© НИКИТА КИРСАНОВ

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Кованные из чистой стали» » Корнилович Александр Осипович.


Корнилович Александр Осипович.

Сообщений 21 страница 26 из 26

21

Александр Корнилович как историк и писатель

И. Серман

В Петропавловской крепости, куда Корнилович снова попал по доносу Булгарина в 1828 г., он среди других записок и мнений, адресованных его коронованному читателю, написал 11 июля 1830 г. рассуждение «О воспитании», доселе не опубликованное. Оно имеет не только первостепенную историческую и психологическую ценность как одно из неизвестных еще мемуарных свидетельств декабристов, но и представляет по своему характеру совершенно особый интерес.

Записка Корниловича - это исповедь историка, человека, для которого история была средоточием его умственных интересов и делом жизни. В ней сказано много такого, чего мы не найдем у других декабристов, а главное - выражена точка зрения человека, все осмыслявшего в категориях исторической науки своего времени. Еще во время суда над декабристами на вопрос следственной комиссии - «с какого времени и откуда заимствовали вы свободный образ мыслей» - Корнилович отвечал: «Изучение истории и чтение древних классиков и новейших политических писателей подали мне первые мысли...»

Позднее в записке «О воспитании» Корнилович подробно охарактеризовал влияние «древних классиков», т. е. греческих и римских историков, на формирование общественных взглядов своего поколения: «Мы учимся в юношеском возрасте, в котором преизбыточествуют чувствования. В это время жизни сильна любовь к добру; стремление к общей пользе; готовность самопожертвования и вообще все качества, облагораживающие человечество, действуют в нас всего сильнее. Но не быв руководимы рассудком, они могут сделаться столь опасными, как огонь в руках сумасшедшего. Наши наставники, стараясь развивать их в нас, менее заботились об их последующем направлении. Так например: всех нас учили Древней истории и для этого давали нам читать Плутарха, Тацита и пр., не предварив, что сии писатели занимались своими сочинениями во время упадка Римской империи; что, описывая первые времена своего отечества, они преимущественно имели в виду исторгнуть своих соотечественников из их нравственного унижения и пробудить в них гражданские доблести, а потому, мало заботясь о верности повествования, выбирали из ряду событий самые разительные; представляли их в особенном свете и если подбирали к ним тени, то в таком только случае, когда сие благоприятствовало их видам. Нам же выдавали сие за непреложные истины; от этого рождались в нас преувеличенные понятия, которые мы принимали тем склоннее, что наши тогдашние лета были летами мечтательности и энтузиазма».

Здесь Корнилович предстает не только как человек поколения энтузиастов и мечтателей, но и как историк по преимуществу, который и в тюремной своей исповеди высказывает оценку античной историографии в духе новых для 20-х годов приемов источниковедческой критики, предложенных Нибуром. Формирование Корниловича как политического мыслителя и историка приходится на то десятилетие русской жизни (1815-1825), которое характеризуется чрезвычайной интенсивностью, особым динамизмом смены политических программ и исторических концепций. Именно в это время начинает развиваться критика античной историографии, возникает в Польше школа историков-демократов во главе с И. Лелевелем, формируется французская романтическая историография, заявившая о себе в журнальных статьях и брошюрах с конца 10-х годов. И, наконец, в это время русская общественная мысль, русская литература и русская историография заняты усвоением и оценкой «Истории государства Российского».

Историческая и литературная деятельность Корниловича развиваются внутри этого многообразного и разноречивого потока социально-исторических идей. Корнилович сумел найти свое место, свою позицию в этом движении исторической мысли, он сумел найти и свою историческую тему - эпоху петровских реформу а также выделиться среди многих ею тогда занимавшихся как оригинальный исторический писатель, как самостоятельный истолкователь личности Петра и его времени. 

Изучение исторических работ Корниловича и его места в развитии современной исторической науки еще только начинается, а между тем оно может содействовать решению ряда самых существенных проблем декабристской мысли и литературы. Корнилович был не только профессиональным историком-исследователем, он был еще и писателем-историком, автором таких своеобразных произведений на исторические темы, которые представляют собой оригинальные явления документальной прозы. Разумеется, мы не ставим себе целью изучить деятельность Корниловича на фоне русской исторической литературы 20-х годов. Это потребовало бы широкого привлечения историографического материала, исследованного еще в самых общих чертах.

Корнилович-историк принадлежит тому времени, когда все историки были литераторами и литературность была неотъемлемым признаком лучших исторических работ. Поэтому деятельность Корниловича-историка мы будем рассматривать в основном в свете тех литературных проблем, которые он ставил и решал в своем творчестве. Историческое изучение Петровской эпохи и личности самого преобразователя имело самый острый, самый злободневный интерес для всего декабристского движения.

Исторический пример Петра доказывал возможность коренных государственных и социальных реформ, равных по своему значению революции, притом реформ, проводимых сверху. В отличие от тех декабристов-литераторов, которые преимущественно увлеклись романтикой киевско-новгородских свобод, Корнилович как историк выбрал ту эпоху, к которой ближайшим и самым органическим образом восходила русская жизнь первой четверти XIX в. У Корниловича это ощущение близости Петровского времени было, конечно, более живым и естественным, чем у людей последующих поколений. Именно поэтому изучение Петровской эпохи давало ему и его читателям столь нужные и убедительные аргументы в пользу необходимости и возможности самых крутых преобразований.

Уже в первой опубликованной работе о Петре I Корнилович выступает со своим взглядом на историческое значение его реформ. Тогда Корнилович представлял себе Петра как героическую личность в конфликте со своим временем. Петр в его изображении показан в непримиримом столкновении со своей эпохой и своей страной. Его реформы - это подвиг личности, поворачивающей по-своему ход исторического развития России. Его появление никак пе подготовлено обстоятельствами времени, а его реформы осуществляются самыми жестокими средствами, ибо он не ищет и не рассчитывает найти понимание своих замыслов у своих подданных: «Если средства, которые он употреблял для образования народа своего, и покажутся жестки, то они были необходимы по тогдашнему положению дел и без того он никогда не достигнул бы своей цели, цели, толико благодетельной в последствиях своих. Петр был рожден не для своего века: обязан будучи один вооружаться против закоренелостей, встречая препятствия на каждом шагу, он не мог действовать иначе».

Одиночество великого человека и трудность предпринятого им подвига превращают Петра в изображении Корниловича в некоторое подобие романтического героя-титана, от воли и энергии которого зависит ход истории и судьбы человечества. Величие целей Петра, по мнению Корниловича, вполне оправдывало и его расправу с восставшими стрельцами: «Средства жестокие казались Петру в то время необходимыми, чтоб возвратить покой государству: он видел в стрельцах пе злодеев, которые покушались па жизнь его, но людей, которые хотели ввергнуть Россию в прежнее ее состояние, а сие последнее было в глазах его величайшим преступлением».

Психологическое объяснение личности преобразователя соединялось - может быть, несколько внешним, неорганическим образом - с политической оценкой прогрессивности петровских реформ. В этой оценке Петра Корнилович выступал уже не как новатор, а скорее как воскреситель «старой», но для его времени уже опять оказавшейся «новой» точки зрения. К тому времени, когда Корнилович выступил со своей первой работой о Петре, уще сложилась прочная традиция критического отношения к реформам Петра и его личности, традиция, представленная в работах М.М. Щербатова, в «Записках» княгини Дашковой и, наконец, в «Записке о древней и новой России» Карамзина.

Вопреки этой критике Корнилович восстановил в правах ту оценку Петра, которую обосновал Вольтер в своей «Истории России при Петре Великом» (1761). Вольтер оправдывал все жертвы, которых требовал Петр от нации, и суровость его мер, жестокость репрессий. Целиком принимая поведение Петра в деле царевича Алексея, Вольтер писал: «Эти бедственные и страшные события показали, что Петр прежде всего отец своего отечества, что только народ свой почитает он своей семьей. Будучи вынужден карать тех из своих соотечественников, которые мешали и препятствовали счастью остальных, Петр приносил жертву ради общего блага и в силу горестной необходимости».

В полном согласии с Вольтером Корнилович через несколько лет написал, как он сам вспоминал, «биографию царевича Алексея Петровича <...> чтоб опровергнуть клевету и показать, что одного суда царевича довольно для бессмертия Петра». В таком своем отношении к поведению Петра в деле царевича Алексея Корнилович не был одинок среди декабристов. Николай Тургенев еще в 1817 г. сравнивал Петра с героями древности: «Мы прославляем патриотизм Брута, но молчим о патриотизме Петра, также принесшего своего сына в жертву отечеству».

Обращение к традициям историков-просветителей имело у Корниловича еще и особый смысл, зависящий от его общественной позиции. Как член одного из филиалов Союза Благоденствия Корнилович обязан был выступать с пропагандой тех взглядов, распространение которых входило в тактику Союза. Создание новой исторической науки, основанной на принципах нового метода исследования прошлого, освященного идеей политической свободы, входило в число тех общекультурных задач, которые ставил перед собой Союз Благоденствия и его периферийные организации. История при этом могла рассматриваться или только как материал для прямой литературно-политической агитации, или как предмет научного изучения, подчиненного другой задаче - историческому обоснованию политических планов и намерений декабристского движения в целом, т. е. грядущего переворота.

Изучение истории, вдохновленное требованиями политической борьбы, общественного движения, должно было дать научное обоснование эмоциональному протесту, подкрепить страстное желание свободы исторически обоснованным изображением процесса этой борьбы на всех этапах национальной истории, а не только в избранные ее моменты, как это делалось в интересах прямой литературно-политической агитации. Задача, которая стояла перед декабристской исторической мыслью, по условиям политической ситуации преддекабрьского десятилетия получила двоякий характер. Надо было создавать наново и методологии исторической науки, и обновлять ее материал. Новая методология, вернее ее поиски, требовали и принципиально новых социально-исторических наблюдений. Оба эти аспекта создания декабристской исторической науки были осуществлены в деятельности одного из самых замечательных русских историков - А.О. Корниловича. Он начал с того момента, на котором остановился в своей «Истории государства Российского» Карамзин, т. е. с начала XVII в.

К 1823 г. относится участие Корниловича в споре с П. Наумовым, автором книги «Об отношениях российских князей к монгольским и татарским ханам с 1224 по 1480 год» (СПб., 1823), на частную и как будто специальную тему, но самая позиция, занятая им, уже демонстрирует новый для него подход к историческому материалу. В этом споре Корнилович выступает как последовательный сторонник новых принципов исторического исследования, как ученый, преодолевший просветительскую методологию превращения истории в прикладную политику.

Отвечая Наумову, в своей «антикритике» Корнилович противопоставил формальному пониманию междукняжеских договоров, на котором основывался Наумов, свое отношение к историческому документу как юридическому отражению социальных отношений. По мнению Корниловича, «степень зависимости» удельных князей от великих «определяли их сила или слабость уделов, близость или дальность оных от Великого княжения,  связи родства удельных князей, личные их достоинства и многие другие обстоятельства, которые, не имев твердого основания, могли изменять и отношения каждого удельного князя к Великому».

На утверждение Наумова, что в междукняжеских договорах «было более любви, согласия и братского дружелюбия, нежели домогательства со стороны Великих князей», Корнилович возразил, основываясь на социально-историческом понимании «договорное»: «Во всех почти договорах между разными государями и разными народами изображены любовь, согласие и братское дружелюбие, по всегда ли следовало заключать из того, чтоб они существовали в самом деле? Один государь уступал другому часть своих владений, по словам договора, из уважения к нему, из преданности, но можно ли полагать вообще, чтоб он всегда уступал ее добровольно? <...> Притом древняя история наша (смутных времен) не подкрепляет мнение г. Наумова. Мы видим несогласия, распри, Великих и Удельных князей, лишенных престола своего или владений и потом опять получивших оные. Посмотрите, какая искренность, какое добродушие в договоре 1433 года князя Георгия Дмитриевича Галицкого с Великим князем Василием Васильевичем Темным (см. Собр. госуд. грам., ч. 1, № 51), которого он вслед за сим лишил великокняжеского престола».

И далее Корнилович объясняет смысл своего спора с Наумовым: «Я же думаю, что почти все политическое и гражданское состояние России в XVI и даже в XVII веках носит на себе некоторый отпечаток монгольского владычества <...> Мне кажется, что монголы посредственным образом способствовали великим князьям московским в утверждении единодержавия в России. Во время их владычества мелкие владельцы начали постепенно исчезать. Образовались четыре независимых одно от другого великих княжения: Смоленское, Тверское, Рязанское и Московское. Прочие удельные князья, при виде общего несчастия, находя нужду в защите, искали союза сильнейших и покупали оный, жертвуя некоторыми из своих прав, а потом постепенно, при искательстве сильнейших, пришли в совершенную их зависимость. Особенно усиливалось таким образом Великое княжество Московское, потому что оно было могущественнее прочих и потому, что по географическому своему положению находилось в их центре».

Домонгольское состояние Руси противопоставлялось и эпохе татарской власти, и эпохе формирования Московского государства. Русское самодержавие «посредственным» (мы бы сказали опосредственным) образом оказывается результатом завоевания - покорения Руси монголами, следствием перерыва в органическом ходе национального развития. В своих суждениях о значении татаро-монгольского ига Корнилович очень близок к Николаю Тургеневу, который напечатал свой перевод рецензии Геерена на «Историю государства Российского», где говорилось о том, как изображены у Карамзина «разделения на уделы» и «произошедшие от сих разделений несчастные последствия <...> покорение отечества варварским народом, стыд, неразлучно с сим сопряженный <...>.

Корниловичу могло быть известно и более раннее «Письмо к издателю» Н.И. Тургенева, появившееся после выхода первых восьми томов «Истории государства Российского», в котором Тургенев писал по поводу оценки исторического значения татарского ига для всего последующего развития России: «Нельзя отрицать, чтобы татарское владычество осталось недействительным и для высших классов». Карамзин, как указывает исследователь, «важнейшую эпоху в русской истории - татарское нашествие - <...> рассматривал как фактор, объективно способствовавший укреплению самодержавных начал русской государственности. В силу этих обстоятельств он утверждал, что господство монголов не оставило никаких следов в народных обычаях, в гражданском законодательстве, в домашней жизни, в языке россиян».

Для Тургенева татарское иго - источник российского деспотизма и уничтожения высокого уровня свободы и культуры, достигнутого в доудельный период в Киевском государстве. Споры о значении татарского ига имели принципиальное значение для исторической мысли и политической борьбы декабристов, для уяснения их собственного отношения к политическим мнениям и общей исторической концепции автора «Истории государства Российского». Но еще большее значение для всего хода развития русской политической мысли 20-х годов имела разработка темы Петра I и его реформаторской деятельности в русской публицистике и историографии этого времени. Корнилович не был одинок в своем стремлении понять Петра исторически и найти социальное обоснование его реформам.

В таком направлении разрабатывал свою «Историю русского флота» Н. Бестужев, сходным пафосом одушевлены пушкинские «Замечания по русской истории XVIII века». Но в общей оценке Петра Корнилович, как и другие декабристы, еще близок к Монтескье. Французский социолог считал - и это хорошо было известно русским мыслителям, - что главная заслуга Петра заключалась не в установлении новых порядков в России, а в возвращении русскому народу его собственного лица и характера, четыре с половиною столетия искажавшегося сначала татарским игом, а затем татарским влиянием: «Преобразования облегчались тем обстоятельством, что существовавшие нравы не соответствовали климату страны и были занесены в нее смешением разных народов и завоеваниями. Петр I сообщил европейские нравы и обычаи европейскому народу с такой легкостью, которой он и сам не ожидал».

Твердая убежденность в том, что реформы Петра явились органическим выражением глубинных потребностей национальной жизни и осуществлением тех стремлений к прогрессу и культуре, которым насильственно поставило препоны татарское иго и его «неисчислимые следствия» в XVI и XVII вв., лежит в основе концепции петровских реформ у Корниловича. Позднее в письме к брату (1832 г.) он вспоминал, что «некогда много любил заниматься новою русскою историею и всегда болел душою, что мы так к ней равнодушны, что эта эпоха нашей славы, нашего рождающегося величия так еще мало известна <...> Кто, например, объяснит тебе, какими средствами Михаил, юноша семнадцатилетний, из глуши монастырской возведенный на престол государства, расстроенного междуусобиями, развращенного безначалием, терзаемого врагами, без насилия, с неизменной кротостью в устах и поступках, в 30 лет с небольшим, залечил язвы исходившей кровью России и оставил ее в столь цветущем положении, в каком она никогда до него не бывала?».

И далее он вспоминает свой разговор с Карамзиным о значении XVII столетия в общем ходе русской истории: «Помню очень, мне приключилось говорить об этом с Карамзиным. Знаешь, думаю, он решил закончить свою „Историю“ XII томом. Я всячески уговаривал его продолжить ее по крайней мере до воцарения Петра, но он на все мои убеждения отвечал одно: там нечего писать». Из этой критики карамзинского подхода к истории следует, что Корнилович расходился с историографом не только по концепционным, но и по методологическим вопросам и что у него был не только иной, чем у Карамзина, взгляд на русскую историю, но и другой подход к историческим фактам, к методологии исторической науки.

Общий взгляд Корниловича на русскую историю, его представления о том, как шло историческое развитие нации и государства, сформировался в начале 20-х годов. Две концепции русской истории, два представления о судьбах России нужно было ему преодолеть для того, чтобы найти собственный подход к русской истории и свое объяснение ее смысла, особенно той эпохи, в которой Карамзин, если верить Корниловичу, не находил ничего привлекательного для исторического повествования. Эти две концепции принадлежали соответственно одна - Монтескье и Вольтеру, другая - Карамзину.

В отличие от своих политических единомышленников - декабристов, критиковавших Карамзина за его, как им представлялось, апологетику русского самодержавия, Корнилович был не теоретиком политического толка, а профессиональным историком, ученым исследователем русского прошлого во всей совокупности доступных ему архивно-документальных данных. Более того, можно, не боясь ошибиться, утверждать, что по отношению к русской истории XVIII в. Корнилович был первым русских ученым, изучившим такое количество документального материала по русской военно-политической истории, какое не было до него известно кому бы то ни было. Таким образом, Карамзина он мог критически оценить, сопоставив его выводы и наблюдения над русской историей XI-XVI вв. с результатами своих собственных, очень основательных штудий истории XVIII столетия. Это же изучение первоисточников по XVIII в. давало ему в руки убедительное оружие для критики просветительских концепций XVIII в.

Критика просветительского философизма в истории и карамзинского отождествления историка с летописцем, для того чтобы быть плодотворной, должна была получить в свое распоряжение такой метод исторического исследования, который соединил бы исторический оптимизм просветителей XVIII столетия с доверием к голосу эпохи, с уважением к языку национального прошлого. Такой метод, получивший блистательное выражение в середине 20-х годов в прославившихся трудах Тьерри, Гизо и других историков романтической школы, был уже высказан со всей полнотой и ясностью в их статьях и сочинениях, непрерывно появлявшихся во французской печати с 1818 г. и, конечно, сразу становившихся известными передовой русской мысли.

