43. И.Д. Якушкину

28 мая 1840 г., Туринск

<...> Странно, что мне иногда кажется, что в Ялуторовске у вас я бы лучше начал свою поселенческую жизнь. Отчего такая уверенность? - право, не знаю. Здесь и Басаргин, и Ивашев как нельзя больше показывают мне дружбы, но мне это как-то не в коня корм. Скоро должен получить ответ от сестры, не знаю, допустят ли возвратиться на берега Ангары? По крайней мере надобно надеяться, что не откажут съездить в Тобольск. Авось тамошний доктор что-нибудь полезное мне сделает - особенно мне не нравится нынешняя моя привычка задумываться, прежде этой беды не знавал. Вероятно, тут физические причины, которых действие так сильно на расположение души, что я не могу от них отделаться. Ужасно редко удается быть, как прежде, веселым для себя и для других.

Вы напрасно думаете, что мое присутствие сколько-нибудь облегчает существование Ивашева. <...> Для меня, собственно, они делают большое одолжение, что хлопочут за меня и приняли в свою артель. Эта мысль принадлежит покойной Камилле Петровне, она первая пригласила меня к себе на хлебы. Ужасно недостает ее для всех нас здесь - судьбе было угодно переселить ее в лучший мир. Анненковых видаю иногда,- они живут гораздо тише, нежели в Петровском, никаких индейских историй нет; но вообще все это ужасная проза.

Басаргин больше всех хлопочет и устраивает свои дела. Женитьба его гораздо удачнее Сутгофа. Он доволен своим существованием - это главное его достоинство.

<...> Не удивляюсь перемене фронта в Беляевых - это почти общая участь энтузиастов, как они: никогда нет благоразумной середины с похвальными порывами. На Петра я мало и прежде надеялся, досадно за Александра. Не худо, что вы им отпели проповедь*, - авось за Уралом будут сколько-нибудь пристойными представителями распадающейся нашей лавочки. Вообразите, что Киреев потому спешит на Кавказ, что туда отправились Беляевы. Кажется, это не из последних нервических припадков. Не могу представить себе Александра Крюкова с чашечкой - туда же стремящегося. Все это тоска.

*(Письма И.Д. Якушкина к братьям Беляевым неизвестны.)

<...> В Урике я с Ф<ердинандом> Б<огдановичем> много толковал про вас - от него и Кар олины Карловны получал конфиденции. Как-то у них идет дело с Жозефиной Адамовной, молодой супругой Александра? Много от нее ожидать нельзя для Нонушки. Она недурна собой, но довольно проста и, кажется, никогда наставницей не может быть.

Наш разъезд из тюрьмы в финансовом отношении был необыкновенно удачен: все нуждавшиеся в пособии получили по 1150 p. каждый. Знакомый вам казначей* удачно все устроил: все ахали, соберутся ли долги? Все было собрано к развязке, все получили наличными деньгами сполна, и сверх того осталось 2800 р., которые я отдал Сутгофу и Юшневскому на подъем, с тем чтобы они их выслали тем, которые из других разрядов не получили того, что наши ветераны. Недавно получил известие, что и это исполнено.<...>

*(Речь идет об И.И. Пущине, который в Петровском заводе впоследствии возглавлял декабристскую "артель".)

Свои дела устроил благодаря добрым родным, которые прислали маленький мильон на расплату вечно существующих долгов. <...>

Вы узнаете меня, если вам скажу, что по-прежнему хлопочу о журналах,- по моему настоянию мы составили компанию и получаем теперь кой-какие и политические и литературные листки. Особенно благодарен Свистунову за "Debats". Он прислал нам последние шесть месяцев прошлого года. Вы смеетесь моей страсти к газетам и, верно, думаете, что мне все равно, как, бывало, прежде говаривали. Кто вам рассказывает политические новости? Получают ли у вас газеты и журналы? <...> Книгами мы не богаты - перечитываю старые; вообще мало занимаюсь, голова пуста. Нужно сильное потрясение, душа жаждет ощущений, все окружающее не пополняет ее, раздаются в ней элегические аккорды.

