72. Е.А. Энгельгардту

6 июня 1841 <г>., Туринск

С прошедшей почтой Марья Петровна Ледантю отправила к вам, почтенный друг Егор Антонович, Паскаля в русском костюме. Постарайтесь напечатать этот перевод товарища моего изгнания, Павла Сергеевича Бобрищева-Пушкина. Он давно над этим переводом трудился, и общими силами кончили его в бытность мою в последний раз в Тобольске. Вам предоставляется право распорядиться, как признаете лучшим: может быть, эту рукопись купит книгопродавец; может быть, захотите открыть подписку и сами будете печатать? Цель главная - выручить денег, потому что Пушкин с братом больным не из числа богатых земли. Чем больше им придется получить, тем лучше.

Мы не знаем положительно, являлся ли Паскаль на нашем языке. Справлялись со всеми возможными каталогами, и нигде его нет. Значит, что если и был когда-нибудь этот перевод в печати, то очень давно и, вероятно, исчез. Может быть, и трудность этой работы останавливала охотников приняться за старика (как говаривал наш профессор Галич). Одним словом, вы, почтенный мой директор, на месте все узнаете, учините надлежащие справки - и пустите в ход сибиряка. Вам позволяется погладить его, если кой-где найдете это нужным. Вы не поскучаете этим делом, я убежден. Нетерпеливо жду вашего мнения и о переводе, и о надежде к изданию. <...>

Верно, мысли наши встретились при известии о смерти доброго нашего Суворочки. Горько мне было убедиться, что его нет с нами, горько подумать о жене и детях. Непостижимо, зачем один сменен, а другой не видит смены? - Кажется, меня прежде его следовало бы отпустить в дальнюю, бессрочную командировку. <...>

Я поджидаю книгу, которую вы хотели заставить меня перевести для лицейского капитала. Присылайте, я душою готов содействовать доброму вашему делу. На днях минет нашему кольцу 24 года. Оно на том же пальце, на который вы его надели. <...>

Приветствуйте всех однокашников за меня. Может быть, 9-е число соединит наличных представителей 1817 года. Тут вы вспомните и отсутствующих; между ними не все ходят с звездами, которые светили нам на пороге жизни. Соединение там, где каждый явится с окончательным своим итогом. <...>

Будьте все здоровы и вспоминайте иногда о сибирском вашем друге.

И. Пущин.

74. Е.П. Оболенскому

№ 19.

19 июня 1841 г., Туринск

<...> Дети с бабушкой, вероятно, в конце июля отправятся. Разрешение детям уже вышло, но еще идет переписка о старушке. Кажется, мудрено старушку здесь остановить. Ты справедливо говоришь, что я к ним привык,- но также согласишься, что желаю от души скорее отправить их домой. Невольно беспокоишься за них, особенно в непостоянное теперешнее время: переход от необыкновенного жара к холоду заставляет иногда трепетать. Как-то страшно, чтоб кто-нибудь из них не занемог. В Туринске на эту семью много легло горя. <...>

Из Иркутска новости тебе известны. Мне пишут кой-что, полных сведений не имею.

Спасибо добрым нашим дамам, они меня не забывают, и вдобавок Марья Казимировна уверяет, что мой письменный слог напоминает m-me Sevigne, tandis que je fais de la prose, sans m'en douter*. Такого рода вещи тем забавны, что и тот, кто их говорит, и тот, кто их слушает, никто не верит. <...>

*(мадам Севинье, тогда как я, несомненно, пишу прозой (фр.).)

Я рад, что Борисовых перевели ближе к Иркутску*, а особенно доволен, что Поджио выздоровел; ты, вероятно, уже с ним виделся,- он должен был отправиться на воды, тебя миновать нельзя. <...>

*(Братья Борисовы 21 марта 1841 г. переведены были в деревню Малую Разводную близ Иркутска.)

Пойду сам поливать свою цветную капусту: обещает быть хорошею. Вместе будем ее есть. Скажи мне что-нибудь о Горбачевском. Давно нет от него ни слова. Я отвечаю исправно, но сам не начинаю переписки и тут уже прослыл бесконечным своим письмоводством.

Басаргин тебе дружески жмет руку. Он недавно от меня вышел.

Мы надеялись, что наших поляков настигнут свадебные милости, но, к сожалению, на этот раз им ничего нет. Товарищи их из юнкерской школы возвращены на родину, а нашим, видно, еще не пришло время*. <...>

*(Сведений о том, кто именно из ссыльных поляков был возвращен тогда на родину, нет.)

Паскаль отправился к Энгельгардту. Надеюсь, что труд Пушкина оценится и ему будет польза.

Верный твой И. Пущин.

76. Н.Д. Фонвизиной

<Туринск>, 29 июня <1841 г.>

<...> Пушкин обещает, что вы в свое время пришлете мне стихи Ершова на отъезд наших барышень*. <...>

*(Барышни - дочери тобольского чиновника П.Д. Жилина, приятеля Фонвизиных, Анна Петровна и Софья Петровна. Они в 1841 г. уехали в Европейскую Россию.)

Вы уже знаете, что Мих<аил> может свободно ездить в отцовский дом, - это моя теперь радость.

Скоро расстанусь с малютками, к которым много привык. Это тоже радость. Странное положение, где должно уметь радоваться разлуке. <...> Третьего дня писал к Михаилу Александровичу. <...>

Семенов просил, чтоб я жег его письма и был осторожнее, если хочу иметь его иероглифы*. На все согласен, лишь бы ко мне писали. Басаргин ждет меня.