Новая историческая школа своим исходным пунктом сделала представление о том, что история есть история нации, а не ее великих людей: «Самая лучшая часть наших анналов, самая серьезная, самая поучительная, еще не написана; у нас нет еще истории граждан, истории подданных, истории народов <...> Такая история могла бы заинтересовать нас судьбой человеческих масс, живших и чувствовавших так же, как мы <...> Движение народных масс к свободе показалось бы нам более величественным, чем походы завоевателей, а их бедствия тронули бы нас больше, чем несчастия лишенных престола королей», - писал Тьерри в 1819 г. История для него - это борьба национальностей внутри одного государственного образования, на основе которой возникают уже собственно социальные конфликты, определяющие весь ход развития нации.

Оспаривая мнение Карамзина о незначительности влияния татарского ига, Н. Тургенев и Корнилович высказывались в духе новейшей исторической школы, придававшей моменту завоевания первостепенное значение. Тьерри считал, что германское завоевание уничтожило галльскую свободу: «Свобода, первая необходимость, первое условие социальной жизни, исчезала только благодаря насилию, благодаря завоеванию, осуществленному военной силой. Один только страх создавал рабов», - писал он в 1820 г. Эта точка зрения должна была усилить позиции тех из декабристов, которые считали, что татарское иго разрушило древнерусские вольности: «Возвеличивая самобытное общественное устройство древних славян, декабристы стояли на позициях, близких к романтической школе - к Тьерри с его превознесением галльского и англо-саксонского элементов перед германским и норманским завоеванием и в особенности к Лелевелю с его представлением о древнеславянской вольности».

Полемика Корниловича с Наумовым - очень характерное проявление новых исторических принципов применительно к узловым моментам русской истории. Переход к иной исторической методологии требовал пересмотра многих положений просветительного историзма, отказа от его ценностной шкалы по отношению к различным типам государственного устройства. Отвлеченный, несгибаемый республиканизм казался теперь столь же мало убедителен, «ненаучен», как и безусловное предпочтение неограниченной монархии, в котором обвиняли Карамзина его критики - декабристы. Таков смысл споров о предпочтительности монархии или республики среди теоретиков Союза Благоденствия в 1820-1821 гг.

Конкретно-историческая форма власти оценивается в зависимости от своего социального наполнения, от прогрессивности или реакционности ее действий. Поэтому существенно меняется в связи с общей эволюцией Корниловича его отношение к истории, его трактовка Петра I и петровских реформ. С просветительским истолкованием исторической миссии Петра он не порывает окончательно, но изображение эпохи и места в ней царя-преобразователя меняется коренным образом. Задача, которую ставил перед собой Корнилович в своих работах середины 20-х годов, заключалась в том, чтобы показать, как уже в XVII столетии создавались предпосылки петровских реформ и какими именно потребностями национальной жизни эти реформы были вызваны.

В XVII столетии «своевластие добровольно подчинило себя владычеству законов», - писал он в 1832 г. Эту же мысль он высказывал и ранее - в другой форме, - в 1824 г., когда утверждал, что «труды, подъятые сим государем (Алексеем Михайловичем, - И.С.) для образования подданных, для сближения их с Европою, труды, приготовившие Россию к тому величию, на которое воздвигнул ее Петр, не могли обращать на себя внимание писателей, не понимавших отдаленных видов царя Алексея Михайловича и полагавших всю славу правителей в воинских успехах».

Петр в его концепции выступает как слуга и утвердитель законности в Российском государстве: «Наши писатели и большая часть читателей <...> полагали, что он деспот, хотя не смели этого говорить явно, между тем как, напротив, он истребил остатки деспотизма и утвердил нынешнее законное самодержавие». С какими «писателями» спорит Корнилович? Кому он возражает? Поскольку речь идет о той поре его жизни, когда он «несколько» ознакомился с «историей Петра», то, очевидно, речь может идти о Карамзине и его «Записке», о Щербатове с его «Повреждением нравов в России», может быть, о Фонвизине с его «Рассуждением». Возможно, что он спорит здесь и с Радищевым. Слова Корниловича о Петре «он истребил остатки деспотизма» кажутся прямым возражением Радищеву, писавшему о Петре, что он «истребил последние признаки дикой вольности своего отечества».

В записке «О дворянстве», написанной в числе других в Петропавловской крепости, Корнилович поясняет, что он имел в виду под «остатками деспотизма», которые «истребил» Петр: «Из числа препятствий, предстоявших древней России на пути ко усовершению, главнейшим было местничество. Решительный удар оному нанес государь Петр I двумя постановлениями: первым, в силу коего все дворяне должны были служить, начиная с нижних чинов, и вторым, позволявшим всех сословий лицам достигать посредством службы дворянского достоинства. Но ставя, как и надлежало, пользу государственную выше вcero и делая службу единственным средством к достижению почестей, Петр, желавший поставить Россию на чреду благоустроенных монархий, не мог выпустить из виду двух обстоятельств: 1-е, что дворянство, отличнейшее сословие в государстве, вернейшая подпора престола, дабы соответствовать своему назначению, должно иметь некоторое значение, независимое от случайностей; 2-е, что кроме сего сословия есть другие, обогащающие государство промышленностию, которые, дабы они пришли в цветущее положение, надлежит окружить некоторым уважением».

Самое важное следствие первого путешествия Петра по Западной Европе, по глубокому убеждению Корниловича, - это мысль о пользе и необходимости для прогрессивного развития нации, для ее европеизации существования в ней «среднего сословия»: «Путешествия его но чужим краям указали ему выгоды сословия среднего, коему Западная Европа обязана своим просвещением и в котором сосредоточивается образованность, трудолюбие, добрые нравы. В его,же время был у нас зародыш его. Наши тогдашние иностранные гости были в своем роде люди весьма образованные. Кроме Демидовых, Строгановых история сохранила имена Овчинникова, Владимирова, Сердюкова и других, которые производили обширный торг за границею; призываемы были в посольский приказ для совещания о делах коммерческих и даже имели счастие пользоваться личным благоволением монарха».

Закон 1717 г. о майорате и табель о рангах, открывшая путь к продвижению в дворянство за личные заслуги, должны были способствовать появлению в России двух категорий дворянства: поместного и беспоместного. Упрочение места в социальной структуре государства второй из этих категорий имело бы далеко идущие последствия. Из этого «сословия», походящего на то, «которое англичане называют gentry», «образовались бы слуги государственные тем вернейшие, что служба была бы единственным средством к поддержанию их в свете. Те же, которым здоровье или обстоятельства не позволили бы занимать общественных должностей, по необходимости посвятили бы себя ученому званию, торговле, промышленности. К ним присоединились бы значительнейшие купцы; одинаковость занятий сблизила бы состояния и истребила бы различие, основанное на одних именах; стена предрассудков, которые до сих пор тяготят нас, распалась бы сама собою, и образовалось бы сословие среднее в таком виде, в каком оно является в государствах Западной Европы».

По мнению Корниловича, эта - может быть, важнейшая - социальная реформа Петра была отменена Бироном в 1731 г. для «ослабления» дворянства, напугавшего Анну Иоанновну своими требованиями в момент ее утверждения на российском престоле. В результате этого русское дворянство внутренне переродилось, а экономически (значительная его часть) находится на грани катастрофы: «Провидению неугодно было, чтоб начертания Великого сбылись. Шесть лет спустя после его кончины Бирон, ненавидимый русским дворянством и плативший ему равною ненавистью, воспользовался покушением нескольких честолюбцев ограничить власть императрицы Анны, дабы представить необходимость ослабления сего сословия. Указ о нераздельности поместий был уничтожен, а с сим вместе обнаружились и все неудобства, какие повлекло за собою исключительное предпочтение службы. Исторические имена, составлявшие славу народную, исчезли или погребены в неизвестности по бедности тех, которые их носят; начали вступать в службу не из любви к ней, а разночинцы, чтоб выскочить в дворяне, дворяне чтобы выдти из недорослей; число дворян размножалось до необъятности; поместья чрезвычайно раздробились, и мы до сих пор не имеем сословия среднего».

Смысл этих невеселых рассуждений Корниловича поразительно совпадает с размышлениями Пушкина, отразившимся в его наброске разбора второго тома «Истории русского народа» Полевого и в замечаниях на драму Погодина «Марфа Посадница». Б.В. Томашевский так определяет выводы, к которым приходит в это время Пушкин: «...Пушкин остановился на вопросе о своеобразии русского исторического процесса в сравнении с западноевропейским; он отмечал, что в Древней Руси не было того развития городов, что в феодальной Европе, а потому и не было предпосылок к тому, чтобы сложился революционный класс буржуазии; поэтому надежды на буржуазную революцию в России напрасны (таков смысл формулы: «Феодализма у нас не было, и тем хуже») и напрасно Полевой видит в Древней Руси европейский феодализм „и в сем феодализме средство задушить феодализм же“».

Новая методология социального анализа, подсказанная и Корниловичу и Пушкину новейшей романтической историографией Франции, особенно Гизо и Тьерри, помогла историку и писателю увидеть своеобразие русского исторического процесса, которое они оба формулировали сходным образом как отсутствие среднего сословия (буржуазии), - т. е. такой социальной силы, которая могла бы создать подобие равновесия общественных сил и заставить самодержавие поступиться частью своих прав в пользу нации. Корнилович выдвигает ряд соображений в доказательство того, что самодержавию следует в собственных своих интересах позаботиться о сохранении дворянства как сословия, как культурно-исторической силы.

Корнилович, как и все идеологи Северного общества, как и Пушкин, конечно не мыслил себе России без дворянства. Это не значило, что Корнилович был сторонником бесконтрольного помещичьего самовластия. Ему, как и многим его единомышленникам, казалось, что можно найти какое-то решение вопроса, примиряющее права дворянства и интересы крестьянства, - решение, одним из вариантов которого, по-видимому, и оказалась впоследствии крестьянская реформа 1861 г. Выход этот, как мы хорошо понимаем, был иллюзорным, и Чернышевский об этом предупреждал. Но в конце 20-х - начале 30-х годов в возможность компромисса, удовлетворяющего и дворян и крестьян, еще верили.

В ненапечатанном «Опыте отражения некоторых нелитературных обвинений» Пушкин, имея в виду Полевого, писал, уподобляя обедневшее русское дворянство «среднему сословию»: «И на кого журналисты наши нападают? Ведь не на новое дворянство, получившее свое начало при Петре I и императорах и по большей части составляющее нашу знать, богатую и могущественную аристократию - pas si bête. Наши журналисты перед этим дворянством вежливы до крайности. Они нападают именно на старинное дворянство, кое ныне, по причине раздробленных имений, составляет у нас род среднего состояния, состояния почтенного, трудолюбивого и просвещенного, состояния, кому принадлежит и большая часть наших литераторов».

В отличие от Пушкина, которому положение разоряющегося дворянства казалось совершенно безнадежным, Корнилович не терял надежды убедить Николая I в необходимости восстановить введенный было Петром I майорат и тем самым приостановить процесс разорения и упадка дворянства. Корнилович и Пушкин размышляли над судьбами русского дворянства почти одновременно, но совершенно ничего не зная о том, какие мысли приходили каждому из них по так занимавшему их вопросу. Тем поразительнее сходство точек зрения узника Петропавловской крепости и поэта, недавно получившего возможность после шестилетней ссылки вернуться в столицу.

Суждения Корниловича и Пушкина о судьбах русского дворянства тем интереснее для нас, что из их сопоставления следуют очень важные выводы, касающиеся темы Петра в творчестве Пушкина конца 20-х - начала 30-х годов. Сравнение неизданной, «крепостной» записки Корниловича с заметками Пушкина, в свое время в печать не попавшими, позволяет включить анализ петровского цикла пушкинских произведений в его общую концепцию русской истории, дает возможность определить, в чем Пушкин (как и Корнилович) видел прогрессивность петровских реформ, их значение для всего последующего хода русской истории. Суждения Корниловича, историка по преимуществу, служат как бы специальным комментарием к пушкинским произведениям.

В лице Корниловича декабристская историческая мысль выработала свой взгляд па своеобразие русского исторического процесса, и Пушкин придерживался сходных взглядов. Только в свете этой теории, видевшей величайшее национальное бедствие русской истории в отсутствии в ней среднего сословия, становится до конца понятен интерес Корниловича и Пушкина к Петру, к его личности, к его историческому делу. Цель тех изучений «истории Петра», которыми занимался Корнилович, определяется его стремлением доказать историческими фактами XVII столетия, что петровский переворот был подготовлен всем ходом общественного развития России, ее экономическим и идеологическим ростом, - т. е. перед нами возникает принципиально совершенно иная концепция истории, основанная на новой по сравнению с XVIII в., Просвещением и Карамзиным методологии исторического анализа.

Движущими силами исторического процесса для Корниловича являются не личности, не великие люди, по произволу которых меняются судьбы народов и государств. Величие этих людей определяется их способностью понять движение времени и способствовать ему всеми своими силами, всей своей энергией. Поэтому в очерке о частной жизни Петра Корнилович в сущности изобразил его государственным деятелем и сам же в конце этого очерка пояснил, что «некоторые черты его семейственной жизни» он покажет в «другое время».

В очерке же «О частной жизни императора Петра I», хотя излагаются некоторые подробности распорядка его дня, его трапез и пиров, основное внимание сосредоточено на содержании ежедневных и ежечасных его занятий. Корнилович так, например, описывает занятия Петра после того, как он оканчивал прием виднейших сановников: «Ничто не поселит в вас столько уважения к памяти Петра, как сии занятия, предпринимаемые без свидетелей или иногда в мирном кругу немногих, искренне преданных царю особ, разделявших с ним его труды. По деятельности Петра, по его любви ко всему полезному вы можете судить, сколько занятия сии были разнообразны, но несмотря на это разнообразие, все имели одну, постоянную, неизменную цель. Хотите ли знать ее? „Трудиться надобно, братец, - говорил Петр Ив. Ив. Неплюеву, когда определил лейтенантом во флот. - Я и царь ваш, а у меня на руках мозоли, а все для того, чтобы показать вам пример и хотя б под старость увидеть мне достойных из вас помощников и слуг отечеству“».

Как видно из этого замечания Корниловича и приводимых им слов Петра, вся «частная жизнь» царя, все самые его «домашние», неофициальные занятия, все мысли были подчинены одной цели - благу отечества, как он его понимал. Петр в изображении Корниловича предстает не дворянским царем, не фигурой, символически возглавляющей социальную пирамиду дворянской империи, а царем общенациональным, тружеником во имя нации, каким он сам хотел себя видеть и каким он стремился остаться в глазах потомства. «Вообще, - пишет Корнилович в заключении своего очерка «частной жизни» Петра, - Петр чувствовал цену великих дел своих и гордился ими, потому что видел в них благо России <...> С каким жаром описывал он выгоды, которых ожидал от учреждения 12 коллегий, мечтал о благодетельных последствиях просвещения, насаждаемого им в России! Как сильно опровергал пристрастные суждения иностранцев, называвших его жестоким, тираном, варваром! Он любил изображать себя в виде каменщика, обтесывающего молотом обрубок мрамора, до половины обделанный, или кормщика, проведшего челн чрез бурю и ужо близкого к благополучной пристани, цели постоянных его трудов и пламенных желаний».

Подобно тому, как петровские реформы (переворот) были подготовлены всем историческим движением русского XVII столетия, так и политическое развитие России в XVIII в. Корнилович рассматривал как подготовку тех перемен, которые готовил он и его единомышленники по тайному обществу. Корнилович стремился найти историческое, точнее говоря, социальное обоснование необходимости грядущего переворота, обосновать его не чисто идеологическими или эмоционально-психологическими причинами. Он видел в деятельности тайных обществ осуществление исторической необходимости, не произвольное решение союза благородных душ, а результат всей предшествующей русской истории. Деятельность Петра он потому рассматривал как закономерный итог развития русского общества, что стремился осмыслить свое время как закономерное следствие русского - и не только русского - XVIII века. Развитие промышленности для Корниловича - самая существенная черта русской жизни XVII столетия; более того, он готов развитием «промышленности» мерить весь русский исторический процесс, он видит в этом развитии основу общенационального прогресса.

В уже цитированном письме к брату Корнилович так характеризует своеобразие русского исторического процесса: «Ход нашего развития был совершенно отличен от того, какому следовали европейцы, а потому и пути к достижению оного долженствовали быть другие. Иностранцы, не постигая этого и, по обычаю теоретиков, подводя все под одну мерку, полтора века вторя Монтескье, полнят книги свои о России вздорными суждениями, а мы, вместо того, чтобы поверять оные, часто повторяем их нелепости». И подробно объясняет, в чем же разница между ходом развития России и Западной Европы: «Образованность западных европейцев есть следствие многих обстоятельств. Главнейшие: изобретение книгопечатания, реформация, открытие морского пути в Индию и Америку и, наконец, образование среднего сословия, которое, быв лишено преимуществ, доставившихся исключительно дворянству, долженствовало, дабы стяжать приличное место в обществе, возвыситься деятельностью умственной».

Европейскую культуру XVI-XVIII вв.  Корнилович считает созданием «среднего сословия», результатом его борьбы с феодально-абсолютистским государством за право представлять нацию. Татаро-монгольское иго Корнилович считал основной причиной, по которой ростки промышленности и торговли в России были задавлены: «Система уделов, вовлекшая Россию в междуусобные войны, и владычество монголов, сковав ее игом рабства, уничтожили все благие начинания. Мог ли народ русский думать о занятиях, требующих спокойствия и свободы, в то время, когда должен был заботиться о собственной безопасности, о защите скудного имущества и когда ежечасно опасался, чтобы произведения его трудов не сделались жертвою алчности и корыстолюбия притеснителей».

Русское правительство, в лице первых Романовых, заставших страну «в том же положении», в каком она была после уничтожения монгольского ига, действуя во имя правильно понятых общенациональных интересов, создало предпосылки для петровских реформ: «.. .торговля, промышленность, просвещение, вводимые, распространяемые правителями, вывели народ из оцепенения, пробудили в нем деятельность, и мало-помалу, подрывая вековое здание невежества, приготовили русских к преобразованию». Так писал Корнилович и в статье 1822 г. «Известия об успехах промышленности в России...» Ее установка одновременно и политико-публицистическая, и собственно-историческая. Указание па прогрессивную роль самодержавия в XVII-XVIII вв. (деда и отца Петра и его самого), очевидно, было обращено и к современности, рассчитано на каких-то мыслящих людей среди правительственной верхушки и отвечало установке Северного общества или тех, кто был к нему близок.

Установка па «реформы» - при том, что венцом этого «романовского» реформаторства оказывался Петр, - доказывает, что самая идея реформы, или «преобразования», как предпочитает говорить Корнилович, не была у него отделена пропастью от идеи революции. Проблема «реформа - революция» в русском прошлом и в настоящем представляла для Корниловича неделимое целое, комплекс вопросов, среди которых получал преобладание то один, то другой. Корнилович подходил и к решению политических проблем современности как историк, во всеоружии своей методологии исторического анализа. В этом было самое серьезное различие между ним и такими деятелями Северного общества, как Рылеев.

