33. Е.П. Оболенскому

№ 4.

12 генваря 1840 г., Туринск

<...> Существование мое здесь не представляет ничего любопытного - все время как-то нездоровится, и оттого недоволен своим расположением духа. На готовую землю пало грустное, сильное впечатление. Ты с участием разделишь горе бедного Ивашева. 30-го декабря он лишился доброй жены - ты можешь себе представить, как этот жестокий удар поразил нас всех,- трудно привыкнуть к мысли, что ее уже нет с нами. Десять дней только она была больна - нервическая горячка прекратила существование этой милой женщины.

Она расставалась с жизнью, со всем, что ей дорого в этом мире, как должно христианке. Укрепившись причащением святых тайн, она с спокойною душой утешала мужа и мать, детей благословила, простилась с друзьями. Осиротели мы все без нее, - эта ранняя потеря тяготит сердце невольным ропотом. Ивашев горюет, но понимает свою обязанность к детям: она заставляет его находить твердость, необходимую в таких трудных испытаниях. Ему подает достойный пример почтенная madame Ledantu. Я с истинным уважением смотрю на ее высокую покорность волепровидения.

Второе твое письмо получил я у них, за два дня до кончины незабвенной подруги нашего изгнания. Извини, что тотчас тебе не отвечал,- право, не соберу мыслей, и теперь еще в разброде, как ты можешь заметить. Одно время должно все излечивать - будем когда-нибудь и здоровы и спокойны.

Наконец, любезный друг, я получил письма от Марьи Николаевны. Давно мне недоставало этого утешения. Она обещает писать часто. Ты, верно, с Трубецкими в переписке; следовательно, странно бы мне рассказывать отсюда, что Сутгова матушка к нему начала снова писать по-прежнему и обеспечила их будущность*; это я узнал вчера из письма Марьи Казимировны - невольно тебе сообщаю старую весть, может быть давно уже известную.

Переписка моя с родными та же, что и в Петровском, - жаль только, что не вместе с тобой читаем письма. <...> Скажи, каким образом Вильгельм пишет на твоем листке? Или он переведен куда-нибудь? Видно, они расстались с братом**. Пушкины нынешнюю зиму перейдут в Тобольск. Пав<ел> Сергеевич очень доволен этим перемещением: будет вместе с Фонвизиными, и брату лучше в этом заведении, нежели в Красноярске, а может быть, перемена места произведет некоторую пользу в его расстроенном положении.

*(О конфликте А.Н. Сутгофа с матерью, связанном с женитьбой, см. I его письмо к П.Н. Свистунову от 23 сентября 1839 г. (Летописи Гос. лит. музея. М., 1938. Кн. III. С. 310-311).)

**(В.К. Кюхельбекер в сентябре 1839 г. был переведен из Баргузина в Акшинскую крепость, но выехал из Баргузина только в декабре 1839 г.)

Опоздал я сегодня беседой с тобой - надеюсь, что ты простишь нескладицу больного человека. Не хочется откладывать на неделю отправление. Будущий раз поговорю побольше. Говори мне о Горбачевском, от него нет ни строки: правда, и сам виноват, к нему не писал. Трудно, любезный Евгений, ко всем писать, а хочется про всех слышать. Спрашивай меня, когда замечаешь неполноту в письме. От Розена еще не имею ответа. Писал к нему по приезде сюда. Крепко обнимаю тебя. Пиши ко мне; что ты скажешь на мое письмо от 1 декабря? Басаргин дружески жмет тебе руку. Добрый друг - прощай. Надобно еще писать к Annette.

Твой И. Пущин.

35. Е.А. Энгельгардту

Туринск, 25 генваря 1840 г.

Вы имеете полное право, почтенный друг Егор Антонович, быть недовольным мною: нужна испытанная ваша доброта, чтобы простить мне с лишком трехмесячное мое молчание; до сих пор не благодарил вас за письмо ваше на лицейском листке*, которое меня встретило в Тобольске. Взглянуть на эти знакомые места, вспомнить все, что так живо во мне, было истинное наслаждение. Часто я всматриваюсь в милый рисунок и мысленно беседую с вами и с теми, которые делили со мной впечатления молодости. Спасибо вам, от души спасибо за счастливую мысль навестить меня этою неожиданностию. Я перелетел к тому счастливому времени, когда начал питать к вам благодарное чувство,- оно навсегда останется моим утешением.