<...> Горбачевский в Петровском существует хорошо, завел лошадей и возит руду и пр.*. Ипполит Завалишин там женился <...>. Соловьев и Мозалевский 26 марта должны были выезжать - не знаю еще, где поселенье. Им оставлено было денег больше по расчету того, чтобы они получили казенного содержания на поселении. Горестно только, что они плохо там свои дела устроили: все истребили. Я это знаю по письму Спиридова - тайному**, у меня с разными точками изредка прямые сношения: дорогой я это устроил через некоторые лица.

*(И.И. Горбачевский, единственный из декабристов оставшийся до конца жизни (1869) в Петровском заводе, перепробовал там различные занятия. В 1850-х годах у него была мельница; кроме того, он выполнял "комиссионные поручения" управляющего золотыми приисками И.Ф. Буттоца (см. воспоминания В.А. Обручева и П.И. Першина-Караксарского. - В кн.: "В потомках ваше племя оживет". Иркутск, 1986. С. 123-127, 145-148).)

**(Судя по этому письму, у Пущина были неофициальные возможности для переписки с Красноярском.)

Бедный Борисов в плохих - Андрей бушует, и уже раз его привозили в Верхнеудинск, чтобы оставить в больнице, но Петр опять выпросил и теперь сам со всеми прекратил сношения, ни к кому не пишет; я боюсь, чтобы это положение не подействовало и на него, чтобы он не пустил себе пули в лоб.

Андреевич в больнице под надзором; сначала пускали ходить, но он всякий день покупал мильон товаров и не платил денег. Должны были поставить сторожа. <...> Первое слово Якова Максимовича в Удинске было, что мы его обокрали и разорили. Кажется, невозвратно потерян. <...>

Верная моя Annette строит надежды на свадьбу наследника*, писала ко мне об этом с Гаюсом, моим родственником, который проехал в Омск по особым поручениям к Горчакову; сутки прожил у меня. Спасибо, что завернул: мы с ним наговорились досыта, но все мало - только раздражило это минутное свидание с человеком, который всех моих видел и в Паричах был у Михайлы. <...>

*(Свадьба наследника престола вел. кн. Александра Николаевича состоялась 16 апреля 1841 г. Надежды декабристов и их родных на амнистию в связи с ней не оправдались. Амнистированы были только некоторые ссыльные поляки.)

Я думаю, что наши близкие ожидают чего-нибудь от этого торжества, но мне кажется, ничего не может быть, хотя по всем правилам следовало бы, в подражание Европе, сделать амнистию. У нас этого слова не понимают. Как вы думаете, что тут выкинет наш приятель? Угадать его мудрено. Н<иколай> П<авлович> как медведь, нелегко сказать, что он думает.

Как вам понравилась причина отказа Мих<аилу> Александровичу? Если б не он сам мне написал, я бы не поверил*. Я почти предсказывал Фонвизину, что его не пустят, если он сам не напишет форменного письма со всеми условленными фразами; я видел образчик этого у С<ергея> Г<ригорьевича> , которому Александр Раевский его прислал. Ужасно на это решиться. <...>

*(О причине отказа Фонвизину в переводе на Кавказ см. прим. 5 к письму 37.)

Верный ваш И. П.

Вы, верно, знаете, что Семенов наконец асессор и начальник отделения с 3500 р. жалованья. Чижов также произведен в прапорщики и правит должность старшего адъютанта в штабе. Мне все это пишет мой племянник Гаюс из Омска. Он добрый малый, с участием сообщает все, что может быть для меня занимательно.

Семенов сам не пишет, надеется, что ему теперь разрешат свободную переписку. Вообразите, что в здешней почтовой экспедиции до сих пор предписание - не принимать на его имя писем; я хотел через тещу Басаргина к нему написать - ей сказали, что письмо пойдет к Талызину. Городничий в месячных отчетах его аттестует, как тогда, когда он здесь находился, потому что не было предписания не упоминать о человеке, служащем в Омске. Каков Водяников и каковы те, которые читают такого рода отчеты о государственных людях?