Частная жизнь Петра, нравы русского общества, ассамблеи и празднества получили у Корниловича двойное освещение. Каждая черта нравов, каждая бытовая деталь нужны были Корниловичу и для характеристики данного состояния общества, и одновременно для создания исторической перспективы, для внушения читателю чувства исторической динамики. Читатель очерков в «Русской старине» вводился в историческую эпоху как ее тайный соглядатай, а не как снисходительный и недоверчивый судья. Проблема «частной жизни» великого деятеля вызывала противоречивое к себе отношение философов XVIII столетия. О ней спорили Вольтер и Руссо. В «Введении» к «Истории российской империи при Петре Великом» Вольтер категорически возражал тем, кто ожидал от него вторжения в частную жизнь Петра: «Настоящая история содержит описание деятельности царя, которая была полезна государству, а не частной его жизни, относительно которой мы располагаем всего несколькими анекдотами, к тому же достаточно известными. Тайны его кабинета, его спальни и его трапез не могут, да и не должны быть разоблачаемы иностранцами».

Иначе подходит к проблеме изображения «частной» жизни великих людей прошлого Руссо. Недавно на это обратил внимание С.С. Аверинцев. Говоря об отношении Руссо к Плутарху, он пишет: «Руссо не только восхищался героическим пафосом „Параллельных жизнеописаний“, но с особенным интересом относился к их бытовой детализации. В „Эмиле“ (т. 3, кн. 4) мы читаем: „Плутарх бесподобен как раз в таких подробностях, в которые мы не отваживаемся входить. Есть неподражаемая грация в том, как он рисует великих людей через малое <...> природа (le naturel) раскрывается именно в безделках“».

Руссо, как известно, построил свою «Исповедь» на «подробностях», которые отвергала историческая проза эпохи Просвещения. После выхода «Исповеди» частная жизнь отвоевала себе мемуарную прозу, но только у Вальтера Скотта она стала основой повествовательной структуры исторического романа. Изображение истории, т. е. определенной эпохи, более или менее отодвинутой в прошлое от времени жизни и деятельности автора, обратившегося к ее художественному воспроизведению, «домашним образом» и было тем открытием, которым пленил Пушкина Вальтер Скотт. Обращение Пушкина к «Русской старине» Корниловича уже подробно освещено в исследовании Я.Л. Левкович.

Частная жизнь Петра и его современников, как она показана у Корниловича, привлекла Пушкина не только своим «содержанием», фактами и деталями быта, но и способом подачи этого содержания. Более того, отказавшись от продолжения работы над романом, Пушкин счел возможным, по примеру Корниловича, напечатать два отрывка из него в виде самостоятельных документально-исторических произведений, «очерков», - как назвали бы их мы, - указав при этом свои главные источники: Голикова и альманах Корниловича. Исследователи «Арапа Петра Великого» подробно изучили работу Пушкина над его источниками. Принципиальная разница между художественно-повествовательной манерой Пушкина и документально-повествовательным способом изложения материала у Корниловича станет видна из сопоставления отрывков прозы Корниловича с соответствующими местами из «Арапа Петра Великого».

В очерке «Об увеселениях русского двора при Петре I» Корнилович, описывая праздники в Летнем саду, показывает непринужденность, с которой Петр включался в общее времяпровождение: «Одни гуляли по саду, другие оставались в галереях, где был приготовлен полдник, в средней галерее сахарные закуски для дам, в боковых холодные блюда для мужчин. Иные садились в разных углах сада за круглые столики, на которых находились трубки с табаком и деревянными спичками или бутылки с винами. Более всего замечательны господствовавшие на сих праздниках непринужденность и простота в обращении, отличительные черты обществ во время Петра I. Казалось, все были заняты одним желанием веселиться и забывали о различии состояния. Сам государь, отбросив весь этикет, обходился со всеми, как с равными: иногда, сидя с трубкою за столом с матросами, в главной аллее, на второй площадке от Невы, у большого фонтана, говорил о трудностях морской службы или, ходя с некоторыми под руку по длинным аллеям сада, рассказывал о своих походах».

Пушкин так развил этот мотив дружеского общения с «матросами»: «Государь был в другой комнате. Корсаков, желая ему показаться, насилу мог туда пробраться сквозь беспрестанно движущуюся толпу. Там сидели большею частью иностранцы, важно покуривая свои глиняные трубки и опоражнивая глиняные кружки. На столах расставлены были бутылки пива и вина, кожаные мешки с табаком, стаканы с пуншем и шахматные доски. За одним из сих столов Петр играл в шашки с одним широкоплечим английским шкипером. Они усердно салютовали друг друга залпами табачного дыма, и государь так был озадачен нечаянным ходом своего противника, что не заметил Корсакова, как он около их пи вертелся».

У Корниловича оценка «празднества» дается с позиций историка. Он видит в этом празднике в целом и в поведении Петра на нем великий пример уравнения сословий, подчинения их единому, новому для России образу жизни. «Общество» времен Петра своей непринужденностью в обращении противопоставлено не только «брадатой старине» допетровского времени, но и, в качестве прямой укоризны, русскому обществу 20-х годов, где сохранилось и упрочилось то «различие состояний», с которым так упорно боролся Петр.

В документальной прозе Корниловича Пушкин, как можно предполагать на основе того, что мы знаем о его внимании к этому автору, находил для себя не только исторический «материал», но и такой подход к этому материалу, который во многом совпадал с его собственным пониманием истории. И дело не только в том, что Петр в интерпретации Корниловича, Петр - революционер па троне, получил прямое продолжение и развитие в пушкинских образах Петра в «Стансах», «Арапе Петра Великого», «Полтаве», а в том, что общее для них понимание прошлого, сходный его социально-политический анализ завершались поразительно сходной оценкой современной (конец 20-х - начало 30-х годов) социально-политической ситуации в России.

В своей записке «О воспитании» Корнилович предлагал правительству заняться последовательной пропагандой преимуществ самовластия перед всеми другими формами государственного устройства. Имея в виду своих читателей, Корнилович пишет, что в сущности нет надобности это доказывать, ибо «любовь к существующему правительству», основанная «на убеждении, что оно превосходит все прочие роды правления», должна быть внушена воспитанием с детства, так как «есть предметы, коих нельзя объяснить удовлетворительно отвлеченностями, потому что они не суть творения ума человеческого, а проистекают от самой природы вещей. К таковым предметам принадлежат понятия о неограниченных монархиях».

Выдвинув столь неотразимый аргумент в пользу «существующего правительства», Корнилович вынужден, как он сам пишет, считаться с тем, что молодое поколение испытывает на себе влияние современной западной литературы, внушающей ему иные понятия: «Мы по бедности нашей литературы прибегаем к сочинениям иностранным и при настоящем направлении умов в Западной Европе получаем между прочим несогласные с духом нашего правления понятия, на кои бросаемся с жадностию, привлеченные их новостию и наружным блеском». В качестве противоядия этим «западным» идеям Корнилович предлагает поручить кому-либо написать книгу, в которой «разобрать историю какого-нибудь свободного правления, на примере Великобритании с 1688 года, эпохи, с которой нынешняя ее конституция возымела полное свое действие, раскрыть недостатки оного и, основываясь на фактах, показать, что свобода и представительство, которыми хвалятся англичане, заключаются в одних только формах...».

Далее он подробно развивает свою критику английской парламентской системы в духе, очень напоминающем соответствующие высказывания Пушкина в середине 30-х годов. Характерно, что эту книгу Корнилович считает нужным осуществить в форме, напоминающей один из эпизодов пушкинского «Путешествия из Москвы в Петербург». У Пушкина в черновой редакции главы «Подсолнечная» находится разговор с англичанином, в котором иностранец доказывает русскому путешественнику превосходство положения русского крестьянина над положением «английских фабричных работников». Корнилович до такой парадоксальной ситуации не дошел; предложенная им книга должна была быть написана «в виде беседы с каким-нибудь англичанином; вложить в его уста все похвалы, расточаемые свободным правлениям, и опровергнуть их фактами...».

Сопоставление идей и прогнозов Корниловича с историко-политическими взглядами Пушкина можно было бы продолжить. То, что мы показали, дает, как нам кажется, новый материал для более общей и более важной темы - об эволюции политических позиций Пушкина в начале 30-х годов и о сложном взаимодействии в них наследия декабризма и воздействия новой общественно-политической ситуации. Разумеется, помимо этой первоочередной задачи нашей науки - изучения политических взглядов Пушкина, для которого наша статья дает новый и показательный материал, - научно-литературное творчество Корниловича позволяет поставить на конкретную почву и проблему просветительских истоков декабристской идеологии, проблему, уже в нашей науке разрабатывавшуюся, но по-прежнему требующую к себе внимания.

22

Декабрист А.О. Корнилович

В.Б. Кафенгауз и А.Г. Грумм-Гржимайло

I

Декабрист Александр Осипович Корнилович интересен для нас не только как участник восстания 14 декабря 1825 г. и его подготовки, но и своей разносторонней литературной деятельностью.

Автор нескольких художественных произведений, Корнилович был в то же время единственным среди декабристов специалистом-историком, черпавшим исторические сведения в государственных архивах. Его труды по истории времени Петра I привлекли внимание А.С. Пушкина и использованы им при работе над романом «Арап Петра Великого», поэмой «Полтава», «Песнями о Стеньке Разине» и др.

Корниловичем был написан в крепости ряд записок на различные темы, подававшихся им правительству, в которых выдвигались крупные экономические и внешнеполитические, а также литературные и  общеобразовательные проблемы. Он интересовался географической наукой, занимался преподаванием географии физической и экономической («статистикой»), подготовляя специальные курсы по этим предметам применительно к требованиям военных топографов и офицеров Генерального штаба и написал ряд статей по истории географических открытий.

Арест, каторга в Сибири, последующее четырехлетнее тюремное заключение, дальнейшая ссылка нижним чином на Кавказ, наконец, ранняя смерть помешали ему полностью развернуть свои разносторонние дарования.

А.О. Корнилович родился 7 июля (по старому стилю) 1800 г. в польской дворянской семье в Могилеве на Днестре Подольской губернии. Отец его служил контролером могилевской таможни, затем вышел в отставку и жил в своем небольшом имении. Будущий декабрист учился в Одесском благородном институте, переименованном впоследствии в Ришельевский лицей. По окончании лицея в 1815 г. он поступил в Московское училище для колонновожатых, основанное генералом Н.Н. Муравьевым, отцом будущего декабриста А.Н. Муравьева. Еще до окончания военного училища (1816 г.) Корнилович был прикомандирован к военному историку Д.П. Бутурлину в целях разыскания в московских и петербургских архивах исторических материалов для составлявшейся последним при Главном штабе военной истории России.

В последующие годы Корнилович продолжил эту работу, числясь по квартирмейстерской части. В 1821 г. Корнилович был переведен в Канцелярию генерал-квартирмейстера Главного штаба в Петербурге с зачислением в гвардию, где дослужился до чина штабс-капитана. Работая в Главном штабе, он продолжил свои изыскания в архивах. С 1822 г. Корнилович вел педагогическую работу в Корпусе топографов и в Петербургском училище для колонновожатых.

На допросах после ареста он показал: «История, география, математические науки и языки занимали меня особенно». На вопрос, не слушал ли он особых лекций и т. п., Корнилович отвечал: «В Москве в 1819 г. я брал уроки народного права у профессора Шлёцера, но не более шести лекций; в Петербурге учился английскому языку у англичанина Виллиса, шведскому у иностранца Шёгрена и для усовершенствования себя в немецком языке занимался с иностранцем Корбом».

Литературная деятельность Корниловича началась с напечатания в журнале «Сын отечества» в 1822 г. статьи о записках жены английского посла в России Рондо с описанием пребывания ее в России в 20-30-х годах XVIII в. Это был первый очерк из последующей затем серии его статей по «Истории путешествий по России». На эту тему он готовил монографию.

Помимо участия в «Сыне отечества», он печатался также в журналах «Северный архив», «Соревнователь просвещения и благотворения», в альманахе-ежегоднике «Полярная звезда», издававшемся К.Ф. Рылеевым и А.А. Бестужевым, и в других. В них он напечатал до 35 своих работ. В декабре 1824 г. совместно с В.Д. Сухоруковым, историком донского казачества, Корнилович издал альманах «Русская старина», где поместил четыре очерка о времени Петра I; этот альманах был переиздан им в следующем, 1825 г.

Общественно-политическая деятельность Корниловича началась еще в Москве, когда в 1816 г. он вступил членом в политико-литературный кружок, называвшийся «Обществом громкого смеха». Это общество позднее стало московским литературным филиалом Союза благоденствия. Председателем Общества после реорганизации был член Союза благоденствия, впоследствии декабрист, кн. Федор Шаховской. В 1820 г. общество распалось, не успев развернуть своей деятельности. 

В последующие годы Корнилович стал членом Общества любителей словесности, наук и художеств, Московского общества древностей российских и, что особенно важно отметить, - Вольного общества любителей российской словесности, которое издавало журнал «Соревнователь просвещения и благотворения» и сыграло заметную роль в развитии отечественной литературы и в пропаганде передовых политических идей. Вольное общество любителей российской словесности являлось петербургским литературным филиалом Союза благоденствия, в его состав входил ряд видных декабристов. Общество просуществовало до конца 1825 г. Во главе его стоял Ф. Глинка, а в числе руководителей были Рылеев и Бестужев.

Корнилович, избранный в члены этого общества в 1821 г., принадлежал к наиболее активным его членам, занимал ответственные выборные должности, был ревностным участником научных заседаний. В 1822 г. он участвовал в заседаниях 21 раз и прочитал 7 сообщений на исторические темы, в следующем году (1823) - в 22 заседаниях, сделав до 6 сообщений; в этом году он вошел в состав руководителей общества, в его «домашний комитет», состоявший из 6 членов, в числе которых были К.Ф. Рылеев, А.А. Бестужев, Ф.Н. Глинка. В 1824 г. «домашний комитет» этой «ученой республики» стал собираться в квартире Рылеева.

Кроме обширных литературных и научных связей, особо следует отметить знакомство Корниловича с наиболее выдающимися государственными деятелями того времени - M.М. Сперанским и Н.С. Мордвиновым, с президентом Академии художеств и директором Публичной библиотеки А.Н. Олениным, с декабристами Н.М. Муравьевым, кн. С.П. Трубецким, П.И. Пестелем, Г.С. Батеньковым, братьями М.И. и С.И. Муравьевыми-Апостолами, кн. Е.П. Оболенским, Н.А. Бестужевым, М.П. Бестужевым-Рюминым, С.Г. Краснокутским, кн. Ф.П. Шаховским, кн. С.Г. Волконским, кн. В.М. Голицыным, А.Н. Муравьевым, М.А. Фонвизиным, А.П. Юшневским и другими, не говоря о декабристах-литераторах, т. е. почти со всеми наиболее видными членами Северного и Южного обществ. В доносе Фаддея Булгарина на Корниловича указывалось на его связи с литераторами и отмечалось, что он «был любим в кругу литераторов и между офицерами», собиравшимися иногда и у него по вечерам. «Отсюда вышло много связей», - доносил Булгарин.

А.О. Корнилович был принят в тайное общество за полгода до восстания, в мае 1825 г., и притом не в Петербурге, а на юге, в Киеве, на квартире кн. С.П. Трубецкого, С.И. Муравьевым-Апостолом и М.П. Бестужевым-Рюминым. О его приеме в Южное общество узнаем из показаний Корниловича после его ареста, до сих пор не изданных и хранящихся в архивном фонде дел декабристов. 

Он был арестован в ночь с 14 на 15 декабря 1825 г. в доме Главного штаба, на квартире Н.И. Шенига, где он временно остановился по прибытии в Петербург. Шениг, как и Корнилович, состоял преподавателем С.-Петербургского училища для колонновожатых. Первые показания Корниловича записаны генерал-адъютантом Левашевым. На первом допросе Корнилович давал показания очень сдержанно. Он сообщил о своем посещении Рылеева, связи с которым у него были «более по литературе». На вопрос, принадлежал ли он к обществу Рылеева по вольнодумству насчет правительства, он ответил: «Нет, но иногда в разговорах случалось мне соглашаться с ним насчет злоупотреблений, бывающих от худого исполнения предполагаемых правительственных мер». Он сообщил также на предложенные  вопросы, что кн. С.П. Трубецкого у К.Ф. Рылеева «один раз случилось видеть», а с Никитой Муравьевым, «служа в одной службе, мы знакомы».

Однако на втором допросе, состоявшемся 29 декабря, Корниловичу пришлось во многом сознаться, ибо в промежуток времени между 15 и 29 декабря Следственный комитет, пользуясь показаниями Трубецкого, Рылеева, Александра Бестужева и других, собрал достаточный обличительный материал, чтобы поставить вопрос об участии Корниловича в Южном обществе. Так, в первом пункте предложенных вопросов значится: «В показании своем вы не сказали, что принадлежите к числу членов Южного общества, но показания других обличают вас в этом. Объясните: кем и когда приняты в сие общество? в чем заключаются намерения и действия оного? с каких пор оно существует? кто составляет Думу сего общества и кто члены ее?».

Отвечая на этот вопрос, Корнилович сообщил: «Я не имел понятия ни о Северном, ни о Южном обществах до мая месяца сего года. В исходе апреля поехал я отсюда в отпуск на Кавказские минеральные воды через Пополню, чтобы быть у родных, которых не видал лет десять. В Киеве познакомился с С.И. Муравьевым-Апостолом, к которому имел письмо от его отца. Здесь 1 мая 1825 г. после разговора, продолжавшегося около 2 или 3 часов, убедил он меня сделаться членом Южного патриотического общества. Я согласился на это, но в то время, спеша к матери, получил весьма поверхностное понятие об оном; и во все 7 месяцев моего пребывания на Юге я ни в деревне, ни в путешествиях своих в Одессу, в Кишинев и Каменец никакого действия, никакого сношения ни с кем, к этому Обществу принадлежащим, не имел, ибо занимался тяжбой и лечением. Все, что я узнал о Южном обществе, было следствием трехдневного пребывания моего в Василькове на пути из Могилева на Днестре в Петербург.

Намерения сего Общества состоят в преобразовании нашего правления, в введении конституции. Сергей Муравьев-Апостол говорил мне, что они, полагая, что покойный государь император будет осматривать в мае 1826 года 2-ю армию, намеревались в это время схватить его и принудить к подписи условий, которые будут ему представлены.

Каждый член имел свой круг действия, смотря по месту своему или званию: воин фрунтовый должен был действовать на солдат, литератор - распространять в сочинениях своих сведения, сообразные с целью Общества и пр.

Времени основания Общества не знаю.

Главное лицо в Южном обществе, как мне кажется, подпоручик Бестужев-Рюмин, впрочем, из каких членов состоит Дума, не знаю.

Члены Южного общества, мне известные, суть: Сергей Муравьев-Апостол, Краснокутский и Пестель. Мне говорили, что Общество весьма сильно, но не называли членов».

Анализируя это показание Корниловича, нельзя не обратить внимания на то, что, сообщая о первой встрече с основным руководителем Васильковской управы С.И. Муравьевым-Апостолом, он умышленно умолчал, что встреча эта происходила на квартира у кн. С.П. Трубецкого, а между тем это имеет немаловажное значение.