*(Письмо на лицейском листке - с виньеткой - видом царского Села и здания Лицея.)

Вы давно уже знаете, что я худо начал мое новоселье в Туринске. Все это время нездоров самым неприятным образом; по-видимому, все в порядке, но почти беспрерывно испытываю такое волнение и биение сердца, которые мешают и думать и заняться, как должно. Мною овладела какая-то мрачность; я ужасно не люблю этого состояния, тем более что оно совершенно мне несвойственно и набрасывает неприятную тень на все окружающие предметы. До сих пор умел находить во всех положениях жизни и для себя, и для других веселую мысль,- теперь как-то эта способность исчезла; надеюсь, что это временный туман, он должен рассеяться, иначе тоска. Вот причина, почему так долго не говорил с вами. Трудно еще откладывать, хотя чувствую, что не могу представиться к вам в том виде, в котором вы привыкли видеть вашего Jeannot. Время даст мне возможность исправить то, что от меня зависит,- вы не поскучаете несвязными моими словами.

Новая моя жизнь на поселении не представляет покамест ничего занимательного. Сначала я был озабочен глупыми хлопотами о хозяйстве, в котором ничего не понимаю. Кочевал по разным квартирам, более или менее неудобным, пока наконец бросил якорь в доме товарища Ивашева, где живу уже неделю en pension. Это существование служит нам взаимным утешением - мы живем больше в своем кругу,- город мне знаком по прогулкам, вообще довольно однообразным. Хожу всякий день для движения - в полчаса обойден весь город. Весна оживит окрестности, которые два дня после моего приезда покрылись снегом, и теперь пред глазами белая равнина, отпечаток Тобольской губернии. Здесь с трудом найдешь что-нибудь похожее на великолепную природу Восточной Сибири: я к ней больше привык, там я был довольнее собой - там многие из друзей остались, разлука с ними тяжела, с трудом привыкаю к этой мысли. Впрочем, оставим эту струну - она издает слишком мрачный звук. Поговорим о другом.

11-го ноября вы не заметили меня, почтенный друг, в кругу ваших посетителей, собравшихся на годовщину семейного, неизменно счастливого вашего существования: я радостно приветствовал вас и добрую Марью Яковлевну.<...>

Скажите мой дружеский привет нашим друзьям Лицея - я недавно получил доброе письмецо от Вольховского, который чудесно действует в Каменке: они поселились там доброй семьей. Бывший предводитель* часто наделяет меня иероглифами, которые я всегда с удовольствием разбираю. Пишите ко мне, когда "Земледельческая газета" даст вам досужую минуту. Не нужно вам говорить, что мне необходимо иногда слышать ваш голос; вы это знаете и, верно, по возможности будете доставлять мне это утешение. Не перечитываю письма моего, боясь бросить его в печь. Вы снисходительно прочтете его и побраните за пустоту в голове: не обвиняйте только сердца, оно то же в верном вам друге.

*(Бывший предводитель - И.В. Малиновский, бывший до 1839 г. изюмским уездным предводителем дворянства.)

И. Пущин.

37. П.Н. Свистунову

<Туринск>, 25 февраля 1840 г.

Вчера прочел письмо ваше к Ивану Александровичу*: с удовольствием пользуюсь случаем сказать вам, Петр Николаевич, несколько слов признательных в ответ на то, что ко мне относится. Не требуйте от меня изъяснений, но будьте уверены, что свидание наше в Тобольске навсегда оставило во мне приятное воспоминание. Сохраните то же впечатление, и мы тогда будем хорошо понимать друг друга,- это главное в наших товарищеских сношениях, которые должны быть определены настоящим образом. Я видел вас с парома на последнем перевозе, как вы подъезжали к станции, и не имел никакой возможности еще раз обнять вас на разлуку. Проводник мой - настоящий альгвазил**, поклонник г-на губернатора, надоел мне ужасно. Мне еще теперь жаль, что вы так хлопотали догнать меня и заботились о пирогах, до которых мне никакой не было нужды.