45. М.А. Фонвизину

14 июня 1840 г., Туринск

Сегодня писал к князю* и просил его позволить мне ехать в Тобольск для лечения - нетерпеливо жду ответа в надежде, что мне не откажут в этой поездке. До того времени, если не сделается мне заметно хуже, думаю подождать с порошками, присланными Павлом Сергеевичем. Если же почему-нибудь замедлится мое отправление, начну и здесь глотать digitalis, хотя я не большой охотник до заочного лечения, особенно в такого рода припадках, которым теперь я так часто подвергаюсь.

*(К генерал-губернатору Западной Сибири П.Д. Горчакову. Письмо разминулось с письмом Фонвизина к Пущину от 17 июня, где было передано распоряжение Горчакова обратиться за разрешением приехать в Тобольск к председателю губернского правления Н.П. Соловьеву. Разрешение Пущину было дано.)

Как вы поживаете, почтенный Михаил Александрович? Давно нет от вас известия. Надеюсь, что вы и добрая Наталья Дмитриевна здоровы и сколько возможно пользуетесь приятностями короткого сибирского лета. У нас теперь жаркое время, большею частью дождливое; однако это не мешает мне по вечерам в прохладные часы ходить по окрестностям нашего городка. Движение на чистом воздухе несколько успокаивает мое волнение.

Днем большей частию дома чем-нибудь занят: нахожу развлечение в детях Ивашева; Машенька премиленькая девочка, очень умна и меня занимает. Меньшая ее сестричка Верочка преуморительная пышка, не говорит еще, не ходит, но жестами и ползком все выражает и всюду пробирается. Часто навещает мое уединение, мы с ней в большой дружбе. Петруша больной мальчик, вот уже три года ему, не может двигаться, в сильной степени английская болезнь. Жаль его, бедного, а помочь нечем здесь; делают все, что можно, пользы большой нет. Авось с годами укрепятся его силы, пока будет владеть ногами. Странно, что на лицо он чрезвычайно свеж, чего я обыкновенно не замечал в детях, подверженных этой болезни. Марья Петровна занимается огородом и цветами - большая до них охотница и знает хорошо это дело.

Извините меня пред добрым Пушкиным, что я сегодня не пишу к нему особо: он уверен, что я вполне чувствую и ценю его дружеское участие, не будет на меня сердиться, что я по вторичному его настоянию не начинаю еще предполагаемого курса лечения.

Авось мы свидимся, почтенный Михаил Александрович, душевно желал бы иметь это удовольствие и найти у вас в Тобольске здоровье, которого утрата сильно преследует меня здесь.

На случай приезда моего вы потрудитесь приискать мне квартирку в вашем соседстве; я не хочу и не смею вас беспокоить моим постоянным присутствием. Это значило бы злоупотреблять вашей добротой; у Пушкина также не думаю поместиться: верно, у них и без меня довольно тесно. Вы прежде меня узнаете, будет ли мне дано позволение ехать, и тогда приищите мне уголок; я неприхотлив, как вам известно, лишь бы найти добрых, тихих хозяев, что, впрочем, не всегда легко.

Последние известия из Иркутска у меня от 3 мая: М<ария> Н<иколаевна> мне пишет обо всем, рассказывает о посещении в Оёк, в именины Лизы была у них с детьми и хвалит новый дом Трубецких, который на этот раз, как видно из ее описания, не соображен по теории Ноева ковчега*. Все там здоровы и проводят время часто вместе.

*(Якушкин сообщал Пущину 15 декабря 1839 г. о Трубецких: "<...> они пока всей семьей живут в одной избе в Оёке" (Якушкин, с. 263).)

Прощайте, добрый Михаил Александрович, дружески приветствуйте от меня Наталью Дмитриевну. Крепко обнимаю вас мысленно в надежде скоро лично это сделать.

Пожмите руку Пушкину и поклонитесь Барятинскому. Все наши посылают вам и Наталье Дмитриевне поклоны.

Искренно преданный вам И. Пущин.

Скажите П<авлу> С<ергеевичу>, что я не намерен более путешествовать в известном вам фаэтоне - найду что-нибудь поспокойнее для моей преждевременной старости.