Следует вспомнить, что в конце 1824 г. в Васильковской управе возник так называемый «белоцерковский» план действий, который заключался в том, что в конце лета или осенью 1825 г., когда предполагался царский смотр 3-го корпуса, в Белой Церкви (имении графиня Браницкой), где обычно останавливался Александр I, члены Южного тайного общества, в частности именно Васильковской управы, должны были захватить императора и нанести ему здесь смертельный удар, после чего 3-й корпус должен был следовать через Киев на Москву, чтобы требовать от Сената преобразования государства; Северному же обществу по этому плану надлежало поднять гвардию и флот, удалить всех членов императорской фамилии за границу и тоже выступить с аналогичным требованием к Сенату.

По этому плану предполагалось, что и весь Юг будет охвачен восстанием, причем армия, стоявшая на Украине, выступит первой, ее поддержит вся полоса южных военных поселений, а также Кавказский корпус Ермолова. Таким образом, по «белоцерковскому» плану весь Юг от Бессарабии и до Кавказа должен был быть захвачен революционным восстанием. Этот план Муравьева-Апостола и Бестужева-Рюмина всецело поддерживался Трубецким, который действовал в полном контакте с Васильковской управой.

Вспомним еще и другое обстоятельство. До июня 1825 г., т. е. месяц спустя после принятия в члены Южного общества Корниловича, при совершенно аналогичных условиях, т. е. на квартире у Трубецкого, было сделано предложение о вступлении в Южное общество Сергеем Муравьевым-Апостолом приехавшему в Киев по дороге на Кавказ А.С. Грибоедову, на которого явно рассчитывали в качестве связного между Южным обществом и Кавказским корпусом Ермолова.

Если проследим все поведение Корниловича на Юге летом 1825 г., то у нас сложится определенное мнение, что Корнилович при принятии в члены Южного общества получил несомненно какие-то важные поручения от Васильковской управы. Корнилович, как известно, был отпущен в отпуск, специально чтобы лечиться на Кавказских минеральных водах, и он, видимо, первоначально так и предполагал поступить, но, погостив у матери в Подолии, изменил свое решение, долго прожил в Одессе, где и принял курс лечения, после чего поездка его на Кавказ отпала. Кроме Одессы, по собственным его словам, он побывал еще в Кишиневе, якобы по делам тяжбы, а по свидетельству Н.И. Шенига и М.О. Корниловича - также в Тульчине и Линцах, где, как записал М.О. Корнилович, «познакомился с полковником Пестелем и генералом Юшневским» (семейный архив). Вероятнее всего, что он приезжал сюда, чтобы представиться Пестелю, как главе Южного общества, что требовалось по установившейся в Обществе практике при приеме новых членов.

Существуют интересные воспоминания И.П. Липранди, который встречался с Корниловичем и в Кишиневе, и в Одессе. По его свидетельству, Корнилович приезжал в Кишинев с намерением узнать о настроении в войсках в надежде, может быть, привлечь кого-либо из местного офицерства в ряды Южного общества, что ему, однако, не удалось.

Проживая в Одессе, Корнилович часто виделся с членом Южного общества кн. С.Г. Волконским и у него в доме познакомился с другими членами этого Общества - с графом Булгари, Поджио, Аврамовым и другими, а также виделся с Юшневским.

Сам А.П. Юшневский в своих показаниях Следственной комиссии говорит о Корниловиче, как о известном ему лице, причем указывает, что кн. С.Г. Волконский составил свою известную записку о Кавказском тайном обществе со слов Корниловича. Так как Корнилович на Кавказе не был, то сведения о состоянии умов в Кавказском корпусе он мог получить тогда от В.Я. Тимковского, старого своего знакомого по Петербургу, который служил одно время под началом генерала Ермолова и хорошо знал о положении дел на Кавказе.

Кстати, Юшневский свидетельствует и сам, что Волконский, прочтя ему свой отчет, сказал: «В обществе сем, как полагаю, должен быть и ваш знакомый, статский советник Тимковский, находившийся несколько времени при генерале Ермолове».

Эти сведения Волконский почерпнул, по всей вероятности, от Корниловича.

Кроме того, в доносе начальника херсонских военных поселений графа Витта Александру I в Таганрог, впоследствии пересланном Дибичем в Петербург и прочитанном Николаем Павловичем до событий 14 декабря, в бытность его еще великим князем, говорится о А.О. Корниловиче, как о заведомо известном автору донося члене Южного тайного общества. Из этого доноса явствует; что Корнилович имел беседу с Виттом по делам Общества, когда последний прикинулся членом тайного общества. Конечно, Витт интересовал Корниловича не сам по себе, а как начальник херсонских военных поселений, на каковые рассчитывало Южное общество при планировании общего восстания на Юге.

Сопоставляя эти разрозненные сведения с планом действий Васильковской управы, можно почти с полной уверенностью утверждать, что и в Тульчине, и в Линцах, а в особенности в Кишиневе и Одессе, Корнилович действовал, выполняя поручения С.И. Муравьева-Апостола, а, возможно, также и кн. Трубецкого.

В чем же могли состоять эти поручения? Всего вероятнее, в том, чтобы путем нащупывания настроений среди офицерства и у других лиц, может быть даже не связанных с армией, установить - не существуют ли еще где-нибудь на юге тайные общества, на которые Васильковская управа могла бы впоследствии опереться, вступив с ними в контакт; собрать сведения, не существует ли тайного общества на Кавказе, о чем в Васильковской управе были, по-видимому, смутные сведения, которые надлежало проверить. Все это Корнилович удачно скрыл от следствия, не возбудив каких-либо подозрений в неискренности.

В Василькове на обратном пути в Петербург, при встрече с членами Южного общества, у Корниловича речь шла о конкретных планах восстания: «Южное общество поручило мне, - сообщал Корнилович, - объяснить Северному положение его. Муравьев-Апостол (Сергей) и Бестужев[-Рюмин], которых я нашел в Василькове, говорили мне: „Dites à ces messieurs... que nos aiiaires vont le mieux du monde; nous avons 60/m hommes sous les armes et c'est du positif", но какие это войска, мне не сказано. Догадываюсь же, что они должны быть частию из корпуса генерала Рота, частию же из 2-й армии, потому что прибавили мне, что они через две недели могут собраться под Киевом».

Более того, с Корниловичем говорили о плане цареубийства, к которому он, однако, отнесся отрицательно, ввиду чего, вероятно, и собеседники его оборвали беседу на эту опасную тему.

Корнилович показал: «Бестужев[-Рюмин] говорил мне: „Vous ne saurez croire comme les esprits sont montés ici; il y a en 10 à 15 personnes, qui sont venus se présenter chez moi avec la décision de faire une tentative contre l'empereur; ils seroient même en état d'aller à Taganrog". - „Et vous avez reçu chez vous des régicides?", - отвечал я. „Non, - продолжал он, - ils ne sont pas de nôtres". Я тут сказал им, что если они имеют малейшее намерение покуситься на жизнь членов императорской фамилии, то отказываюсь от всего и лаже буду против них [зачеркнуто: вас]. „Mais noussommes du même avis, - отвечал мне Муравьев, - et moi le premier je leur servirai de bouclier". Означенных людей Бестужев мне не назвал», -  замечает Корнилович.

Таким образом, С. Муравьев-Апостол и Бестужев-Рюмин сообщили Корниловичу о подготовке покушения на Александра I, хотя и сделали это в уклончивой форме. Вместе с тем эти переговоры свидетельствуют о доверии южан к Корниловичу. Указание Бестужева-Рюмина, что покушение готовят «не наши», очевидно, относится к присоединившимся членам Общества соединенных славян.

Южане сообщили Корниловичу во время этой беседы также о своих сношениях с поляками и о договоренности с ними относительно возвращения Польше некоторых земель после победы революции.

Об этих сношениях и говорилось в письме к Северному обществу, которое Корнилович взялся доставить в Петербург. На допросе он показал: «Не могу умолчать, что я, увидев это письмо в Василькове, сказал: Как, неужели вы хотите дойти до такой крайности? Мне отвечали, что полякам поручено удержать великого князя [Константина] и решиться на смерть его, если нельзя будет учинить сего иным образом». Сергей Муравьев-Апостол и Бестужев-Рюмин дали Корниловичу список с письма Южного общества к Польскому обществу и познакомили его с условиями совместных действий. Послеареста на допросах Муравьев-Апостол и Бестужев-Рюмин подтвердили, что Корнилович возражал против цареубийства.

Таким образом, эти сведения показывают, что Корнилович был принят в тайное общество на Юге, был введен в курс важнейших тактических вопросов, стоявших перед южанами, и получил ответственное поручение доложить северянам о сношениях с польскими революционерами. Что основные программные положения южан должны были также быть известны Корниловичу, можно судить из показаний М. Бестужева-Рюмина. По-видимому, тот сообщил ему речь, которую произнес на совместном заседании южан со славянами. В ней говорилось: «Век славы кончился с Наполеоном. Теперь настало время освобождения народов от угнетающего их рабства». 

М. Муравьев-Апостол рисовал поручения, данные Корниловичу, еще более широкими и ответственными, чем они выясняются по показаниям самого Корниловича. Матвей Муравьев-Апостол показал: «В конце ноября 1825 г. последние сношения, которые брат имел с Северным обществом, были через Корниловича, которого брат мой Сергей принял в члены Общества в мае месяце в Киеве, на квартире кн. Трубецкого. Брат Сергей поручил Корниловичу стараться отклонить Северную управу от пустых споров и, если увидит, что он не успевает в сем намерении, составить отдельное общество, которое не имело бы никаких сношений с членами Северного общества, стараться также действовать на солдат посредством ротных командиров, что весьма легко».

Таким образом, Корнилович был уполномочен, как представитель Южного общества, даже создать новое общество или, точнее сказать, филиал Южного общества в Петербурге. Конечно, последние поручения, рассчитанные на более или менее отдаленное будущее, не могли быть выполнены в тех условиях, накануне восстания, когда Корнилович оказался в Петербурге.

О том, как Корнилович выполнил эти задания южан, известно из показаний ряда декабристов. Сам Корнилович показал, что по возвращении в Петербург он отдал письмо князю Трубецкому. В том же деле Корниловича имеются ответы Рылеева, который сказал, что 13 декабря, т. е. накануне восстания, Корнилович в присутствии Рылеева отдал письмо Трубецкому, но содержание его осталось ему неизвестным. Но Рылеев при этом узнал от них о сношениях с варшавским обществом. Рылеев на допросах показал, что дня за два до восстания Корнилович говорил ему о сношениях Южного общества с поляками и об условиях относительно будущих границ Польши. Корнилович отдал эти условия Трубецкому. Рылеев также слышал от Корниловича, что «Южное общество намеревалось истребить покойного императора в Таганроге, но что это отложено до удобнейшего времени».

Кроме сношений Южного общества с Северным, посредником в которых был Корнилович, он участвовал в собраниях на квартире Рылеева накануне восстания. После ареста на первом допросе 14 декабря Корнилович показал, что он вернулся из отпуска в Петербург лишь «третьего дня», т. е., по-видимому, 12-го числа. Действительно, Трубецкой в своих показаниях отметил, что Корнилович был у Рылеева 12 декабря и тот передавал с его слов «будто на юге 60 тыс. войска совершенно готовы», на что Рылеев сказал, что «это неправда». Накануне восстания Трубецкой видел Корниловича на квартире Рылеева. При этом он показал, что декабрист «Краснокутский узнал у Сперанского о новой присяге, поехал с Корниловичем к Трубецкому сообщить ему сию новость».

В других показаниях также говорится о встрече с Корниловичем накануне восстания 13 декабря на квартире Рылеева. Он был у Рылеева в этот день дважды, утром и вечером, согласно его собственным показаниям. При этом не все знали о его принадлежности к тайному обществу. Бестужев и Каховский показали, что Корнилович говорил, что у южан имеется в готовности не 60 тыс. чел., а 100 тыс. войска.

Об этих совещаниях и участии в них Корниловича в его деле имеются показания Коновницина. Последний показал, что «Корнилович рассказывал о собраниях Южного общества в г. Василькове, оно надеялось на подпору 5-го корпуса 2-й армии и некоторых полков 3-го корпуса. Вознамерились послать несколько артиллерийских офицеров, чтобы произвесть гнуснейшее преступление. Сборное место назначено в Киеве».

Корнилович также говорил о совещаниях у Рылеева накануне восстания. На первом допросе он лишь показал, что пробыл у Рылеева не более 5 минут и что тот сказал ему и Ал. Бестужеву: «Теперь наступает время решительное, каждый должен действовать. Случай самый благоприятный». Корнилович пытался смягчить значение своего участия в этих переговорах, говоря, что он возражал против цареубийства, но показания Рылеева и других не подтвердили этого.

Корнилович на допросе 29 декабря показал более подробно: «Приехав сюда, я 13 декабря поутру был у Рылеева, и тут он мне объявил, что они хотят действовать, но не сказавши как. Я ему отвечал: "Делайте, что хотите, но только чтобы не было покушений на императорскую фамилию". Он отвечал мне, что этого не будет. Вечером я приехал к нему с обер-прокурором Краснокутским, чтобы объявить, что на другой день - присяга. Рылеев начал говорить об учреждении временного правительства и затруднялся, кого назначить членом».

Корнилович советовал привести полки в 6 часов утра к Сенату и принудить его принять условия декабристов. Рылеев говорил: «Когда будут присягать полки, тогда мы обратимся к солдатам и скажем, что нельзя ломать присяги, данной уже раз Константину». Корнилович при этом замечает: «Я ему на это в ответ: "Хотите только все погибнуть и других погубить, а всё дело ограничить несколькими убийствами", и с этим ушел. В комнате, через которую я проходил, уходя, собралось между тем довольно много членов, но я не обратил на них внимания, видел только Трубецкого и Бестужева».

Корнилович, таким образом, указывает на какое-то несогласие свое с планом Рылеева. Может быть, Корнилович не связывал вывод войск с переприсягой и отказом от нее со стороны войск. Однако Рылеев, допрошенный относительно слов Корниловича «делайте, что хотите, но только, чтобы не было покушений», ответил: «К словам "делайте, что хотите", Корнилович более ничего не прибавлял, и вообще, когда он. был у меня, о императорской фамилии ничего не было говорено».

С Корниловичем связано также своевременное получение заговорщиками известия о новой присяге. Краснокутский в своих показаниях рассказывает, что, обедая у Сперанского и его зятя Багреева 13 декабря, он узнал о назначении на следующее утро в войсках переприсяги Николаю. Вечером к Сперанскому явился Корнилович и оттуда вместе с Краснокутским они отправились с этой вестью к Трубецкому, но, не застав его дома, поехали к Рылееву. Это сообщение вызвало оживление у заговорщиков. Таким образом, Корнилович был у Рылеева 13 декабря дважды и участвовал в обсуждении важнейших вопросов, связанных с планом восстания. Следует отметить, что в записках Завалишина имеется сообщение, что через посредство Корниловича в день восстания утром Сперанскому было предложено войти в состав будущего правительства.

О своем участии в событиях 14 декабря Корнилович показал: «Я находился в толпе зрителей до убийства генерала Милорадовича, потом ушел и вернулся, когда подъехал великий князь Михаил Павлович и Воинов, чтобы уговаривать». Он сообщает, что в 11 часов утра 14 декабря «заехал я из любопытства в Измайловские казармы, чтобы видеть, как присягают». Из казарм он отправился на Невский проспект, видел восставший батальон Московского полка, «слышал восклицание "Константина"», затем поехал в штаб, часа через два вышел на площадь, где происходили события, и находился в 10 шагах от места, где ранили Милорадовича. После этого уехал на Васильевский остров к Гертеру, но не застал его дома и снова отправился в штаб, писал письма родным, потом вновь пошел на Сенатскую площадь, подошел к Бестужеву и морским офицерам и сказал, что лучше покориться и тем получить прощение, чем без пользы против такого многочисленного войска защищаться. Когда началась пальба и все бросились вспять, я скрылся в Галерной улице в доме, в каком живет фон Дезен». 

Таким образом, Корнилович был и в Измайловских казармах, и на площади. К этим показаниям допрошенный А. Бестужев сделал поправку, сказав, что он «решительно» не помнит, чтобы Корнилович подходил к нему на площади с предложением покориться. Измайловский полк, куда поехал, по его словам, Корнилович, как известно, в это утро присягнул Николаю, хотя присяга и не прошла гладко.

Декабристу А.П. Беляеву, когда он писал свои воспоминания, припомнилась такая подробность событий 14 декабря на Сенатской площади: «Перед вечером мы увидели, что против нас появились орудия, Корнилович сказал: „вот теперь надо идти и взять орудия". Но так как из вождей никого не было, то никто и не решился взять на себя двинуть орудия и, может быть, начать смертоносную борьбу, что и решило участь этого несчастного покушения».

Рылеев в своих показаниях говорил о встрече с Корниловичем в это утро, что он «встретился с Корниловичем и узнал от него, что Сутгоф уже со своею ротою пошел на площадь». Поэтому M.В. Нечкина считает возможным причислить Корниловича к числу лиц, служивших связью между восставшими на площади и еще не вышедшими лейб-гренадерами.

Таким образом, участие Корниловича в событиях следует признать довольно значительным. Выполнение ответственных поручении Васильковской управы на Юге летом 1825 г., обсуждение вопросов организации восстания в Василькове, передача письма от южан Трубецкому, участие в совещаниях у Рылеева - показывают активность Корниловича. Лишь несколько смягчающим обстоятельством в глазах правительства могло служить отрицательное отношение его к планам цареубийства. Он не был связан непосредственно ни с одной воинской частью, как состоявший на службе в Генеральном штабе. В день восстания Корнилович побывал в казармах у измайловцев, сообщил Рылееву о выступлении лейб-гренадеров и сам был на площади.

Корнилович был арестован ночью после подавления восстания, был отвезен во дворец и допрошен в ту же ночь с 14 на 15 декабря. В 7 часов утра Николай приказал отправить его в крепость, написав коменданту А. Сукину приказание посадить Корниловича «на гауптвахту отдельно от других, без всяких сообщений с кем бы то ни было».

По-видимому, первый допрос не выявил еще полностью его связей с восставшими. Между тем арестованных в ту же ночь Рылеева, Бестужева, Трубецкого прямо отправили в Алексеевский равелин, т. е. ставили в худшие условия.

Верховный уголовный суд, судивший декабристов, приговорил Корниловича к лишению дворянства и к ссылке в каторжные работы на 12 лет. Приговор этот был затем смягчен, срок каторжных работ был сокращен до 8 лет, после чего ему предстояло поселение в Сибири. В марте 1827 г. Корнилович уже был в Читинском остроге. Однако пребывание Корниловича в Сибири было непродолжительным. Менее чем через год он был отправлен снова в Петербург.

Дальнейшая судьба Корниловича оказалась необычной. Она выяснена достаточно детально в литературе, и поэтому здесь можно передать ее кратко, в основных чертах. Фаддей Булгарин подал в III отделение донос о подозреваемых им связях декабристов с австрийским правительством. Это могло казаться правдоподобным, тем более что князь С.П. Трубецкой был женат на графине Лаваль, сестра которой была замужем за австрийским послом в Петербурге графом Лебцельтерном. По словам Булгарина, секретарь австрийского посольства Гуммлауэр подружился с Корниловичем. Последнего Булгарин рисует как ветреного и болтливого молодого человека, через которого австрийский посол и его секретарь выведывали сведения о разных лицах.