*(Анненкову.)

**(судебный чиновник, жандарм (исп.).)

Прискорбно слышать, что вы нездоровы,- в утешение могу только сказать, что я сам с приезда сюда никак не могу войти в прежнюю свою колею: ужасное волнение при прежнем моем биении сердца не дает мне покоя; я мрачен, как никогда не бывал, несносен и себе и другим. Пускал из руки кровь, ставил пиявки, но пользы большой еще не вижу. Заняться ничем не могу настоящим образом, и вообще тоскливо проходит время.

Туринск ничего не представляет занимательного для меня, ни с кем не знаком, хотя были приглашения. Кочевал на двух квартирах, теперь переселился en pension к Ивашеву в исполнение давнего приглашения доброй Камиллы Петровны, которая, видя хлопоты холостого моего, глупого хозяйства, непременно хотела меня от них избавить. Грустно, что она нас покинула; ее кончина, как вы можете себе представить, сильно поразила нас - до сих пор не могу привыкнуть к этой мысли: воспоминание об ней на каждом шагу; оно еще более набрасывает мрачную тень на все предметы, которые здесь и без того не слишком веселы.

Вообще я недоволен переходом в Западную Сибирь, не имел права отказать родным в желании поселить меня поближе, но под Иркутском мне было бы лучше. Город наш в совершенной глуши имеет и какой-то свой отпечаток безжизненности. Я всякий день брожу по пустым улицам, где иногда не встретишь человеческого лица. Женский пол здесь обижен природой, все необыкновенно уродливы.

Извините меня, что я не уведомил вас в свое время о получении Тьера, - мне совестно было Тулинова заставить писать и казалось, не знаю почему, что вы должны быть уверены в исправной доставке книг*. Пожалуйста, поделитесь с нами, если у вас есть что-нибудь новое, любопытное. Пришлите продолжение "Debats" - они долго здесь гостили, и Ив<ан> Ал<ександрович> еще не прочел их - нет причины, чтоб он когда-нибудь кончил. Неимоверная медленность. Если нет случая, адресуйте с почтой Тулинову чрез вашего Демина. Мы все вам будем благодарны за книги - у нас бедность. Выписываем только "Петербургскую газету", "Сын отечества" и "Современник". Ивашеву присылают "Revue Etrangere" и обещают еще что-то. С этим чтением недалеко уедешь.

*(Яков Петрович Тулинов, ялуторовский "союзник" декабристов. Тьер - "История французской революции" французского историка А. Тьера (см. об этом письмо 48 - к И.Д. Якушкину от 11 июля 1840 г.).)

Переписка моя плохо идет - по болезненной пустоте моей головы. Не знаю, когда придет она в порядок,- я уже в Тобольске нехорошо себя чувствовал. Ожидаю весны,- может быть, воздух излечит меня, теперь никуда не гожусь. Дайте мне скорей пример к выздоровлению, я постараюсь вам подражать. Жаль, что я не попал в Ялуторовск, - там, должно быть, живее. К Якушкину иногда пишу - губернатор ко мне придирается, видно, за то, что глупо с нами поступил в Тобольске,- это иногда бывает.

Когда-нибудь я вам расскажу забавный случай по случаю слова рыба (название нашей карты с Якушкиным), которое было в моем письме, - рыбу мою требовали в Тобольск и вместе с нею возвратили мне письмо мое к Якушкину с замечанием не употреблять двусмысленных выражений, наводящих сомнение своею таинственностию, в письмах, если хочу, чтоб они доходили по адресам.

Все эти подробности я сообщил сестре, пусть канцелярия читает и бесится губернатор. Я рассказал это в виде шутки, и довольно удачно. Кажется, он надеялся открыть какую-нибудь важную тайну - а ларчик просто открывался.

Прощайте, Петр Николаевич, обнимаю вас дружески. Поздравляю с новым неожиданным гостем*, на этот раз не завидую вам. Если что узнаете об наших от Ив<ана> Сем<еновича>, расскажите: мысленно часто переношусь на восток. Имел известия от Волконских и Юшневских - вы больше теперь знаете. Я давно порадовался за Сутгофа - это Ребиндер устроил, объяснив матери обстоятельства, как они были.