47. Е.И. Трубецкой

28 июня 1840 г., <Туринск>

Две недели, как получил, добрая Катерина Ивановна, прямое письмо ваше от 25-го мая с листками из Етанцы. Тотчас не благодарил вас за доброе ваше дружеское участие, ожидая от сестры ответа на мое намерение перебраться к вам как будто восвояси. Последняя почта привезла мне ожидаемое письмо. Увы! кажется, не быть мне у вас. Сестра находит это невозможным: видно, надобно просить самого Никса* и она не решается; между тем по словам ее заметно, что она просит меня повременить в каких-то надеждах на свадьбу, - они все там с ума сошли на этом пункте, от которого, признаюсь, я ничего не ожидаю**. Хотя и немудрено, чтобы сделали что-нибудь.

Вот каким образом мне теперь невозможно настаивать, особенно узнавши, что Оболенский писал в мае об Туринске. Я с прошедшей почтой сказал сестре, чтобы она там на этот счет хлопотала у Дубельта. Если же узнаю, что Евгения мне не дадут, то непременно буду пробовать опять к вам добраться,- покамест нет возможности думать об этом соединении, и, пожалуйста, не говорите мне о приятном для меня свидании с вами и с вашими соседями. Эта мысль преследует меня больше, нежели бы должно: благоразумие велит помириться с разлукой, которая для меня тяжела с первой минуты.

*(Самого Никса - т. е. самого царя.)

**(О надеждах на свадьбу наследника см. прим. 5 к письму 43.)

Листки Оболенского необыкновенно взволновали меня - согласен с Сергеем Петровичем, что непременно должно вытащить его из Етанцы: видно, он болен, как и я. Мало имею надежды, чтоб сюда перевели, но по крайней мере вы успеете в случае отказа перевести его к себе. Денежные дела меня не беспокоят, они устроятся, как все, что деньгами можно кончить, но существование его там в одиночестве так не должно продолжаться; я многих выражений истинно не понимаю - он в каком-то волнении, похожем на то, что я ощущаю при биении моего сердца. <...>

Признаюсь, вызывая его сюда, я не об одном себе думаю, он угадал истинное основание моего желания. Давно уже по его письмам видел, что он не на месте и что вы и Марья Николаевна преследуете его и гоните сюда. Первое мое приглашение было написано 1-го декабря, также вдруг за полчаса до отсылки писем к городничему. Что из всего этого выйдет, право, не знаю.

Через месяц я буду в Тобольске, просил г<енерал>-г<убернатора> позволить мне туда переехать на время для излечения болезни. Ф<он>в<изин> уведомил меня, что не будет отказа, и ужасно приглашает побывать у них,- я с удовольствием туда отправлюсь, может быть, Дьяков, тамошний хваленый доктор, что-нибудь хорошего со мной сделает, во всяком случае, будет маленькое развлечение от туринской хандры, которая как-то поселилась во мне с здешним воздухом и делает меня равнодушным ко всем прелестям города. Впрочем, с наступлением лета мне несколько лучше: ванны и холодная вода, которую пью без пощады, несколько убавляют внутреннее мое трепетание.

Не с кем мне здесь ходить, как бы хотелось,- все женатые как-то заленились, parties de plaisir* не существуют. Старушка Марья Петровна, бывшая моя невеста, слишком молода для больших прогулок, она утомляется довольно около своих капустных грядок; иногда помогаю ей в поливке по старой памяти, как бывало в артельном огороде. Парники ее с дынями и арбузами, но как-то она плохо действует по старой школе. Я умею только критиковать, а научить не в состоянии.

*(увеселительные прогулки (фр.).)

Annette советует мне перепроситься в Ялуторовск, но я еще не решаюсь в ожидании Оболенского и по некоторой привычке, которую ко мне сделали в семье Ивашева. Без меня у них будет очень пусто - они неохотно меня отпускают в Тобольск, хотя мне кажется, что я очень плохой нынче собеседник. В Ялуторовске мне было бы лучше, с Якушкиным мы бы спорили и мирились. Там и климат лучше, а особенно соблазнительно, что возле самого города есть роща, между тем как здесь далеко ходить до тени дерева. <...>

Об Нарышкиных имею известие от брата Петра из Прочного Окопа, - Нарышкин чуть было не задушил его, услышав знакомый ему мой голос. Родственно они приняли моего Петра, который на год отправился по собственному желанию в экспедицию. Теперь они все в горах. Талызин уехал в Петербург и, кажется, не воротится, я этому очень рад. При нем я бы не поехал по приглашению Фонвизина*.

