62. А.П. Барятинскому

<Туринск>, 13 марта <1841 г.>

Спасибо тебе, любезный Александр Петрович, за твое письмо: несколько слов тебе скажу в ответ. Ты меня извинишь, с этой почтой отправляю мильон писем.

Очень рад, что твои финансовые дела пришли в порядок. Желаю, чтобы вперед не нужно было тебе писать в разные стороны о деньгах. Должно быть, неприятно распространяться об этом предмете. Напиши несколько строк Семенову и скажи ему общую нашу признательность за пятьсот рублей, которые ему теперь уже возвращены.

Я имел известие из Иркутска. Меня туда ожидают, и я сижу теперь в Туринске и по совести не могу выехать, пока детям Ивашева не позволят переехать Урал.

Волконский преуморительно говорит о всех наших, - между прочим, о Горбачевском, что он завел мыльный завод, положил на него все полученное по наследству от брата и что, кажется, выйдут мыльные пузыри. Мыла нет ни куска, а все гуща - ведь не хлебать мыло, а в руки взять нечего. Сквозь пальцы все проходит, как прошли и деньги.

Мы с тобой и без завода пропускаем их. Нам это понятно, но странно, что С<ергей> Г<ригорьевич> удивляется искусству Горбачевского. Я, напротив, уверен, что Горбачевский чудесно устраивает свои дела, а Волконский из зависти над ним трунит. Завод должен отлично идти, потому что он заведен по моему совету, а советовать я мастер, как ты видишь из начала этого листка.

Францов тебе скажет, как мы здесь живем, - он всех видел. Мы его приняли как верного союзника, испытанного в усердии и ревности*.

*(Д.И. Францев - советник тобольского губернского правления. Он познакомился и сблизился с декабристами еще во время своей службы в Красноярске; оказывал им разнообразное содействие.)

Между тем прощай - обнимаю тебя.

Истинно преданный тебе И. П.

64. И.Д. Якушкину

4 апреля 1841 г., Туринск

Спасибо вам, добрый друг Иван Дмитриевич, что вы уделяете мне минуту рассчитанного вашего времени. Я знаю, что это похищение у потомства, но тем не менее прошу вас, без зазрения совести, воровать иногда для верного вам современника.

История с Кар<олиной> Кар<ловной> меня бесит неимоверно, и я не удержался - пустил запрос на Ангару вроде Арбузова обиняка. Очень понимаю, как бы нам нужно было, в некоторых случаях, вместе заглянуть в лавочку, где точно очень некстати дурачатся молодые или, лучше сказать, старые люди. Признаюсь вам, во всем этом меня удивляет Никита. Ему бы можно было молвить свое слово - в этом деле его молчание не извинительно. Положим, что К<аролина> К<арловна> могла не делать сюрприза своим появлением, но когда уже сделаны пять тысяч верст, когда в Ялуторовске были и плен и разные приятные встречи*, то уже поздно поддерживать систему острацизма. Никак и ничем не могу себе этого объяснить: разве несчастие подействовало. Ужели К<аролина> К<арловна> не писала вам с своим вильманстрандским спутником? Прошу, если есть разрешение задачи, сообщить мне его при случае**.

*(Направляясь в Урик, К.К. Кузьмина и сопровождавший ее золото-промышленник Николай Васильевич Кузнецов (о нем см.: Кубалов Б.Г. Декабристы в Восточной Сибири. Иркутск, 1925. С. 145) заехали в Ялуторовск. Здесь местные власти сделали попытку их арестовать, пресеченную из Тобольска в результате письма туда Якушкина (см. об этом эпизоде письмо Фонвизина к Якушкину от 30 декабря 1840 г. - Фонвизин, т. 1, с. 185-187).)

**(Вильманстрандским спутником Пущин называет Н.В. Кузнецова. На обратном пути из Иркутска в Москву он заезжал в Ялуторовск и сообщил Якушкину подробности об урикском инциденте с Кузьминой. Письма от нее он не привез (Якушкин, с. 275).)

Верно, что вам трудно о многом говорить с добрым Мат<веем> Ив<ановичем>. Он не был в наших сибирских тюрьмах и потому похож на сочинение, изданное без примечаний,- оно не полно. Надеюсь, он найдет способ добраться до Тобольска, пора бы ему уже ходить без солитера.

<...> насчет неисправности в доставлении нам писем я писал к Annette и просил ее взять место тобольского губернатора; пусть эту невинную шутку читает Ладыженский и III отделение*.