*(Декабрист И.С. Повало-Швейковский, переведенным по указу 10 июля 1839 г. в Курган, прибыл туда в начале 1840 г.)

Вряд ли Вадковский сюда будет - по письму Волконского от 14 генваря видно, что он остается в Кузьмихе, а до обзаведения позволено прожить в Иркутске*. Артамон переведен в Малую Разводную и также по болезни в Иркутске. Впрочем, вы все это расспросите у приезжего. Не ищите в этих несвязных строках ни слога, ни мыслей. Поздно, спешу и сам не знаю, что говорю. - Анненков вам больше говорит. Вы, верно, знаете, что Мих<аил> Александрович ожидает перевода на Кавказ; он мне секретно писал об этом**. Горесть брата, потерявшего сына, побудила его искать случая увидеться с ним***.

*(Пущин не совсем понял письмо Волконского: тот сообщал, что до устройства в Кузьмихе разрешили жить в Иркутске Юшневским; Вадковскому (назначенному на поселение в село Манзурка Иркутской губ.) также разрешили "по болезненному состоянию" временно остаться в Иркутске (см. письмо Волконского к Пущину от 14 января 1840 г. - Записки ОРГБЛ. М., 1961. Вып. 24. С. 359).)

**(Письмо М.А. Фонвизина к генерал-губернатору Западной Сибири П.Д. Горчакову от 14 декабря 1839 г. с просьбой определить его рядовым в Отдельный Кавказский корпус (см.: Фонвизин, т. 1, с. 169, 414). В просьбе было отказано, несмотря на поддержку ее Горчаковым. Формальным основанием для отказа послужил возраст (в справке было указано, что ему 56 лет, тогда как в действительности ему исполнился 51 год).)

***(Саша Фонвизин, сын И.А. Фонвизина, умер пятнадцати лет (29 ноября 1839 г.). М.А. Фонвизин писал, сообщая об этом Пущину: "Положение брата так меня тронуло, что в душе моей возродилось непреодолимое желание с ним увидеться, и, чтобы этого достигнуть, я решился просить князя Горчакова, отправляющегося в Петербург, выхлопотать мне перевод на Кавказ - он взялся за это" (Фонвизин, т. 1. с. 170-171).)

Мы часто здесь бываем вместе - это единственное мое общество, которое умножается еще тремя поляками, довольно скучными и пустыми людьми. Поклонитесь Фохту, когда он перестанет на вас дуться. Кончились страдания бедного нашего Краснокутского - я думаю, он решился умереть, чтоб избавиться от попечения Ивана Федоровича*.

*(С.Г. Краснокутский скончался в Красноярске 3 февраля 1840 г. Иван Федорович - Фохт, который занимался в Сибири врачебной деятельностью, мог давать Краснокутскому советы из Кургана, где был на поселении.)

Верный ваш И. Пущин.

39. М.А. Фонвизину

<Туринск>, 13 марта 1840 г.

В двух словах скажу вам, почтенный Михаил Александрович, что три дня тому назад получил добрейшее письмо ваше с рукописью. От души благодарю вас за доверенность, с которою вы вверяете полезный ваш труд*. Тут же нашел я, открыв письмо из Иркутска, и записочку доброго нашего Павла Сергеевича. Радуюсь вашему соединению. <...>

*(Письмо Фонвизина, сопровождавшее отосланную им Пущину рукопись, не сохранилось. Скорее всего речь идет о записке Фонвизина "О крепостном состоянии земледельцев в России". 14 апреля 1842 г. Фонвизин писал Пущину: "Написав письмо и думая о действиях Киселева, мне пришло на мысль: не послать ли ему при письме, подписанном каким-нибудь выдуманным именем, предположение, которое я вам когда-то сообщил?" (Фонвизин, т. 1, с. 243). Об этой записке см.: там же, т. 2, с. 29-33.)

Я думаю, что вы не попадете на Кавказ, если не будете сами просить, - кажется, это необходимое условие.

Не постигаю, каким образом все наши в Минусинске вздумали вдруг решиться на такую меру*. Это для меня странно, знаю только, что Беляевых сестры давно уговаривают надеть суму.