*(О гражданском губернаторе Тобольска И.Д. Талызине Фонвизин писал Якушкину 12 июля 1840 г.: "Он один из тех людей, которые мягко стелят, да жестко спать" (Фонвизин, т. 1, с. 180).)

Верно, вы от Ивана Сергеевича слышали историю о рыбе, то есть о географической карте, которую мы с Якушкиным чертили в Петровском. За это на меня гонение от губернатора,- вероятно, Якушкин рассказал Персину это важное событие. Мне жаль, что Персии не видал моих родных и не заехал сюда. Поблагодарите его за записочку, из Тобольска мне ее переслали вместе с другими письмами, привезенными Львовым, который всем обещал сюда заехать и не показал носа; разве на обратном пути будет.

<...> Официальные мои письма все, кажется, к вам ходят через Петербург - с будущей почтой буду отвечать Сергею Григорьевичу, на днях получил его листок от 25-го числа - он в один день с вами писал, только другой дорогой. Ваших милых деток часто вспоминаю. Марья Николаевна говорит, что Зиночка в большой дружбе с Нелинькой; воображаю их вместе, воображаю всех вас в семейном вашем кругу, только не умею себе представить новой сцены.

<...> Читали ли вы "Les memoires" d'Andryane*; если нет, скажите - я вам перешлю, все с удовольствием прочтут эту замечательную книгу**.

*("Мемуары" Андриана (фр.).)

**(См. прим. 5 к письму 41.)

Сегодня прощайте, добрая Катерина Ивановна, может быть, завтра еще...

49. Е.А. Энгельгардту

19 июля 1840 г., Туринск

На прошедшей неделе не удалось мне, почтенный и добрый друг мой Егор Антонович, поблагодарить вас за ваше мартовское письмо, которое долго странствовало; через Иркутск наконец оно дошло до меня, и я насладился вашей беседой; рано или поздно она всегда для меня истинное утешение. Спасибо вам за дружеские ваши советы - исполнением постараюсь доказать, что я умею ценить ваше доброе ко мне участие. Мне очень жаль, что не прежде получил ваши листки,- теперь я отправляюсь в Тобольск, куда просился съездить для советов с медиком, и вряд ли буду иметь возможность исполнить ваше желание насчет описания Туринска. Не обещаю; но если из собранных некоторых сведений и из того, что Басаргин мне обещает туда переслать, выйдет нечто путное и достойное вашего внимания, то непременно доставлю вам все ценное, и вы тогда увидите, годно ли оно для вашей газеты.

Я не писатель и очень строг в этом отношении, особенно к самому себе. Надобно говорить дельно или ничего не говорить - и самый предмет должен быть некоторой особенной занимательности. Не совсем уверен, чтобы Туринск этим отличался: в свое время вы сами будете об этом судить.

Пожалуйста, присылайте мне что-нибудь дельное, любопытное для перевода; с уверенностию, что этот труд может быть полезен, я охотно примусь за него. Желал бы очень чем-нибудь содействовать лицейскому вашему предприятию* - денежных способов не имею, работать рад, если есть цель эту работу упрочить, без этой мысли нейдет на лад. Вы справедливо говорите, что у меня нет определенного занятия,- помогите мне в этом случае, и, без сомнения, урочное дело будет иметь полезное влияние и на здоровье вместе с гидропатией, которая давно уже в действии. Я сам с давних пор признаю целебность чистой холодной воды - теперь усилил приемы и наружно и употребляю ежедневно. <...>

*(Энгельгардт собирал денежные средства для помощи сиротам - детям лицеистов. Пущин прислал ему 100 рублей (см.: Штрайх, 1956, с. 405). Энгельгардт предлагал также переводить и издавать для этой цели какие-либо книги.)

И. Пущин.