*(Письма декабристов в Петербург читались сперва гражданским губернатором, а затем III Отделением. О контроле властей над перепиской декабристов на поселении см.: Кодан С.В. Сибирская ссылка декабристов. Иркутск, 1983. С. 204-205.)

66. Н.Д. Фонвизиной

23 апреля <1841 г., Туринск>

Не благодарите меня за письма, добрейшая Наталья Дмитриевна, читайте только терпеливо частые мои послания. Кажется, вы не можете пожаловаться, чтоб я к вам не писал, лишь бы не сказали: не худо бы ему больше думать, а меньше болтать. Между тем со мной совершенно противное случается. Еще в старые годы почтенный мой директор часто говаривал мне: пожалуйста, не думай, а то наверное скажешь вздор! Этот человек знал меня - я следую его совету и точно убеждаюсь иногда, что, не думавши, как-то лучше у меня выходит. <...>

Зуев привез мне портрет брата Петра, которого я оставил пажом. Теперь ему 28 лет. Ни одной знакомой черты не нахожу - все новое, между тем - родное. Часто гляжу на него и размышляю по-своему. <...>

Я бы отозвался опять стихами, но нельзя же задавать вечные задачи. Что скажет добрый наш Павел Сергеевич, если странник опять потребует альбом для нового отрывка из недоконченного романа, который, как вы очень хорошо знаете, не должен и не может иметь конца? Следовательно:

И останешься с вопросом
На брегу Иртышских вод*.

*(Перефразировка лицейского стихотворения Пушкина, приведенного Пущиным в "Записках о Пушкине".)

На заданные рифмы прошу вас докончить мысль. Вы ее знаете так же хорошо, как и я, а ваши стихи будут лучше моих - и вечный переводчик собственных имен спокойнее будет думать о ярославском именье. <...>

Вы знаете, как мужчины самолюбивы, - я знаю это понаслышке, но, как член этого многочисленного стада, боюсь не быть исключением <из> общего правила. Про женщин не говорю. Кроме хорошего, до сих пор в них ничего не вижу - этого убеждения никогда не потеряю, оно мне нужно. Насчет востока мы многое отгадали: откровенно говорить теперь не могу, - когда-нибудь поболтаем не на бумаге. Непременно уверен, что мы с вами увидимся - даже, может быть, в Туринске. <...>

Из Иркутска после февральского письма Трубецких я ничего не получал. Еще не имею ответа от М<арьи> Н<иколаевны> на мое первое длинное послание отсюда. Когда что узнаю, вам не замедлю сообщить. Вы, с своей стороны, сделайте то же. <...>

Кар<олина> Кар<ловна> повезла Вадковскому "Записки" Гризье, бывшего maitre d'armes*, о России. Мы, помните, в "Пчеле" читали отрывок об Урале. Не воображали, что Лаура - наша знакомая m-me Annenkoff. Матвей Муравьев читал эту книгу и говорит, что негодяй Гризье, которого я немного знал, представил эту уважительную женщину не совсем в настоящем виде; я ей не говорил ничего об этом, но с прошедшей почтой пишет Амалья Петровна Ледантю из Дрездена и спрашивает мать, читала ли Анненкова книгу, о которой вы теперь от меня слышали, - она говорит, что ей хотелось бы, чтоб доказали, что г-н Гризье (которого вздор издал Alexandre Dumas) пишет пустяки. Увидевши, что книга с бреднями имеет ход в Европе, я должен был сказать Анненковой, что ожидаю это знаменитое сочинение. Недели через две я должен получить ее, если Вадковский исполнит мою просьбу. Тогда и вы прочтете, а Анненкова напишет к Александру Дюма и потребует, чтоб он ее письмо сделал так же гласным, как и тот вздор, к которому он решился приложить свое перо**.

*(учитель фехтования (фр.).)

**(Речь идет о романе А. Дюма "Записки учителя фехтования" ("Мemoires d'un maitre d'armes ou dix-huit mois a Saint-Petersbourg"); сюжет его, связанный с историей брака Анненковых, был подсказан Дюма неким Гризье, у которого Анненков брал некогда уроки фехтования. Отзыв самой героини романа см.: Воспоминания Полины Анненковой. Красноярск, 1977. С. 64.)

Мне ужасно досадно, что у бедной женщины отнимают единственное ее богатство, и по этому случаю еще больше жалею, что не застал в Ялуторовске К<аролину> К<арловну>. Надеюсь, что вы теперь получили подробные известия от Якушкина.