*(В Минусинске на поселении находились декабристы А.П. и П.П. Беляевы, И.В. Киреев, А.А. и Н.А. Крюковы, Н.О. Мозгалевский, А.Ф. Фролов. Все они, кроме Мозгалевского, просили перевести их на Кавказ. Перевод разрешен был только братьям Беляевым, выехавшим из Минусинска в марте 1840 г.)

Пользуюсь случаем доставить вам то, что вы желали получить от меня*. Кажется, случай верный, а другого не скоро дождешься в нашем захолустье.

*(То, что вы желали получить от меня - списки сочинений М.С. Лунина. В декабре 1839 г. Фонвизин в письме к Пущину, отправленном с оказией, просил его: "Не забудьте прислать мне список с филиппик М.С. Лунина" (Фонвизин, т. 1, с. 172). Пущин прислал "письменную тетрадку", как сказано далее в письме. Она сохранилась в архиве Фонвизиных и содержит списки рукою Пущина 21-го и 22-го письма из "Писем из Сибири" и "Взгляда на русское тайное общество с 1816 до 1826 года" (ГБЛ, ф. 319, карт. 5, ед. хр. 20).)

Сообщенные вами новости оживили наше здешнее неведение о всем, что делается на белом свете,- только не думаю, чтобы Чернышева послали в Лондон, я туда давно назначаю Ал. Орлова, знаменитого дипломата новейших времен. Назначение Бибикова вероятно, если Канкрин ослеп совершенно*.

*(Слух о назначении нового министра, дошедший до Фонвизина, не подтвердился. Е.Ф. Канкрин оставался министром финансов до 1844 г., его преемником стал Ф.П. Вронченко. Послом в Лондон вместо К. . Поццо ди Борго был назначен в 1840 г. Ф.И. Брунов.)

Рад услышать, что желание Ивановского исполнилось, а еще более рад, что Данзас верен старой дружбе*. Эти опыты не всегда удаются.

*(А.А. Ивановский в 1840 г. был назначен мануфактур-корреспондентом в Псков. Это объясняет знакомство его с семьями Набоковых и Пущиных. Возможно, что к его назначению имел какое-то отношение Б.К. Данзас, сохранявший дружеские связи с сестрами Пущина.)

Не прощаю К<аролину> Карл<овну>, что она вас не навестила. Можно бы, кажется, проехать несколько верст лишних в память Петровского союза.

Предполагаемое упорство в мнениях Вадковского может быть для него к лучшему - в Иркутске ему жизнь предстоит приятнее, но этот способ отказывать меня удивляет, почему он упорствует больше другого. Я думаю, они сами не знают?

Вы, верно, слышали, что мне из Тобольска возвращено было одно письмо мое к Якушкину, после разысканий о рыбе. Мою карту, которую мы так всегда прежде называли, туда возили и нашли, что выражения двусмысленны и таинственны. Я все это в шутках описал сестре. Кажется, на меня сердится Горчаков, впрочем, это его дело. <...>

Волнение мое не прекращается - вожусь с пиявками и порошками,- все надоело ужасно, сделался совершенный хроник.

Дружески приветствую Наталью Дмитриевну. Все наши вам кланяются.

Пушкину Ивашев скоро пошлет копию с образа Спасителя, о котором давно П<авел> С<ергеевич> просил его. Она готова, но Ивашев медлен больше, нежели прежде. Скоро Пушкин должен получить от Юшневских остальную сумму? Душевно рад, что Якубовича дела поправились и что он действует не как простой потребитель.

Прощайте... В знак получения письменной тетрадки скажите, что Барятинский занимается по-прежнему греческим языком*. Я не сомневаюсь в верности доставления, но все-таки хочется иметь убеждение, что дошло. Будьте все здоровы и вспоминайте иногда искренно вас любящего и уважающего И. П.

*(В письме от 19 марта 1840 г. Фонвизин сообщал Пущину о занятиях Барятинского греческим языком, подтверждая, таким образом, получение сочинений Лунина (Фонвизин, т. 1, с. 175).)

Пушкин простит, что я к нему особенно не пишу, - он знает меня хорошо и не взыщет с хворого бестолкового человека. <...>