Доносу Булгарина был дан ход. Корнилович был доставлен из Сибири в Петербург, куда он прибыл 14 февраля 1828 г. На следующий день он был отправлен в крепость. Он дал подробные письменные показания о встречах с австрийским послом и его секретарем, сношения с которыми ограничивались светскими встречами и невинными разговорами. Объяснения Корниловича, написанные в крепости, по-видимому, показались достаточно убедительными для Николая I и шефа жандармов. Неделю спустя Корнилович написал свою первую записку, в которой предлагал поручить ему составить историю России, начиная с эпохи Петра I, с выяснением различных проектов, выдвинутых в свое время, но затем забытых, осуществление которых могло бы быть полезно в будущем.

В апреле того же 1828 г. он представил вторую записку с проектами мер для повышения нравственности в семейной жизни крестьян, в том числе об учреждении приходских училищ. Николай I распорядился «дозволить ему написать, что хочет» и вместе с тем поручил ему описать, «каким образом обходятся с каторжниками в Чите». Корнилович в своей новой записке подробно и правдиво описал положение декабристов на каторге. Эту записку Николай I читал, и на основании ее разрешено было снимать кандалы с декабристов «кто того своей кротостью заслуживает».

Вслед за тем Kopнилович, во исполнение разрешения писать о чем хочет, представил одну за другой записки о положении в польских губерниях, о мерах к развитию русской торговли в Азии, об улучшении положения сельских священников, о русско-персидских делах и т. п. Бенкендорф распорядился присылать Корниловичу газеты, некоторые журналы и книги.

В архивном деле III отделения, содержащем бумаги за время пребывания Корниловича в Петропавловской крепости, хранится ряд его записок на различные темы, отправленных им Бенкендорфу, некоторые из которых также были доложены Николаю I. Корнилович, по-видимому, надеялся, что некоторые проекты помогут его освобождению, участию в экспедициях. Он просил о разрешении участвовать в военных действиях против турок, но просьба эта успеха не имела. Ему разрешено было писать матери, сестрам и брату. Корнилович даже просил о свидании с декабристом Батеньковым, помещенным также в крепости. В крепости написана им повесть из эпохи Петра I «Андрей Безыменный», напечатанная отдельной книгой в типографии III отделения; здесь же, в крепости, он переводил Тита Ливия и Тацита.

Заключение Корниловича в крепости, по его словам, было значительно более тяжелым, нежели сибирская каторга. Оно продолжалось 4,5 года. В ноябре 1832 г. он был отправлен на Кавказ, будучи назначен рядовым в пехотный графа Паскевича-Эриванского полк, стоявший в Грузии. Во время пути в Новгороде ему удалось повидаться с братом.

Он прибыл в Тифлис в начале декабря 1832 г. и затем должен был отправиться в пехотный графа Паскевича-Эриванского полк, стоявший в солдатской слободке Царские Колодцы. «Участь моя, правда, незавидна, но и не так горька, как ты воображаешь, - писал Корнилович брату. - После того, где я перебывал, и Царские Колодцы покажутся раем».

Корнилович пытается здесь возобновить свои литературные занятия, ему высылаются петербургские журналы, восстанавливаются некоторые прежние литературные связи, в частности с Н.А. Полевым. Он жил на Кавказе вместе с сосланным декабристом В.М. Голицыным. По словам последнего, Корнилович был занят работой по истории политической мысли, где писал и о своем участии в движении декабристов, но сочинение это, по-видимому, не сохранилось.

Весной 1834 г. в Царских Колодцах побывал декабрист-писатель А.А. Бестужев-Марлинский, также сосланный на Кавказ. Корнилович, обрадованный встречей с своим давним другом, проводил его в Тифлис. Но просьба Корниловича о переводе на службу в Тифлис, где он надеялся на возможность возобновления своих литературных занятий, не имела успеха. Он должен был оставаться в Царских Колодцах. Отсюда он был назначен в поход против горцев.

Участвуя в походе в Дагестан, Корнилович заболел лихорадкой и скончался в ночь на 30 августа 1834 г.

23

II

Печатные труды Корниловича, рукописные записки и письма представляют несомненный интерес. К краткой характеристике их мы и обратимся.

А.О. Корнилович начал заниматься русской историей, подготовляя архивные материалы для военного историка Бутурлина. Его очерки и статьи, посвященные историческим и историко-географическим темам, печатались в 1822-1825 гг. Это было время, когда в исторической литературе царил H.М. Карамзин. Первые восемь томов «Истории государства Российского» появились в 1818 г. и имели шумный успех. Однако будущие декабристы тогда уже сумели разглядеть реакционно-дворянскую сущность исторических и политических взглядов Карамзина.

Еще ранее, в 1811 г., Карамзин написал «Записку о новой и древней России», представленную им в рукописи Александру I, где реакционный характер его воззрений выразился с полной ясностью. Критику мероприятий М. Сперанского в этой записке Карамзин соединил с обзором русской истории с реакционно-дворянской точки зрения. Он защищает феодально-крепостнический строй. Россия, по его словам, всегда «спасалась мудрым самодержавием». Карамзин считает пагубным какие-либо изменения в исторически сложившихся условиях. С этих позиций он подвергает критике реформы времени Петра I, являющиеся, по его мнению, разрывом с национальными началами, и объясняет их «вредной страстью» Петра I к переменам, осуждает основание Петербурга на краю государства, перемену одежды и т. п.

Карамзин успел довести «Историю государства Российского» до начала XVII в. По художественности изложения и по обширности использованных источников труд Карамзина представлял для своего времени замечательное произведение. Но его оценки прошлого, его методологические и философские взгляды на историю были глубоко реакционны. Исторический процесс осуществляют, по его мнению, цари, князья, полководцы; рядом с правительством в качестве руководящей силы он ставит церковь.

Карамзин был сторонником норманской теории, считал основателями древнерусского государства пришельцев - варяжских или норманских князей. В  предисловии к своей «Истории» он указывал, что уроки истории прежде всего полезны для правителей, а для «простого гражданина» изучение прошлого имеет лишь то значение, что «она мирит его с несовершенством видимого порядка вещей». Историк дает понять, что следует примириться и с крепостным правом, и с другими формами угнетения. Наряду с прославлением самодержавия Карамзин видел задачу истории в художественно-занимательном изложении исторических событий и психологии крупных исторических деятелей.

Декабристы отнеслись отрицательно к этой реакционной концепции русской истории и пытались подвергнуть ее критике. Борьба против Карамзина является заслугой декабристов и еще недостаточно выявлена в нашей исторической литературе.

В своей критической записке декабрист H.М. Муравьев заявлял, что «история принадлежит народам», что историческое развитие осуществляется не мирно и спокойно, а в результате столкновения «мятежных страстей» и «долговременных волнений», за которыми следует новый порядок вещей. Тезису Карамзина, что изучение истории якобы должно примирить с существующим несовершенством, Муравьев противопоставил другую точку зрения: «Не мир, но брань вечная должна существовать между злом и благом». Он прославлял республиканское устройство древней Греции. Наконец, Муравьев отрицательно отнесся к «художественно-изобразительному изложению»: «Главное в истории есть дельность оной.

Смотреть на историю единственно как на литературное произведение есть унижать оную». H.М. Муравьеву принадлежит также пропагандистское произведение или листовка «Любопытный разговор», где самодержавию противопоставляется республиканское устройство в виде вечевой республики Новгорода и Пскова. Идеализация древнерусского вечевого устройства - одна из характерных черт исторических взглядов декабристов. Тогда же, по выходе первых томов «Истории» Карамзина, декабрист М. Орлов также выразил в письмах к П. Вяземскому свое отрицательное к ней отношение.

В дневниках декабриста Н. Тургенева также отражается отрицательное отношение к исторической концепции Карамзина. Отношение Н. Тургенева к русской истории проникнуто чувством глубокого патриотизма, при этом он выделяет преобразования Петра I как прогрессивную эпоху нашей истории. За чтением «Истории» Карамзина Н. Тургенев делал критические заметки в своем дневнике. Он упрекает дворянского историка в том, что тот стремится скрыть рабство подданных и укрепляющийся деспотизм правительства. Позднее в сочинении «Россия и русские», написанном Тургеневым в эмиграции, он резко отрицательно высказался о взглядах Карамзина, упрекая историка в том, что тот «ни во что ставит народ» и выступает как «глашатай» дворянства. Он упрекает Карамзина в отсутствии подлинного патриотизма, когда тот утверждал, будто Россия не способна «ни к какому прогрессу».

«Я чувствовал к нему антипатию и навсегда сохранил к нему неприязнь, - говорит Н. Тургенев о своем отношении к Карамзину, - потому, что он не затронул в своем труде, вопреки своему долгу, вопрос, который никоим образом не мог нанести ущерб его культу самодержавия: вопрос о рабстве».

Наряду с прославлением древнерусских вечевых республик для декабристов характерна идеализация республик античного мира. «Я вспоминал блаженные времена Греции, когда она состояла из республик, и жалостное ее положение потом, - писал Пестель. - Я сравнивал величественную славу Рима во дни республики с плачевным ее уделом под правлением императоров». Ему вторит Каховский: «С детства изучая историю греков и римлян, я был воспламенен героями древности». Лунин подвергал критике норманскую теорию и летописное известие о призвании варягов считал фантастической сказкой.

М. Фонвизин в своих записках, названных им «Обозрение проявлений политической жизни в России», противопоставляет свое понимание русской истории Карамзину. Он считает, что древняя Русь не знала «ни рабства политического, ни рабства гражданского» и «все русские люди были вольные», только московские князья ввели самодержавие и закрепостили крестьян. «Но дух свободы живуч в народах», - говорит Фонвизин. С симпатией отнесся он к земским соборам XVII в. При положительной оценке значения петровских преобразований Фонвизин, однако, отмечает чрезмерное увлечение Петра I иностранным и считает его деспотом, усугубившим рабство крестьян.

Не останавливаясь на исторических взглядах отдельных декабристов, отметим характерные, общие для них черты. Декабристы ставили вопрос об исторической науке как истории народа, а не деятельности царей и полководцев, хотя их взгляды и проникнуты идеализмом. Двигателем исторического развития они признавали «дух народа» или «дух времени», «дух свободы» или «просвещение». Дворянская ограниченность декабристов приводила к тому, что они были сторонниками военной революции и опасались участия народных масс в перевороте. Декабристы идеализировали древнюю Русь, вечевое устройство и будущий -парламент хотели назвать «народным вечем», неправильно считали крестьян в древней Руси свободными, противопоставляли самодержавию земские соборы. Важно отметить отрицательное отношение декабристов к норманской теории, утверждавшейся Карамзиным. У декабристов преобладала, вопреки Карамзину, положительная оценка времени Петра I. Однако исторические взгляды декабристов не вылились в стройную систему, не были детально разработаны.

Литературная деятельность Корниловича была слишком краткой (к моменту восстания ему было только 25 лет) и прервалась, когда он еще недостаточно сложился как ученый и писатель. Он был единственным среди членов тайного общества, систематически занимавшимся, как профессионал, историческими вопросами. Рядом с ним можно поставить лишь В.Д. Сухорукова, работавшего по архивным материалам над историей донского казачества. Но Сухоруков не состоял членом тайного общества, хотя и пострадал за близость к декабристам.

В своих показаниях на первом же допросе Корнилович говорил о своих занятиях и интересе к истории, географии, математике и изучению иностранных языков. Завалишин дает любопытную характеристику Корниловича: «Он был человек очень скромный и правдивый, настоящий тип кропотливого ученого, всегда сам  хлопотавший о разъяснении каждого факта до мелочности». Статьи Корниловича на исторические темы свидетельствуют о широте его интересов и основательности знаний. Корниловичу принадлежит одна из первых работ о возникновении крупной промышленности в России в XVII в., им написан ряд статей о путешествиях иностранцев по России, наконец, он тщательно изучал историю времени Петра. При этом его статьи не являлись разрозненными этюдами, а были объединены в известной мере общим планом и принципиальными положениями.

В полемике с П. Наумовым, автором небольшой книжки о татарском иге, Корнилович упрекал автора в отсутствии в его работе «чего-нибудь нового». Корнилович считает нужным уяснить формы зависимости русских князей от татарских ханов и называет имеющиеся для этого источники, летописи, «Собрание государственных грамот», сведения, приведенные у Плано Карпини о требованиях, предъявленных монголами, и т. п. Переходя к вопросу о договорных отношениях удельных князей к великому князю, Корнилович  считает, вопреки Наумову, что договоры князей не столько отражали братские отношения, сколько являлись выражением вынужденной покорности мелких и слабых князей великому князю и зависимости от него.

Ряд статей Корниловича посвящен истории географических открытий и путешествий. Они печатались с подзаголовком «отрывок из опыта Истории путешествий по России». При этом автор определяет поставленную задачу следующим образом: «Сочинитель, занимаясь историей путешествий по России, имеет в виду:

1) описать совершенные различными путешественниками пути и виденные ими места для объяснения древней нашей истории;

2) рассказами современных путешествий пополнить недостаточные о них сведения в летописях;

3) представить подробную литературу путешествий и показать по возможности ошибки в каждом из них».

Эти статьи являются переводами с иностранных языков отдельных мест или глав из описания путешествий или пересказом и изложением сочинений путешественников. Отдельную статью он посвятил путешествию Рубрука (у Корниловича - «Рюйсбрука») к монгольскому хану в XIII в., причем указал путь его через русскую территорию, посещение столицы Батыя на Волге и т. п. В большинстве этих очерков рассматриваются путешествия XVII в. в Россию или, наоборот, русские посольства за границу: голландское посольство в Москву в 1615-1616 гг., имеющее целью посредничество в дипломатических переговорах России и Швеции, путешествие бранденбургских послов в Россию в 1675 г., путешествие Я. Стрюйса в 1669 г. по Волге и др.

В других статьях освещаются путешествие русских послов Алябьева и Ларионова в Голландию 1631 г. и переговоры, которые они вели с голландским правительством, русские посольства 1645 и 1653-1658 гг. Отдельная статья отведена знаменитому «великому посольству», в составе которого в 1697 г. выехал за границу Петр I. Источниками Корниловичу служили известное сочинение голландского писателя Схельтемы, сочинения путешественников и др. Он перевел также отрывки из записок жены английского посла в России Рондо, относящиеся ко второй четверти XVIII в., с характеристиками Петра II, Ягужинского, Остермана и др.

Особенного внимания заслуживает перевод отрывков из сочинения голландца Я. Стрюйса о его пребывании в Поволжье во время восстания Степана Разина с подробным описанием событий. Этот очерк показателен для интересов и политического настроения автора, хотя в это время Корнилович еще не состоял членом тайного общества.

Статьи о путешествиях по России и о русских посольствах за границу относятся большей частью, за исключением перевода записок Рубрука и Рондо, к истории России в XVII в., особенно интересовавшей Корниловича. К этому же столетию относится и его работа по истории крупной промышленности в России под названием «Известие об успехах промышленности в России и в особенности при царе Алексее Михайловиче», написанная на основании сочинений современников - Кильбургера, Олеария, а также исследования Шторха и т. п. Корнилович остановился в этой статье на истории ремесла и возникновения отдельных крупных предприятий в древней Руси, рассматривает производство оружия в Туле, монетное дело, производство пороха, строительное дело и т. п. Особенно подробно он говорит о мануфактурах XVII в., перечисляя их по видам производства - шелковое, полотняное, кожевенное, нитяные, стеклянные, оружейные заводы и т. п.

Статья эта свидетельствует об интересе Корниловича к экономической истории. В то же время он начинает ее с общего указания на значение XVII столетия в истории России. Он называет время царя Алексея Михайловича «самым блестящим в нашей истории XVII в.» и отмечает, что оно наименее известно. В это время было особенно много сделано «для сближения с Европой». События этого царствования, указывает Корнилович, подготовили «Россию к тому величию, на которое выдвинул ее Петр». Слабую изученность истории России в XVII в. он объясняет не только непониманием со стороны писателей «отдаленных видов» правительства Алексея, но и тем, что историки полагали «всю славу правителей в воинских успехах». Своей статьей Корнилович хотел привлечь внимание к истории этого столетия и притом не к военным событиям, а к явлениям мирного порядка, к промышленности, истории русской культуры и т. д.

Мысль свою о значении XVII в. в истории России Корнилович раскрыл полнее в письме к брату из Петропавловской крепости. Оно показывает, что интерес к русской истории XVII в. был связан у Корниловича с критическим отношением к историческим воззрениям Карамзина. «Я думаю, что Карамзин решил кончить свою историю XII томом, - писал Корнилович в 1832 г. - Я всячески уговаривал его продолжить ее по крайней мере до воцарения Петра, но он на все мои убеждения отвечал одно: "там нечего писать". Мне нетрудно было разгадать значение ответа». Корнилович считает, что Карамзин был в большей степени литератором, чем историком, искал в истории «пищи красноречию».

Стремясь утвердить мысль о большом значении XVII в., Корнилович указывает на законодательство того времени, на распространение торговли, промышленности и просвещения. «XVII в. в истории нашего отечества едва ли не столь же важен, как более блестящий XVIII век». В оценке истории России XVII в., как переходной к преобразованиям начала XVIII в., А. Корнилович на несколько десятилетий предварял одно из положений исторической концепции историка С.М. Соловьева, развитой им в «Истории России с древнейших времен» и в «Публичных чтениях о Петре Великом».

Еще более значительное место в литературной деятельности Корниловича заняло время Петра I. Ряд очерков, помещенных в журналах и в «Полярной звезде,» издававшейся К. Рылеевым и А. Бестужевым, завершился изданием А.О. Корниловичем сборника «Русская старина» (1824) с посвящением памяти Петра I. В этом сборнике помещены четыре статьи Корниловича о быте петровского времени, об ассамблеях и о личности Петра I. В том же сборнике напечатаны статьи В.Д. Сухорукова о донских казаках в XVII-XVIII вв. Очерки Корниловича написаны на материале большого числа первоисточников. Им использованы известное сочинение или, вернее, сборник материалов Голикова («Деяния Петра Великого»), записки Нартова, Неплюева, некоторые рукописные материалы, а также многочисленные записки иностранцев, побывавших в России при Петре I (Берхгольца, Витворта, Вебера и др.). Очерки отличаются большими литературными достоинствами, живостью и занимательностью.

Положительная оценка преобразований того времени выражена Корниловичем уже в посвящении сборника «Русская старина», изданного к столетию смерти Петра I: «Великий! Кладу к подножию гроба твоего первые мои труды...». Позднее в одном из писем к брату из Петропавловской крепости Корнилович выразил свою безоговорочную положительную оценку деятельности Петра, назвав его «алмазом под грубой корою». Он прибавляет при этом, что недостатки Петра I лишь «пятна на солнце, тени, придающие еще более блеска картине». Ему свойственна идеализация личности Петра I.