*(Осторожность С.М. Семенова и его неразборчивый почерк были предметом постоянных шуток декабристов.)

Целую ваши ручки.

Костыльник, вероятно, в Ялуторовске учится географии у Великого мастера*.

*(Костыльник - сын священника С.Я. Знаменского Николай, воспитывавшийся у Фонвизиных в Тобольске, а каникулы проводивший в Ялуторовске у родителей. Незадолго до этого он сломал ногу и ходил на костылях. Великий мастер - И.Д. Якушкин.)

78. Н.Д. Фонвизиной

<Туринск> 5 июля - 8 августа 1841 г.

Наконец, кажется, поедут Анненковы к вам, добрейшая Наталья Дмитриевна. <...>

Если бы я был Ершов, я бы тут же написал стихи. Покамест ограничиваюсь поэтической прозой, которую вы волею и неволею будете разбирать в вашем дружеском кругу.

1 августа получил письмо от Оболенского. Он меня радостно уведомляет, что сестра его сообщила ему об его переводе в Туринск. Официального приказания ехать куда следует еще нет. Его письмо - от 14 июня. Значит, не скоро еще я его дождусь. По крайней мере кажется, несомненно, что будем вместе - и вместе переберемся из Туринска, где я не очень желаю остаться.

От Марьи Петровны получил прямое известие из Казани - они благополучно туда доехали в 13 дней. Дети вспоминают туринских приятелей - Машенька пишет сама несколько слов. Петя и Верочка удивляются, что на станциях нет Ван Ваныча, который всегда после обеда давал им конфетку. <...> С их отъездом мои обязанности в Туринске кончились. Последние шесть месяцев я жил совершенно для них и, кажется, присутствием своим несколько их успокаивал. Старушка довольна была своим сожителем.

Я в той же комнате; вместо Марьи Петровны и детей - семья Басаргина. Мы живем ладно, но и эта женитьба убеждает меня, что в Сибири лучше не венчаться. Прасковья Егоровна познакомит вас со всеми дамами, составляющими семью Басаргина. Я скажу только, что это люди добрые, которых можно видеть иногда; часто же с ними быть тоска. Все-таки я благодарен, что они занимаются нашей артелью, хотя разговор наш за столом иногда преоригинальный. Муж доволен - надобно радоваться искусству быть счастливым, если оно так есть, и умению себя обманывать, из упрямства, когда уже нет возможности переменить*.

*(27 августа 1839 г. Басаргин женился на дочери подпоручика туринской инвалидной команды Марии Елисеевне Мавриной. Брак оказался неудачным. В 1844 г. в результате семейной драмы, обстоятельства которой неизвестны, жена Басаргина поступила в Екатеринбургский женский монастырь. Однако она пробыла там недолго и в конце августа того же года вернулась к мужу. В 1846 г. М.Е. Басаргина умерла.)

Басаргин также не прочит себя на житье в Туринске. Он тоже намерен перейти; только ему труднее моего двинуться с места. <...>

Михаилу Александровичу посылаю три первые номера "Москвитянина", 4-й еще в чтении. <...>

Нельзя ли Степану Михайловичу помочь нам в этом горе? В самом деле, такое положение совершенно уничтожит нашего несчастного Гаврилу Марковича*.

*(Г.М. Дьяков в это время добивался места городового врача в Омске, в чем ему препятствовала тобольская врачебная управа. 11 сентября 1841 г. М.А. Фонвизин писал Пущину об окончании этой истории: "Вам уже должно быть известно, что Дьяков получил место в Омске, куда уже и отправился. Чудак оскорбляется тем, что могут подумать, что он обязан этим госуд<арственным> прест<упникам>, и говорил Семенову, что он единственным благодетелем своим почитает царя и что ему одному хочет быть благодарным. В начале моей болезни он меня лечил, но после трех посещений, когда официально узнал о своем определении, то перестал ко мне ходить, несмотря на повторенные приглашения. Каков чудак - и уехал, не простившись" (Фонвизин, т. 1, с. 222).)

Покамест расстаюсь с вами. Звонят ко всенощной - жар уменьшился; я пойду не в церковь, а в поле - там можно и подышать и помолиться.

8-е. У нас опять посетитель - Владимир Панаев приехал обозреть фабрику, которая теперь ему принадлежит одному,- он заплатил за нее братьям. Это старый мой знакомый - порядочный человек, только теперь смешон тем, что неразлучен с звездой - носит ее и здесь. Встретился со мной дружески, сегодня вместе проведем вечер; вчера ездили на фабрику. Мне приятно расспросить его о многих старых приятелях и лицейских товарищах, а еще лучше, что он в Петербурге увидит моих родных. Писать, однако, с ним не буду: кажется, это предложение его бы испугало.

Нового занимательного в политическом отношении ничего не слыхал от него. Болтаем про старину - и вспомнили первую мою любовь,- мы тогда с ним часто бывали вместе.

Прощайте, добрая Наталья Дмитриевна. Жму вам дружески руку.

P. S. Не знаю, поедет ли наконец завтра Анненков, но я уже ему отдаю письмо, чтоб он не имел пустых отговорок. Мучение бедной его жене*.

*(И.А. Анненкову, одному из первых среди ссыльных декабристов, было разрешено вступить в гражданскую службу в Сибири. 9 июня 1841 г. последовало распоряжение о переводе его в канцелярию тобольского губернского правления. Анненковы выехали из Туринска 9 августа (см. письмо 79).)