Отец Степан, верно, привозил и отвозил фолианты. <...>

Не говорю вам о нашем духовенстве. Оно такое сделало на меня впечатление, что я не говел именно по этому неприятному чувству. Вы меня будете бранить, но я по-своему, как умею, без такого посредничества, достигаю Недостижимого и с попами. <...>

О детях в последнем письме говорят, что недели через три обещают удовлетворительный ответ. Значит, нужна свадьба для того, чтоб дети были дома. Бедная власть, для которой эти цыпушки могут быть опасны. Бедный отец, который на троне, не понимает их положения. Бедный Погодин и бедная Россия, которые называют его царем-отцом!*<...>

*(В статье "Петр Великий", которой открывался первый номер начавшего выходить в 1841 г. журнала "Москвитянин", Погодин превозносил Николая I, но не в таких буквально выражениях. "Отцом Отечества" он назвал его позднее, в № 5 журнала.)

Прощайте. Басаргин пришел звать ходить. Да и вам пора отдохнуть от моей болтовни. Чего не сказал, то до другого раза. Не знаю, сказал ли что-нибудь путного. Судите сами, я не берусь читать своего письма. Жажду вашего листка. Пожалуйста, доставляйте мне иногда весточку через Дорофеева.

Верный ваш И. П.

Все вам кланяются - везде обстоит благополучно.

68. Е.П. Оболенскому

№ 18.

16 мая 1841 г., Туринск

Десять дней тому назад я получил, добрый друг мой Оболенский, твое письмо, вероятно, мартовское, числа нет, ты в нем со мной христосуешься в ожидании праздника. Медленны как наши сообщения, а еще медленнее идет наше соединение. Хоть бы, по случаю свадьбы, нас поместили где-нибудь вместе. Это одно мое желание при этом торжестве. <...>

Теперь нет мне затруднения оставить Туринск. Марья Петровна получила уведомление, что им разрешено ехать в Россию. Душевно рад этому известию. <...>

Очень рад, что ты часто имеешь известия от иркутских наших друзей. Я этим не могу похвастать: давно, очень давно оттуда нет писем. Такое молчание меня начинает беспокоить, тем более что я пишу к ним довольно часто и нет возможности, чтобы они не отвечали. Последний листок Сергея Григорьевича от 12-го февраля; в нем же он обещает чаще писать, зная, что меня беспокоит болезнь Ал<ександра> Поджио. Между тем с того времени ни от кого из них ни строки. Я все-таки продолжаю писать, не зная, какой дорогой ходят мои письма. Странно все это: хотелось бы скорее узнать, что за причина такого замедления. Напиши Кат<ерине> Ив<ановне> и спроси, что это значит.

С радостью об отъезде детей под родную крышу я получил и горестное известие. Добрый наш Вольховский после 9-дневной нервической горячки скончался 7-го марта. Ты знаешь, как я люблю этого человека, и потому можешь судить, как мне тяжела эта потеря. Он сам предсказал последний свой припадок - исполнил обязанность христианина, написал письмо о делах семейных и просил доктора иметь попечение о жене. Малиновские в большом горе - вообще все знавшие его сердечно понимают эту утрату. Он должен был умереть, а мы все живем: видно, не пришла еще пора сходить с часов, хотя караул наш не совсем исправен. Впрочем, расчет будет после и не здесь. <...>

Ты меня смешишь желанием непременно сыграть мою свадьбу. Нет! любезный друг. Кажется, не доставлю тебе этого удовольствия. Не забудь, что мне 4 мая стукнуло 43 года. Правда, что я еще молодой жених в сравнении с Александром Лукичом; но предоставляю ему право быть счастливым и за себя и за меня. Ты мне ни слова не говоришь об этой оригинальной женитьбе*. Все кажется, что одного твоего письма я не получил. <...>

*(Речь идет о женитьбе А.Л. Кучевского на молоденькой девушке, находившейся у него в услужении (подробности истории этого брака в письме Ф.Ф. Вадковского к Е.П. Оболенскому от 1 декабря 1840 г.- Сб. Декабристы. Неизданные материалы и статьи. М., 1925. С. 226-227).)

Мы кончили Паскаля, теперь он уже в переплете. Я кой-где подскабливаю рукопись и недели через две отправлю в Петербург. Вероятно, она вознаградит труды доброго нашего Павла Сергеевича. Между тем без хвастовства должен сказать, что без меня вряд ли когда-нибудь это дело кончилось. Немного ленив наш добрый оригинал. Он неимоверно потолстел. Странно видеть ту же фигуру в виде Артамона. Брат его и Барятинский с ним.

Фонвизины ко мне пишут: я всем им не даю времени лениться. Поневоле отвечают на мои послания. У меня большой расход на почтовую бумагу. <...>

Верный твой друг И. Пущин.