В крепости Корнилович написал повесть «Андрей Безыменный», почти не привлекавшую внимания литературоведов. В ней он сделал попытку в художественной форме изложить ту же положительную оценку петровских преобразований и, несомненно, целил при этом в Карамзина. Во второй главе повести в картине пира в доме боярина Горбунова он изобразил спор боярина, сторонника старины, со священником, защитником преобразований. В речь боярина автор вложил почти дословно суждение Карамзина из «Записки о древней и новой России». Боярин осуждает построение Петербурга: «Затеяли строить город, где же? На краю земли, в болоте, где и лягушкам нет приволья, селят людей, словно куликов». Сторонник преобразований отец Григорий в ответ говорит: «Мое мнение не ваше». Он подчеркивает пользу учения у иностранцев, указывает на экономические выгоды и внешнеполитические успехи России при Петре I: «Слуги ваши ходят в сукне, какие в мою память кой-когда проявлялись на боярах; в доме вашем убранство, какое только видали в царских палатах. Перейдем к другому. Вспомните Азов, Калиш, Лесное, Полтаву, имена кои будут жить, пока живет Россия. Чем подобным похвалится ваша старина?».

В повести Корниловича много бытовых сцен - он изобразил охоту с гончими боярина Горбунова, пир в боярском доме, школы, основанные при Петре I, Петербург, заседание Сената, ассамблею. Сюжет повести состоит в следующем. У старого боярина, противника реформ, воспитывается племянник Андрей, который учится в цифирной школе. Андрей влюбляется в дочь соседа-помещика. Он наследует имение дяди после его смерти, но Меншиков и его управляющий незаконно отнимают у него это имение, заявляя, что Андрей будто бы подкидыш, не племянник боярина, а следовательно, не может быть и его наследником. Они пытаются лишить его и фамилии. С большими приключениями Андрей добирается до Петра I, подает ему жалобу. Петр, по рассмотрении последней, возвращает ему и имя, и имение. Андрей женится на своей невесте.

В письме из крепости Корнилович говорит, что он пытался следовать в качестве образца романам Вальтера Скотта. Он откровенно признает недоработанность своей повести, что объясняет трудностью писать историческое произведение без пособий, в условиях заключения в крепости. Повесть эту Корнилович хотел переслать из крепости брату для передачи издателю; он предназначал доход от нее в помощь родным. Написание заключенным художественного произведения в условиях Петропавловской крепости, по-видимому, поразило даже привыкшего ко всему Бенкендорфа. Им был сделан доклад об этом Николаю I, в результате чего повесть была напечатана отдельной книжкой в типографии III отделения и вышла в свет без имени автора в ограниченном количестве экземпляров.

К другим историческим повестям Корниловича, напечатанным после его ареста, относятся «Татьяна Болтова» и «Утро вечера мудренее», изданные в 1828 г. А.А. Ивановским. Обе эти повести по цензурным условиям того времени были изданы под псевдонимами: первая под псевдонимом «А.И.» (что может значить «Александр Иосифович»), вторая под псевдонимом «Старожилов». Они были изданы А.А. Ивановским с согласия их автора, когда он находился в крепости, о чем имеются указания в переписке Корниловича. 

Первая из этих повестей, «Татьяна Болтова», приближается по фабуле к повести «Андрей Безыменный»; в исторической последовательности она как бы предваряет ее. События развертываются в подмосковном селе Измайлове, некогда любимой вотчине царя Алексея Михайловича. В этом селе проживает семья героя повести, состоящая из старика Ивана Тимофеевича Болтова, старосты села Измайлово, и самого героя - его сына Бориса, к началу рассказа отрока в двенадцать лет. В 1698 г., ко времени стрелецкого бунта, семья увеличилась еще маленькой приемной дочерью Татьяной, которую поручил старику Болтову стрелецкий голова Медведев, бежавший из Москвы из боязни неминуемой расправы с ним со стороны князя Ромодановского.

В повести сначала дается описание села Измайлова, потом домика Болтова, наконец, сообщаются наиболее характерные черты из быта семьи Болтовых. Однажды домик Болтова посетил юный Петр I и пообещал взять мальчика Бориса к себе на выучку. Когда Борису Болтову минуло четырнадцать лет, он определяется солдатом бомбардирской роты Преображенского полка. Наступает русско-шведская война. Проходят годы. В битве под Лесной Борис Болтов отличился своей отвагой и был произведен в сержанты. Позднее, вернувшись домой, Борис влюбляется в Татьяну. Отец благословляет нареченных жениха и невесту.

Однако почти накануне их свадьбы тайно возвращается в Москву отец Татьяны, Медведев, и сообщает о своем намерении объявиться властям. Узнав о готовящейся свадьбе Татьяны, он запрещает ей, как дочери преступника, вступать в брак, чтобы тем самым не навлечь позора на семью ее благодетеля. Тогда Борис решает отправиться в Петербург и добиться прощения Медведеву. В повести дается исторически верное описание Петербурга того времени. Встреча Бориса с Петром приводит к обещанию царя помочь делу. Петр передает вопрос о помиловании Медведева в Сенат.

Представляет интерес описание Сената, а также характеристики сенаторов - князя Ромодановского, Стрешнева и других. Рассмотрение дела Медведева происходит в присутствии Петра, который высказывается за помилование Медведева. Сенат выносит решение о помиловании.

Корнилович стремился подчеркнуть доступность Петра, верность его раз данному слову и уважение к законам государства. В другой повести, «Утро вечера мудренее», Корнилович ставит своей задачей показать Петра в трудный исторический момент после поражения русских войск под Нарвой, когда, казалось, все шансы на конечную победу над шведами были потеряны, царская казна была опустошена, а народ бедствовал.

Героем этой повести является князь-кесарь Ромодановский. Он изображен как преданный Петру деятель и вместе с тем как консерватор в быту, в своих обычаях и во всем укладе своей жизни. Эпизод с открытием Ромодановским Петру I тайника с драгоценностями, хранившимися в одном потаенном складе в Кремле еще со времени Алексея Михайловича, заимствован Корниловичем из рассказов Нартова. В содержание повести введено много бытовых сцен, в частности, очень характерно описание свадебного пира крестника Ромодановского. Основная цель повести - показать Петра, каким он был в трудные минуты жизни, и обрисовать быт того времени как сочетание старины с новыми формами.

Как «просвещенный монарх», по достоинству оценивавший своих подданных государь, изображен Петр в другой исторической повести Корниловича - «За богом молитва, за царем служба не пропадают», которая была напечатана в «Полярной звезде» на 1825 г., за полной подписью автора.

В советском литературоведении было высказано предположение, что А.О. Корниловичу также принадлежит повесть, изображающая восстание Пугачева, «Рассказ моей бабушки», напечатанная в «Невском альманахе» за 1832 г. Повесть эта подписана лишь инициалами «А.К.». В.Г. Гуляев, посвятивший этой повести отдельную статью, считает, что автором ее является А. Корнилович. Он указывает, что Корнилович и до того подписывал свои работы этими инициалами, и, кроме того, обращает внимание на его письмо к брату в ноябре 1832 г. с поручением узнать у А. Ивановского, «выручил ли он сколько-нибудь за альманах, в котором поместил мои повести».

Однако следует заметить, что последнее указание несомненно относилось к другим повестям Корниловича, напечатанным А. Ивановским в альманахе «Альбом северных муз» (1828 г.), о чем уже говорилось выше.

Предположение В.Г. Гуляева, что автором «Рассказа моей бабушки» был А.О. Корнилович, убедительно отвергается Н.И. Фокиным. В недавно защищенной диссертации «Роман А.С. Пушкина "Капитанская дочка"» П.И. Фокин предполагает, «что "Рассказ моей бабушки" произведение не А.О. Корниловича, а его современника Александра Павловича Крюкова (1803-1833)». Как удалось установить этому автору, А. Крюков принимал деятельное участие в журнальной жизни 20-30-х годов XIX в., выступая со стихотворениями и прозаическими произведениями. Из его прозаических произведений известны: «Оренбургский меновой двор» (Отеч. записки, 1827, ч. 30, № 84, стр. 127-140), «Киркизцы. Отрывок из повести Якуб-Батыр» («Литературная газета», 1830, стр. 115-157). Некоторые свои произведения А. Крюков подписывал лишь начальными буквами «А.К.». Именно таким образом подписано его стихотворение «Два жребия», напечатанное в «Литературной газете» А.А. Дельвига (1830, 21 мая, № 29; инициалы расшифрованы в оглавлении, приложенном к первому тому газеты).

О Крюкове Н.И. Фокин пишет как о знатоке Оренбургского края, тогда как Корнилович никогда не жил в Оренбурге, а следовательно, не мог делать и бытовые зарисовки из оренбургской крепостной жизни, которые встречаются на страницах «Рассказа моей бабушки». Корнилович, кроме того, никогда не занимался изучением эпохи Екатерины II и Пугачевского восстания. Доводы Н.И. Фокина в пользу авторства А.П. Крюкова более убедительны, чем соображения В.Г. Гуляева о вероятном авторстве А.О. Корниловича, которые сводятся лишь к малообоснованному раскрытию псевдонима «А.К.». Считая гипотезу Н.И. Фокина более вероятной, хотя и не вполне еще доказанной, мы не считаем возможным включить «Рассказ моей бабушки» в число произведений А.О. Корниловича.

Литературная деятельность Корниловича привлекала внимание Пушкина. В примечании к «Арапу Петра Великого», к главе об ассамблее, Пушкин указал в качестве своих источников сочинение Голикова «Деяния Петра Великого» и статьи Корниловича в альманахе «Русская старина». Кроме того, Пушкин был знаком с переведенным Корниловичем отрывком из путешествия голландца Стрюйса о восстании Разина. Поэту были известны как русский перевод Корниловича, так и в целом книга Стрюйса во французском переводе, которая имелась в его библиотеке. Они были использованы Пушкиным в работе над песнями о Степане Разине. 

Изображение ассамблеи в «Арапе Петра Великого» действительно весьма близко к рассказу Корниловича. Так, в очерке «О  первых балах в России» Корнилович говорит о церемониальных танцах, когда дамы и кавалеры кланялись друг другу, делали круг и возвращались на место. По окончании церемониальных танцев переходили к менуэту, в котором дамам предоставлялось самим выбирать кавалеров. Далее говорится, что мужчина, желавший танцевать, должен был сделать перед своей дамой три церемониальных поклона.

Этот рассказ Корниловича Пушкин оживил в яркой сцене, где щеголь Корсаков наблюдает, как дамы и кавалеры, кланяясь, проводили церемониальные танцы. В наступившем затем менуэте Корсаков провинился, пригласив первый даму. Изображение порядка ассамблеи, где в соседней комнате играли в шашки и курили, также соответствует описанию Корниловича. Боярин Гавриил Афанасьевич Ржевский, защитник старины в пушкинском «Арапе Петра Великого», напоминает князя Ф.Ю. Ромодановского, который изображен Корниловичем в очерке «О частной жизни русских при Петре I» как «глава исключительных любителей старины», остававшийся в домашнем быту «русским боярином старого покроя».

Образ Петра I в этой повести также создан Пушкиным, вероятно, не без учета очерка Корниловича «О частной жизни Петра I». У Пушкина, как и у Корниловича, подчеркнуто трудолюбие Петра, отсутствие роскоши и т. п. Имеются и более близкие совпадения. Такова сцена работы Петра в токарной после обеда: «Государь вышел часа через два... Петр заперся в токарной и занялся государственными делами, - читаем у Пушкина. - Он по очереди работал с Брюсом, с князем Долгоруким, с генерал-полицмейстером Девиером и продиктовал Ибрагиму несколько указов и решений... По окончанию трудов Петр вынул карманную книжку, дабы справиться, все ли им предполагаемое на сей день исполнено».

Эта картина является художественной переработкой рассказа Корниловича о распорядке дня Петра. «После обеда, - по его словам, - Петр уходил на яхту, ложился тут и отдыхал часа два. В четыре часа уходил он в токарную или в кабинет: сюда приходили к нему по делам канцлер граф Головкин, вице-канцлер барон Шафиров и т[айный] с[оветник] Остерман, генерал-прокурор Ягужинский, генерал-фельдцейгмейстер граф Брюс, граф П.А. Толстой, сенатор князь Я.Ф. Долгорукий, князь Меншиков, генерал-полицмейстер Девиер или другой кто-нибудь из его министров... Окончив дела государственные, Петр развертывал свою записную книжку, в которой отмечал все, что ему приходило в тот день на мысль, и, удостоверившись, что все означенное в ней исполнено, остальное время дня посвящал собственным занятиям».

Здесь совпадают имена лиц, с которыми работал Петр в токарной, и, так же как у Корниловича, Пушкин заставляет Петра после работы справиться со своей записной книжкой. Для изображения щеголя Корсакова Пушкин воспользовался «анекдотами» Голикова, но сцена, где Корсаков взбирается на мачту по веревочной лестнице, заимствована поэтом из рассказа Корниловича о приеме царем иностранного посла, который должен подниматься на корабле по веревочной лестнице. Также весьма удавшаяся Пушкину «дура» Екимовна восходит к очеркам Корниловича, где он рассказывает о шутах у бояр и в царском дворце.

Пушкин дал более широкую и объективную оценку Петра I, чем сделано у Корниловича. Позднее, подготовляя историю Петра I, в черновых материалах к ней, Пушкин отметил не только положительные, но и отрицательные черты его личности и деятельности. Пушкин видел в реформах и указах Петра I две стороны: государственные учреждения были проникнуты «доброжелательства и мудрости», тогда как другие меры были «нередко жестоки, своенравны и, кажется, писаны кнутом», и при этом Пушкин сравнивал Петра с «нетерпеливым, самовластным помещиком».

Корниловичу принадлежит «Жизнеописание Мазепы», предпосланное поэме Рылеева «Войнаровский». В отличие от поэмы Рылеева, идеализирующей Мазепу как «страдальца», Корнилович рисует его как изменника, справедливо отмечая, что он предавал интересы Украины, отдавая ее по тайному договору под власть польских панов. Сопоставляя текст Корниловича из «Жизнеописания Мазепы» с теми местами из «Полтавы» Пушкина, где дается характеристика образа Мазепы, В. Сиповский показал, что это произведение Корниловича имеет «особое значение» в творчестве Пушкина, ибо великий поэт, следуя Корниловичу, наделил своего героя теми же чертами характера, что и биограф Мазепы.

Повесть Корниловича «Андрей Безыменный» не подвергалась еще с этой точки зрения изучению советских литературоведов и пушкинистов. Не исключена возможность, что Корнилович в свой черед знал пушкинского «Арапа Петра Великого», из которого глава об ассамблее была напечатана в 1830 г. в «Литературной газете», а глава IV, изображающая обед у боярина и приезд к нему Петра I, напечатана Пушкиным в 1829 г. в альманахе «Северные цветы». В это время Корнилович находился в Петропавловской крепости, куда по распоряжению Бенкендорфа ему присылали книги и журналы, по крайней мере он читал в крепости «Сын отечества» и  «Северную пчелу». Если предположить, что Корнилович знал эти отрывки из «Арапа», то они могли послужить толчком к написанию им своей повести «Андрей Безыменный».

Несомненно Пушкин знал повесть Корниловича «Андрей Безыменный», она имелась в его библиотеке, о чем свидетельствует опись книг его библиотеки, составленная в 1837 г., вскоре после его кончины. Даже трудно представить, чтобы Пушкин не заинтересовался изданным отдельной книжкой произведением автора-декабриста, за статьями которого он следил, когда еще тот был на свободе. Повесть Корниловича напечатана без указания фамилии автора и имеет цензорское разрешение от 10 февраля 1832 г., но едва ли его авторство было полной тайной.

Судя по переписке, Пушкин в течение этого года прожил в Петербурге до середины сентября, когда он уехал в Москву, и в октябре снова находился в Петербурге до конца года. Он был занят планами издания «политической газеты» и, получив разрешение работать над историей времени Петра I, просил о разрешении работать над необходимыми ему рукописями Вольтера о Петре I и т. п. Эти интересы, заполнявшие его в первой половине 1832 г., также позволяют думать, что Пушкин не мог пройти мимо книги Корниловича. Завязка «Андрея Безыменного» и повесть «Татьяна Болтова» близки к отрывку Пушкина «Сын казненного стрельца» (опубликован впервые в 1926 г. И. Зильберштейном; возможно, один из вариантов конца «Арапа Петра Великого»).

В сентябре того же 1832 г., когда вышел «Андрей Безыменный», Пушкин в письме к жене впервые говорит о замысле романа «Дубровский»: «Мне пришел в голову роман, и я, вероятно, за него примусь». «Дубровский» начат Пушкиным 21 октября и к 11 ноября было написано 8 глав, после небольшого перерыва последняя глава была закончена 6 февраля следующего, 1833 г. Завязка романа, как известно, построена на подлинном деле, разбиравшемся в Козловском уездном суде в октябре 1832 г., о захвате помещиком Муратовым имения своего соседа. Копия этого дела оказалась среди рукописей «Дубровского».

В романе Корниловича управитель Меншикова захватывает имение боярина Горбунова, после его смерти перешедшее к Андрею; у Пушкина старик Троекуров отобрал имение Дубровского. В обоих произведениях изображается любовь молодых людей, детей помещиков-соседей. Однако конец значительно отличается: у Корниловича роман кончается свадьбой благодаря вмешательству Петра; у Пушкина развязка глубоко трагична - дочь Троекурова выходит замуж за нелюбимого человека, а Дубровский скрывается за границу. Судьба героя повести Корниловича, Андрея, а также его речь, обращенная к Петру I, полная упреков, может быть отчасти сопоставлена с некоторыми моментами поэмы Пушкина «Медный всадник», написанной осенью 1833 г.

Таким образом, произведения писателя-декабриста представляют интерес для освещения окружения, в котором возникли произведения Пушкина.

24

III

Во время заключения в Петропавловской крепости, с 1828 по 1832 г., Корнилович составил ряд записок, предназначенных для правительства. Прежде всего ему пришлось опровергать донос Булгарина о якобы имевшихся связях декабристов с австрийским правительством. После этого он подал записку с предложением написать историю России, начиная с царствования Петра I, в которую вошли бы извлеченные из архивов политические проекты и намерения, разработанные прежде, оставшиеся неосуществленными, но представляющие еще практический интерес. В качестве примера он указывал на проект Чичагова снаряжения эскадры против турок на Черном море во время войны с Турцией и проект 1812 г. действий против Австрии через Валахию. Оба эти разработанные проекта могут быть, по его мнению, полезны в будущем. 

Корнилович указывал, что Наполеон имел в своей библиотеке подобные сочинения по военной истории. В предполагаемое им сочинение по истории, кроме военных дел, следовало включить также финансы, торговлю, вопросы внутреннего управления.

Им была также написана записка о крестьянском быте и о роли духовенства. Резолюцией Николая I заключенному Корниловичу разрешалось писать «что хочет», в частности, предложено описать, «каким образом обходятся с каторжниками в Чите». Записка эта Корниловичем была написана и прочитана Николаем I; последний на указание Корниловича, что декабристы остаются днем и ночью в кандалах, которые снимают с них только в бане, «милостиво» разрешил «снимать кандалы с тех, кто того своею кротостью заслуживает». Это распоряжение было распространено впоследствии на всех декабристов.

Корниловичем были написаны 23 записки на разнообразные темы. Он выступает в них уже не столько как историк, сколько как публицист и экономист с широким кругозором. Одна из записок посвящена вопросу о литературе и о связанных с нею задачах правительства. В ней он высоко оценивает роль литературы, снова указывает на прогрессивное значение реформы Петра I и ставит своей задачей облегчить положение литераторов, столь тяжелое в условиях жестокой цензуры и режима Николая I.

