегодня буду у них, завтра расстанусь с ними совсем. Пиши к ним и к Якубовичу: он ни строчки не получил ни от кого. В Урике все тебя обнимают дружески. Давыдовы уехали 29-го числа. Я надеюсь их догнать до Красноярска. Все наши разъехались по местам. После меня останутся только Трубецкие, и те теперь не замедлят доплыть до Оёка. Извини, добрый мой Евгений, что с таким беспорядком с тобою беседую. Тороплюсь, надобно укладывать чемодан и разный вздор; ты знаешь, как мне это скучно. Нет тебя, вечного моего помощника.

Забыл было сказать тебе адрес Розена: близ Ревеля мыза Ментак. К нему еще не писал. В беспорядке поговорил только со всеми родными поодиночке и точно не могу еще прийти в должный порядок. Столько впечатлений в последний месяц, что нет возможности успокоиться душою. Сейчас писал к Annette и поговорил ей о тебе; решись к ней написать, ты ее порадуешь истинно.

До отъезда увижу Ксенофонта; что найдешь нужным сделать для него насчет учения, пиши прямо к Марье Николаевне: она знает и все устроит*. Грустно мне с ними разлучаться: эти дни опять сжились вместе. Прощай, друг, крепко жму тебе руку; без объяснения люблю тебя.

*(Ксенофонт Балаганский, сын Егора Балаганского, служившего в Петровском заводе. У Оболенского в месте его поселения (село Итанца Верхнеудинского округа Иркутской губ.) кухаркой была сестра Егора Балаганского, Крашенинникова (см. письма Оболенского к Пущину: ОР ГБЛ, ф. 243, 2. 47, л. 92, 136).)

Старый твой друг И. Пущин

Ал. Поджио здоров, приветствует тебя; устраивает себе уголок в доме брата. <...>

Обо всех наших здешних товарищах-друзьях на досуге поговорю тебе.