В записках из крепости, предназначенных прежде всего для чтения шефу жандармов Бенкендорфу, Корнилович, естественно, не мог касаться важнейшего вопроса - о крепостных крестьянах. Тем не менее записка его о крестьянах в Сибири представляет значительный интерес и до некоторой степени приоткрывает взгляды его на социальные проблемы. Он различает среди государственных крестьян в Сибири старожилов, наиболее зажиточных, имеющих по 4-6 и даже по 30-40 лошадей каждый, затем переселенцев из русских губерний, также довольно скоро становившихся зажиточными, и, кроме того, поселенцев из ссыльных. Последние попадали в экономическую зависимость от богатеев, особенно должая для уплаты подушной подати.

Корнилович рекомендовал выдавать ссыльным поселенцам пособие в 30-50 руб. и, что является главным в его проекте, предлагал изменить порядок взимания податей, именно сократить подушную подать на 2/3 и установить взамен этого поимущественное обложение - с лошадей, рогатого скота и с посевов. Для этого необходимо каждые пять лет проводить перепись и оценку крестьянского имущества. В результате налоговой реформы повысится обложение богатых крестьян и снизится налоговое бремя беднейшей части деревни.

Проект Корниловича интересен, во-первых, признанием далеко зашедшего классового расслоения в государственной деревне. Во-вторых, следует отметить буржуазный характер предложенной реформы, так как объектом обложения становится имущество или «имение» крестьян, в основу кладется принцип платежеспособности. При этом декабрист ссылается на опыт Западной Европы: «сия система податей принята почти во всех европейских государствах». Проект Корниловича был читан в «собственной компании», как значится на рукописи, т. е., по-видимому, был доложен Николаю I, а затем был передан в Сибирский приказ.

Таким образом, Корнилович выступал как противник подушной подати, которая была отменена в России лишь полвека спустя, в 80-х годах XIX в. Противником подушной подати был также декабрист Н. Тургенев. В сочинении «Опыт теории налогов» Н. Тургенев указывал, что «главное неудобство поголовных или подушных налогов состоит в том, что они не сообразуются с доходом каждого» и являются пережитком «предшествующих времен». 

Экономические проблемы занимают основное место и в проектах Корниловича, относящихся к восточным делам. Он выдвигает здесь на первый план интересы буржуазного развития, роста торговли, промышленности и т. п. Корнилович писал эти записки под  впечатлением больших внешнеполитических успехов России на Ближнем Востоке. В 1826-1828 гг. шла война с Ираном, закончившаяся Туркманчайским миром, по которому русские владения в Закавказье расширились за счет присоединения Ереванского и Нахичеванского ханств, т. е. иранской части Армении. Иран обязался уплатить большую контрибуцию (20 млн руб.) и признавал исключительное право русских иметь военный флот на Каспийском море.

Вслед за тем разразилась война с Турцией, закончившаяся Адрианопольским миром 1829 г., согласно которому к России перешло устье Дуная с прилегающими островами и восточное побережье Кавказа, княжества Молдавия и Валахия получили автономию, подтверждалась автономия Сербии. Год спустя, в 1830 г., Греция была объявлена независимым государством.

Крупнейшие внешнеполитические достижения на Востоке сопровождались укреплением торговых сношений. О возросшем интересе к торговле со Средней Азией свидетельствует, например, проект торговой компании, разработанный оренбургским губернатором в 1823 г. Им был отправлен в 1824 г. торговый караван с вооруженной охраной из Оренбурга в Бухару. Основная масса товаров каравана принадлежала московскому купцу Кайдалову. В пути на караван напали до 4 тысяч вооруженных узбеков, туркменов и каракалпаков и около 2 тысяч хивинского войска и заставили его повернуть обратно.

К 1828 г. относится известный проект А. Грибоедова об учреждении Закавказской торговой компании для создания плантаций и торговли с Азией. В конце 20-х годов направлялись на восток товары не только из Москвы и с Нижегородской ярмарки, но участились непосредственные поездки с товарами фабрикантов и их приказчиков в Решт, Тавриз и т. п.

5 февраля 1829 г. Корнилович закончил две записки о торговле со Средней Азией и с Китаем. В них указывается на развитие русской промышленности, свойство которой «при нынешнем совершенстве машин таково, что изделия ее в короткое время возрастают до невероятности; с умножением же произведений родится необходимость сбывать их и за удовлетворением своих потребностей остаток выпускать за границу». Внешний рынок для изделий русской промышленности, по его мнению, лежит не в Западной Европе, а на Востоке. Он указывает на удобства сообщения от Нижнего Новгорода по Волге, через Закавказье и по Черному морю и надеется, что «мы наводним» товарами Трапезунд, Синоп, Смирну и т. п. В этих целях он рекомендует «отправление наших караванов во внутренность Малой Азии и установление прямых сообщений между черноморскими нашими гаванями и анатолийским берегом».

В другой записке, от 28 марта 1829 г., Корнилович также отмечает, что рынки сбыта для русской промышленности лежат преимущественно в Азии. Тогда как в отношении Западной Европы Россия в своей внешней политике ставит главным образом цели политические, стремится обеспечить свою безопасность, на Востоке ее задачей является расширение русской торговли. Для освоения торговли со Средней Азией он предлагал снарядить купеческий караван в Тифлисе, послав его в Бухару, Афганистан, Кашмир и Восточный Туркестан. Караван должен вернуться через Семипалатинск, собирая по пути сведения об условиях торговли. Затем следует составить торговую компанию для торговли со Средней Азией и приступить к заключению выгодных торговых договоров с азиатскими государствами.

В следующей записке, 12 ноября 1829 г., он предлагал для укрепления торговли через Каспийское море учредить колонию на его восточном берегу, в Мангышлаке, обеспечив ее «несколькими ротами». Он составлял также проекты расширения торговли на Дальнем Востоке, предлагал преобразовать русскую миссию в Китае и  проектировал (в записке от 28 февраля 1830 г.) устроить поселение на берегу Охотского моря для торговли с Америкой и Камчаткой. Наконец, в его записках излагались меры по усилению русской власти в Закавказье. В проекте реформы подушной подати и частичной замены ее поимущественным налогом для богатевшей части деревни, так же как в проектах расширения торговли на Востоке, проявился прогрессивный для того времени буржуазный характер воззрений декабриста.

Обращает на себя внимание во всех этих записках и проектах Корниловича, с одной стороны, горячее чувство патриотизма их автора, стремление даже в условиях тюремного заключения быть полезным обществу, а с другой - широта охвата затрагиваемых вопросов, в чем виден не только талантливый писатель-историк, но и публицист и экономист, не сложивший оружия даже в условиях заключения. Эта черта, свойственная многим декабристам, проявилась и в работах Корниловича.

В эпистолярном наследстве Корниловича надо различать письма к Бенкендорфу, связанные с его проектами, а также содержащие просьбы о снабжении его в заключении книгами и журналами, и письма к родным, главным образом к брату, разнообразного характера, где он также писал о своих литературных планах. Письма из крепости Бенкендорфу, как и политические записки Корниловича, свидетельствуют прежде всего о непрекращающихся умственных его занятиях. Они содержат просьбы о присылке книг и журналов, словарей и т.п. Забота о матери, сестре, брате и племянницах побуждала его также обращаться с просьбами к Бенкендорфу. Узнав о нахождении вместе с ним в крепости больного декабриста Батенькова, он просит о разрешении ему свидания с ним.

Наибольший интерес представляют его письма к брату М.О. Корниловичу. В архиве III отделения сохранилось недоставленное М.О. Корниловичу письмо декабриста о написанном им романе «Андрей Безыменный» с поручением позаботиться о его напечатании. Здесь Корнилович говорит о том, что образцом ему служили исторические романы Вальтера Скотта. Он говорит в нем о необходимости опровергнуть распространенное отрицательное отношение к Петру I и, между прочим, указывает, что им была написана биография царевича Алексея, не разрешенная к печати. Письма к брату содержат также отдельные сведения по историческим вопросам и упоминания о Карамзине, приведенные выше в настоящем очерке.

Много интересных высказываний в них и по экономическим вопросам и по статистике. Особенно ярки с литературной стороны его письма к брату, написанные после освобождения из крепости и ссылки на Кавказ. Он сообщает о своей встрече на Кавказе с декабристом-писателем А.А. Бестужевым-Марлинским и описывает совместную поездку через горы в Тифлис, передает свои наблюдения о горцах, рассказывает о своих литературных замыслах. Они вместе с тем указывают на тяжелые переживания даровитого писателя, лишенного возможностей для умственной работы.

Немалый интерес представляют и его письма с Кавказа к писателю и журналисту Н.А. Полевому, в особенности письмо, относящееся к 1834 г., где Корнилович предлагает последнему напечатать сделанный им перевод труда Л. Ранке.

А.О. Корнилович привлекает наше внимание как участник крупнейшего политического события, восстания 14 декабря 1825 г., и как писатель. Его исторические работы связаны с борьбой против реакционно-дворянской исторической концепции, а его художественные произведения представляют интерес как своеобразное явление пушкинской эпохи в русской литературе.

25

А. Грумм-Гржимайло

Декабрист А.О. Корнилович на Кавказе

В настоящем очерке сообщаются сведения о жизни на Кавказе декабриста Александра Осиповича Корниловича. За отсутствием материалов этот период его жизни ещё не освещался в печати. Есть только небольшой рассказ генерала Шумкова («Русская Старина», 1878 г., X, 319), лично знавшего Корниловича во время пребывания последнего в Царских Колодцах, в Грузии. Но и этот рассказ почти не содержит в себе данных о жизни Александра Осиповича в этой солдатской слободе. Они сохранились на страницах находящегося в нашем распоряжении семейного архива: Корнилович в своих мелко исписанных письмах к родным сам рассказывает нам свою историю и сам делается своим биографом, вполне беспристрастным. Но, прежде чем привести эти письма, надо вкратце рассказать о предшествующей жизни Корниловича и о его судьбе.

*  *  *

Родился А.О. Корнилович 7 июля 1800 года (согласно формулярного списка о службе контролёра Могилёвской пограничной таможни, коллежского асессора Осипа Яковлевича Корниловича за 1810 г.) в г. Тульчине Подольской губернии, в семье мелкопоместных дворян, поляков по происхождению, но русских по духу. Ещё ребёнком он был отвезён родителями в Одессу и определён в основанный герцогом Ришелье благородный институт (в 1818 г. он был переименован в Ришельевский лицей). В стенах этого учебного заведения протекли его отроческие годы.

Осенью 1815 года, уже по окончании института, мы застаём его в Москве, где после испытания он поступает в известное в своё время Муравьёвское училище для колонновожатых. Дух свободомыслия и чувство любви к родине, которыми было проникнуто это заведение, всецело воспринимаются Александром Осиповичем. Он уже со школьной скамьи делается сторонником широких преобразований в России.

Ещё будучи колонновожатым, по желанию высшего начальства, он откомандировывается в распоряжение военного писателя Д.П. Бутурлина, поручившего ему делать исторические выписки из документов, хранившихся в Петербургском и Московском архивах иностранной коллегии. Окончив 30 августа 1816 г. с полным успехом названное училище, он продолжает ещё многие годы работать в архивах. Здесь он приобретает те глубокие познания в области истории России XVII и XVIII столетий, которыми отличаются все позднейшие исторические его труды.

Сделавшись с 1822 года сотрудником «Сына Отечества», «Северного Архива» и «Соревнователя Просвещения и Благотворения», Корнилович успевает за три года поместить в них до 20 статей, проливающих новый свет на некоторые страницы русской истории. В 1823 году он привлекается в качестве сотрудника в альманах «Полярная Звезда», а в декабре 1824 года уже сам издаёт свой собственный альманах «Русская Старина», выдержавший в короткое время два издания.

Человек исключительных дарований, отличавшийся всесторонним образованием, он поражал современников знанием почти всех европейских языков. Об этом рассказывают в своих воспоминаниях Шумков, Шенниг, Свистунов и другие. Начальство также неоднократно отличало его: 16 августа 1822 года, едва достигнув 22-летнего возраста, он произведён был в штабс-капитаны гвардейского генерального штаба.

Однако, успехи по службе и популярность в литературных кружках далеко не удовлетворяют Александра Осиповича: он жаждет более широкой и живой деятельности. Войдя, в бытность свою на юге летом 1825 года, в Южное общество, он с энтузиазмом принимает участие в событиях 14 декабря и становится жертвой победителей. Осуждённый по четвёртому разряду, он лишь 23 января 1827 г. отправляется по этапу в Читу. 9 марта того же года он поступает в Нерчинские рудники.

Во время пребывания своего в Чите декабристы, как известно, много занимались самообразованием. Разностороннее чтение сменялось изучением иностранных языков, музыкой, живописью, лекциями по разного рода отраслям знания и, наконец, токарной, слесарной и переплётной работой. На долю Корниловича выпало чтение лекций по русской истории. Он славился всегда искусством хорошего рассказчика и здесь, в тёмные вечера, он нередко доставлял своим слушателям приятные минуты, воскрешая в их памяти многие исторические события давно минувших дней, облекая свой рассказ в форму живую и интересную для аудитории.

Но вот, в самом начале 1828 года жизнь его в Чите неожиданно прерывается. Примчавшийся сюда фельдъегерь, таинственно, ночью, увозит его в Петербург. Таким образом уже 14 февраля Корнилович снова становится узником Петропавловскрой крепости. Поводом к вторичному заточению его в эту тюрьму послужил, как известно, донос Ф.В. Булгарина, который в записке своей о намерениях австрийского двора зажечь в России революцию, очень многое приписал деятельности Корниловича, бывшего якобы тайным агентом австрийского посла графа Лебцельтерна.

Булгарин обвинял Корниловича в распространении в офицерских кругах и среди литераторов политической литературы, имевшей сильное на них влияние, и в сообщении графу о настроениях столичного общества, равно как и многих государственных тайн, известных ему благодаря работам в архивах. Корниловичу очень легко удаётся очистить себя от взведённых на него ложных обвинений и произвести на Бенкендорфа даже настолько хорошее впечатление, что последний в период пребывания Александра Осиповича в крепости часто оказывал ему различные послабления вплоть до присылки на прочтение книг из собственной библиотеки.

В этот период, продолжавшийся до 12 ноября 1832 года, Корнилович, помимо литературных начинаний, занимался также составлением целого ряда записок по поводу замеченных им недостатков русской государственной жизни, в некоторых высказывает своё мнение о мерах к их исправлению. Несмотря на разнообразие, а иногда и узко-специальный характер вопросов, обсуждавшихся Корниловичем в этих записках, все они написаны с большим знанием дела, ясно и удобопонятно. Многие из этих записок читались императором Николаем Павловичем и получили его одобрение.

Несмотря на эту кажущуюся милость к нему высшего начальства в лице государя и Бенкендорфа, единственной для него доступной дорогой из крепости оказалась лишь служба рядовым на Кавказе.

Последнее окончательно разрешилось 8 ноября 1832 года. 12 ноября он определяется рядовым в войска, расположенные в Грузии, а 16 ноября, пробыв сутки в С.-Петербургском ордонанс-гаузе, уже скачет в сопровождении фельдъегеря, по почтовому тракту на Москву, имея конечным пунктом следования Тифлис, где ему надлежит поступить в распоряжение командира отдельного кавказского корпуса, барона Розена. 17 ноября мы застаём Александра Осиповича в Новгороде, где по снисхождению фельдъегеря ему удаётся свидеться со своим старшим братом, подполковником корпуса топографов, Михаилом Осиповичем Без-Корниловичем, а 23 ноября минует Воронеж, откуда успевает написать лишь несколько строк матери, исполненных самых радужных надежд на будущее. Лишь 4 декабря Корнилович заканчивает своё длинное путешествие, прибыв, наконец, в Тифлис.

*  *  *

Прибыв в Тифлис, после представления новому своему начальству, Корнилович тут же, в канцелярии барона Розена, берётся за перо и дописывает письмо к брату, начатое им ещё ранее, 29 ноября, во время ночной стоянки в Екатеринограде, и отправляет его с возвращавшимся в Петербург фельдъегерем.

«Разбитый, измученный дорогой, пользуюсь досугом, чтоб отдохнуть за письмом к тебе. Ну, уж дорога, - жалуется Александр Осипович брату. - Я проездил на своём веку с лишком 15 тысяч вёрст и никогда столько не терпел в пути. Без отдыха мчась день и ночь, когда на санях, большей частью на телеге, прибыли мы после 10 дней сюда в Екатериноград, казачью станицу у подошвы Кавказских гор, где поневоле ночуем в ожидании конвоя, который проводит нас до Владикавказа. Вещи мои все измялись, перетёрлись, подмокли. Сам я весь покрыт сыпью, с распухшими веками - от скорой ли езды, от того ли, что давно не был на воздухе - едва передвигаю ноги. Впрочем, нет худа без добра: свежий воздух укрепил меня».

Далее в письме Корнилович просит брата взять на себя труд исполнить ряд поручений:

«Мы так с тобой обеспамятели от радости свидания, что не успели ничего путного сказать друг другу в немногие часы, проведённые вместе. Теперь на досуге прошу тебя, тотчас по прибытии в Петербург, побывай у Ивановского [Андрей Андреевич Ивановский, литератор; во время процесса декабристов он находился при следственной комиссии, а впоследствии состоял при Бенкендорфе в III отд. с.е.и.в. канцелярии; был большим другом Корниловича] и спроси у него, выручил ли он сколько-нибудь за альманах, в котором поместили мои повести; деньги сии возьми в своё распоряжение. Если их будет более 3.000 рублей, то отошли 500 рублей в Москву к Екатерине Фёдоровне Муравьёвой, как часть долга, в который заставили меня против воли и желания войти княгиня Волконская и её невестка Александра Григорьевна Муравьёва, 200 - Николаю Михайловичу Майлевскому, в Москву у Арбатских ворот; 75 - Николаю Александровичу Лунину, обер-прокурору Московских департаментов сената, и 110 - князю Николаю Фёдоровичу Голицыну, проживающему в Москве, на Покровке, в собственном доме.

Это давние долги, коими я пренебрегал в годы ветреной молодости и коих я потом, в постигшем меня положении, не мог уплатить. Тысячу рублей перешлёшь ко мне в Тифлис, а остальные удержишь у себя для покупок, о коих я тебя буду просить. Сейчас об этом ещё не говорю, ибо не знаю, какая мне готовиться участь. Оставленную тебе рукопись [перевод «Нравственной философии»] покажи Ивановскому, он всегда принимал большое участие в моих литературных трудах. По его совету, приказав переписать, отдай для напечатания А.Ф. Смирдину. Очень буду рад, если возьмёшь за неё рублей триста.

С Полевым я не виделся в Москве, где был ночью, и только имел время хлебнуть чашку или две чаю, но из Тифлиса буду писать к нему и не сомневаюсь, что он весьма мне будет признателен за случай вступить с тобою в переписку. Для журналистов люди, как ты, занимающиеся, да ещё с таким запасом материалов, какие имеются у тебя, - истинная находка. Твоего Глинского [историческое исследование М.О. Без-Корниловича «Князь Михаил Глинский»] я, как сам можешь посудить, ещё не рассматривал. Займусь им немедленно по прибытии в Тифлис и, может быть, перешлю его тебе обратно с этим же самым письмом, высказав одновременно своё мнение о нём.

Не успев, за поспешным выездом из Петербурга, распорядиться своими вещами, я, как уже говорил тебе прежде при свидании, оставил плац-адъютанту Рейнеку для передачи Ивановскому, а от него тебе, три ящика с книгами, мой перевод Тацита в рукописи и начало перевода Тита Ливия. Первый весьма недостаточен и требует больших исправлений, ибо я трудился над ним без лексикона, без пособий и по необходимости часто слишком близко держался французского перевода. Тит Ливий менее неточен, я полагаю, даже, что можно отправить несколько из его отрывков Гречу для напечатания в С.О., напр., убиение Сервия, бой Горациев или смерть Виргинии. Впрочем, впредь буду писать тебе об этом подробнее. Теперь должен проститься с тобой и двинуться под прикрытием конвоя с орудиями через Кавказские горы. С 250 вёрст, которые доселе делал в сутки, сыграть на пятнадцать и на переезд 105 вёрст употребить целых четыре дня».

На этом прекращается первая часть письма, написанная 29 ноября; далее следует уже приписка, сделанная Александром Осиповичем в Тифлисе 4 декабря.

«Я хотел, было, продолжать письмо с такой же подробностью, с какой начал, и сообщить тебе некоторые замечания, собранные по пути, особенно описать дорогу от кавказской линии к Тифлису, но поневоле должен переменить намерение, так как не имею времени. Часа через три поеду в Кахетию, в урочище Царские Колодцы, куда определён рядовым в пехотный графа Паскевича Эриванского полк. Нет даже досуга уведомить об этом матушку. Впрочем, я остался доволен приёмом здешнего начальства. Все отнеслись с должным уважением к моему несчастью и, видя во мне злополучного, одни снисходительным приёмом, другие советом, а кто и делом показали мне своё участие.

Друг мой. До сих пор мне ничего не нужно, но заранее прошу тебя запасаться помаленьку для меня сочинениями о Кавказе. Они мне много пригодятся. Пришли мне пока самый полный и новый каталог русских книг. Я тебя скоро закидаю комиссиями. Прощай до письма моего из Царских Колодцев.

Весь твой Александр».

Приехал Корнилович в Царские Колодцы в самом лучшем настроении. Прощальные слова Бенкендорфа при последнем свидании в Петербурге, в которых Александр Осипович уловил обещание исходатайствовать ему у Николая Павловича окончательное помилование после первой же удачи в стычке с неприятелем, потом радостное свидание с братом в Новгороде, первое после семилетней разлуки, наконец неожиданная встреча в Тифлисе со старинным приятелем, Николаем Алексеевичем Райко, сподвижником Каподистрия, с которым связано было у Александра Осиповича столько приятных воспоминаний в Петербурге, - всё это преисполнило его душу надеждами на близкий поворот в судьбе.

Корнилович явно рассчитывал на скорое производство в прапорщики, что дало бы ему возможность снова войти в свободное общение с людьми и вернуться к прерванной литературной и научной деятельности. В таком настроении пишутся им отсюда все первые письма к родным. От брата Михаила он отказался взять 1.000 рублей, которые тот пожелал подарить ему, уверяя, что тех денег, которые он имел при себе, должно хватить; мать свою он убеждает в близости того дня, когда он сможет снова прижаться к её рукам и облить их горячими, благодарными слезами за ту материнскую заботу и любовь, которые оказывала она ему в самые тяжёлые годы его жизни.

«Наконец, друг мой, странствование моё кончено», - восклицает Корнилович, принимаясь 20 декабря описывать брату свои первые впечатления о новых местах, куда забросила его судьба.

«Царские Колодцы, - читаем мы дальше, - это - солдатская слобода, тянущаяся вёрст на шесть, с несколькими каменными зданиями, кои воздвигнуты солдатами и принадлежат нашему полку. Кахетия, в коей селение сие находится, страна, чудная климатом и славящаяся виноградом, являет взору путешественника или безлюдные степи, или жителей, не умеющих пользоваться дарами щедрой к ним природы. Просвещение ещё не развило в них деятельности, промышленность их не вышла из состояния младенчества. До сих пор виденное мной в грузинах говорит весьма мало в их пользу. Сакли их до половины изрытые в земле, покрытые или соломой или тростником, напоминают жилища людей, едва покинувших первобытную дикость.

Передняя их часть составляет жилую избу. Несколько войлочных полостей в углу, днём диван, ночью постель, а по стенам ружьё и кинжал, которые никогда не покидаются жителями, - вот всё убранство этой комнаты, вместе спальни и гостиной. В другой части жилья, за перегородкой, теснятся лошади, коровы и свиньи. Наконец, задняя часть землянки представляет амбар, в коем среди набросанных кучами на земле проса, ячменя и сорочинского пшена видишь бурдюк, мешок из воловьей или свиной кожи, с чихирем, любимым и главным напитком грузина.

Обитатели сих вертепов, красавцы телом (это чуть ли не единственное в них достоинство), но ограниченные умом, весь день почти проводят в беспечной лени и к тому же очень враждебны к русским. Впрочем, это суждение есть результат лишь беглых наблюдений на пути, а потому, может статься, очень поверхностно и недостаточно основательно. Только что окунувшись в новый для меня мир, я не успел ещё привыкнуть в полной мере к своему положению и осмотреться вокруг.

Вчера меня обмундировли, сегодня впервые я начал обучаться поворотам, приучаться к ремеслу солдата. Несу службу охотно и не почитаю тягостью обязанность рядового, особенно после того, что я перенёс. Одно лишь беспокоит меня, это - необходимость жить в настоящее время года в сырых казармах, среди шума и говора 200 человек, моих товарищей по службе. Все мои вещи, книги отволгли. Сам я, едва оправившись от дороги, начинаю вновь чувствовать болезненные припадки и, что также больно, вероятно принуждён буду отказаться от своих литературных занятий».

Болезненное состояние усиливается от неблагоприятных условий жизни; невозможность заняться литературной работой, и, наконец, прибавившаяся ко всему прочему страшная дороговизна предметов первого потребления, которую он не рассчитывал здесь встретить, начинают постепенно оказывать на него своё действие. Постоянная забота о приискании дальнейших средств к существованию находит себе отражение во многих последующих его письмах к родным, так и к посторонним лицам. В этом отношении очень характерным представляется приводимое ниже письмо его к графу Бенкендорфу, датированное ещё 30 декабря. Начинается оно с обычного для Корниловича пространного вступления.

Далее, вспоминая о разрешении графа писать к нему, Александр Осипович продолжает:

«Вашему Сиятельству угодно было почтить меня приглашением писать Вам из Грузии. В другое время, в ином положении, я с жадностью бы оным воспользовался, но ныне с робостью приступаю к исполнению столь лестного поручения. Вы сановник царский, близкий к государю вельможа и самые досуги посвящаете пользе царя и отечества. Занимать Вас пустыми рассказами значило бы во зло употреблять ваше снисхождение, дельного же не могу сообщить Вам ничего: живу в казармах, несу службу рядового и среди учений, караулов не имею ещё возможности распространять своих наблюдений на окружающее меня. Когда приду в состояние говорить о вещах основательно, ознакомившись с языком туземцев, увидав из личного с ними обращения их свойства, обычаи, приму, может быть, смелость представить Вам картину их умственного и нравственного быта, сказать несколько слов об улучшениях, к каким сей край доступен. Теперь уже, чтоб не явить себя в очах Ваших легкомысленным, удержусь до времени о незрелых суждений о предметах, едва мне известных».

В заключение Корнилович обращается к Бенкендорфу с просьбой, ради которой собственно и было начато это письмо.

«Перед отправлением моим из С.-П-бурга Вы изволили объявить мне, что деньги, вырученные от продажи Андрея Безыменного [историческая повесть Корниловича, написанная им в крепости и изданная III отделением в пользу автора в количестве 100 экземпляров; цензором её был сам Николай I], будут обращены к сестре моей [Жозефине Осиповне Корнилович]. Таково было моё первоначальное намерение. Между тем обстоятельства сестры моей поправились, а собственное положение моё изменилось. За скорым отъездом моим из столицы я не мог видеться с лицами, от коих долженствовал получить пособие, прибыл сюда с тощим кошельком и, живя здесь собственным хозяйством, вынужденным нахожусь покорнейше просить Вас, благоволите приказать, буде повесть моя, действительно, принесла несколько сот рублей, обратить их ко мне».

Результаты этого письма сказались лишь в апреле следующего года. Теперь же Корнилович продолжал томиться в неведении, откуда изыскать себе средств к дальнейшему существованию. Все попытки брата Михаила помочь ему в этом отношении кончились ничем.

В январе 1833 г. Александра Осиповича ожидала маленькая перемена в жизни. Командир полка подполковник Овечкин, видя болезненное состояние Корниловича, по его просьбе отвёл ему отдельное помещение. Но новые условия жизни потребовали и новых расходов. Корнилович в письмах к родным постоянно жалуется на дороговизну и на отсутствие у него достаточных средств к существованию.

«Что здесь нехорошо, то это страшные цены на всё решительно, - читаем мы в одном из них. - Я плачу за квартиру до 3 рублей в месяц. Это неслыханная цена за уголок в крестьянской избе, где я еле могу уместиться. Продовольственные же припасы особенно дороги, ибо приходиться иметь дело с одними лишь маркитантами. И на всё нужны деньги и деньги».

При самом скромном образе жизни на стол и на прокорм лошади у него выходило в день до 60 коп.

Но вот, в середине января в Царские Колодцы приехал вновь назначенный сюда декабрист князь Валериан Михайлович Голицын, носивший тогда простую фамилию Михайлова. Это обстоятельство особенно обрадовало падавшего духом Александра Осиповича. По этому поводу мы находим в его переписке следующие строки.

«Недавно я встретил здесь одного старого своего знакомого, товарища по несчастью, Голицына, с которым теперь вместе и проживаю. Таким способом, в компании с ним и время проходит веселее и жизнь обходится мне значительно дешевле. Мы живём сейчас в тесноте, в крестьянской избе, где двум с трудом можно повернуться».

Лишённый возможности заниматься литературной работой, Корнилович находил единственную отраду в переписке с родными. Он входил во все мелочи их повседневной жизни.

Будучи оторван от них, он проявляет к ним нежнейшие чувства и не только в практических советах, но и добрыми делами. Так случилось, что Корнилович, страдая сам от безденежья, добровольно лишает себя 10.000 рублей в самый почти трудный период своей жизни, потому только, что он не хочет порывать добрых отношений с любимой сестрой и лишить себя её расположения. А между тем материальные условия его жизни были более чем несносны.

В одном из писем к брату он пишет:

«У нас готовятся к походу на Турецкую границу. Выступаем, говорят, в мае. Был ли ты ещё в Петербурге, виделся ли ты, наконец, с Ивановским, исполнил ли ты мои к нему поручения? Я сам писал к нему. Друг мой, я ужасно боюсь, что поход застанет меня без денег. Теперь уже живу почти в долг, знаю, что ты ни в чём мне не откажешь, снимешь с себя последнюю рубашку, чтоб помочь мне. Но именно эта самая твоя готовность и удерживает меня. Я никогда не простил бы себе, что лишил тебя необходимого».

В тот самый момент, когда Корнилович собирался отослать это письмо на почту, получается на его имя посылка от графа А.Х. Бенкендорфа и от него же перевод в 200 рублей. Он тотчас же, обрадованный, делает в своём письме соответственную приписку:

«В эту минуту я получаю 200 рублей, вырученные от продажи Безыменного. Пишу к тебе об этом, чтоб успокоить на свой счёт».

Недели две спустя Корнилович получает, наконец,  столь давно ожидаемое им известие из Новгорода. Михаил Осипович уведомляет его, что вторично не застал Ивановского в Петербурге. Одновременно, чтобы хоть чем-нибудь порадовать брата, он делится с ним намерением ходатайствовать о переводе его из пехотного князя Варшавского полка в корпус топографов, стоявший тогда в Новгороде, что было тем возможнее и по мнению Михаила Осиповича, что ему обещана была генералом А.И. Нейгартом награда за выполненные им топографические работы в Новгородской губернии. Александр Осипович, конечно, сейчас же понял, что самопожертвование брата, таким путём лишавшегося награды - чина полковника, было бесцельно, т. к. не могло дать желаемого результата; всё это было наивными, несбыточными мечтами. Сознавая это, Корнилович в ответном письме к брату всячески старается отговорить его от задуманного им шага. Далее он сообщает брату:

«Я просил А.Х. Бенкендорфа об исходатайствовании мне перевода в Кавказский сапёрный батальон, стоящий в Тифлисе. Месяца через два получу ответ. Может быть, не откажут. Там и дешевле жить, и приятнее будет заняться литературой, давать уроки и кое-как пробиваться. Нам сказан был поход, но кажется, теперь отменён. Жаль мне, что ты покидаешь Новгород: в губернском городе всё как-то веселее. Я, любезный, веду совершенно праздную жизнь. С утра до вечера на боку и читаю старые журналы за недостатком новых. К счастью, нашёл здесь Голицына, пострадавшего со мной по одному делу, хорошего, умного человека, с которым вместе тяну горе. Без него я совершенно бы зачерствел.

Друг мой, книг мне покамест не нужно. Несколько фунтов табаку, в числе коих один или два нюхательного фабрики Головина, и несколько фунтов чаю будут мне не лишними. Постарайся доставить мне с фельдъегерем, которых теперь много ездит в Тифлис: таким образом деньги за пересылку остаются в кармане.

Прощай, мой милый. Писал бы более, да, право, голова болит. Я вчера только заметил, что совершенно облысел; с волосами испаряется и ум.

Твой душою Александр».

Это письмо Корниловича произвело на Михаила Осиповича совершенно обратное действие. То чувство упадка духа, которое овладело Александром Осиповичем и которое так ясно сквозило во всех сторонах его письма, сильно взволновало Михаила Осиповича. Несмотря на совет брата не пытаться приводить в исполнение невозможного, он сразу, по получении ответа, начинает действовать. Мы узнаём это со слов самого Александра Осиповича из письма его к брату от 10 июля:

«Я глубоко тронут изъявлением твоей дружбы, твоего участия. Отвергая всё для себы, ты вместо должной себе награды за годичную, трудную работу просил облегчения моей участи: в нынешний век примеры такого самопожертвования редки даже между братьями. Но, любезный, признаюсь тебе, что, благодарный за твои усилия, не разделяю твоих надежд. Обманутый столько раз, разочарованный, я уже не верю и, право, друг мой, не имею к ним желания. Дай мне свободу жить спокойно, где хочу и как хочу, - тогда мои желания исполнятся. Я почёл бы себя счастливым, если-б мне позволили удалиться в свою Подолию, к матушке, и там в тиши проводить время. А чины, отличия... Бог с ними. Пусть гоняются за ними другие, а я узнал их тщету, и если теперь нахожусь в числе тех, кои домогаются оных, то для того только, чтоб скорее сбросить с себя ярмо».

Посвятив дальнейшую часть письма мелким практическим вопросам, Корнилович заканчивает:

«Ещё раз спасибо тебе за твои старания. Жаль мне только, что они не увенчаются успехом. Верь мне, мнение моё не есть следствие отказа, а опытности. Я видел существенность и не ласкаю себя мечтами. Говорить тебе о скуке, господствующей в Царских Колодцах, нечего. Ты можешь вообразить, какое может быть здесь веселье, здесь, в этом далёком углу Грузии, среди людей, которые тебя не понимают. Впрочем, знакомство с ними имеет свою хорошую сторону. Теперь, по крайней мере, никто меня не беспокоит. Я если и служу, то служу здесь для вида. К тому же меня обуяла ужасная лень. Знаешь, я собирался, было, писать тебе о Грузии, но духу не хватило взяться за перо: черствеют и ум и душа. Может быть, по отъезде Голицына я соберусь ещё с силами.

Прощай, мой милый, любимый друг. Дай бог тебе счастья.

Твой душою Александр».

Этим письмом надолго прерывается переписка Корниловича. Мы узнали только, что, получив в августе от матери 500 рублей и ещё 200 в счёт долга одного старого знакомого, он как-будто несколько воскресает духом и даже обращается к А.Ф. Смирдину с просьбой выслать ему для перевода несколько иностранных книг. После этого он внезапно заболевает местной лихорадкой, которая на много недель приковывает его к постели. Лишь в октябре он поправляется настолько, чтобы снова приняться за письмо. 4 октября он пишет брату нижеследующие строки:

«Друг мой Михайла. Научи меня, что с тобой делать. Я уже несколько раз обращался к тебе с просьбой не лишать себя необходимого ради меня, а ты всё своё...

...Спасибо тебе за старания облегчить мою участь, за твои дружеские советы. Соглашаюсь с тобой, что прежде возвращения дворянства мне нельзя и думать об отставке, ибо оно - необходимое условие у нас в России для спокойной жизни. Увы, но это - так! Друг мой! Жалко мне выводить тебя из заблуждения, а твои усилия едва ли не останутся тщетными, твои надежды едва ли сбудутся. Нет, - не служить нам вместе. Гораздо вероятнее, что я переведён буду в Тифлис, в здешний сапёрный батальон. Ты уже знаешь, я просил об этом Бенкендорфа. Намедни мне сказали, что он прислал в Кавказский штаб запрос, нет ли тому затруднения и, разумеется, получил благоприятный ответ.

Признаюсь, я этому переводу буду очень рад. Кроме того, что там на глазах у начальства скорее найдёшь случай к повышению, что будешь участвовать в экспедициях, кои там бывают очень часто, самая жизнь в Тифлисе гораздо веселее. Там я приищу способы, как употреблять свои познания с пользой для себя и других, здесь же я вяну в жалком бездействии. Так, напр., Полевой делает мне предложение участвовать в его журнале, а я поневоле должен теперь от этого отказаться. Без книг, брошенный среди людей, которые едва по слуху знают, что такое литература, что могу я предпринять?

Если бы Царские Колодцы, в коих расположен наш полк, были грузинской деревней, то можно было тогда присмотреться к быту жителей, повыучиться их языку и кое-что написать. Мы же стоим в солдатской слободе. Ближайшее грузинское село от нас в верстах двадцати, а отлучиться никуда нельзя без спроса. Для того только, чтоб избавиться от этих поклонов от необходимости обязываться людям, откажешься от всякой журнальной деятельности. Впрочем, я писал к Смирдину и предлагал ему свои услуги, как переводчик, в ожидании же го ответа, чтобы не терять время даром, принялся уже за дело. Попалась мне случайно немецкая книжка «Сербия в новейшее время», и решился переложить её на русский язык и ей посвящаю обыкновенно всё утро. Если предполагаешь быть скоро в Петербурге, я пришлю её к тебе, чтобы продать, хотя, возможно, что и сам отправлю её прямо к Смирдину.

Прощай мой друг. Участь моя, правда, не завидная, но и не так горька, как ты воображаешь. После того, где я перебывал, и Царские Колодцы покажутся раем. Спасибо добрым людям за то, что не часто гоняют меня на службы и оставляют покамест в покое. Нас, было, встормошили походом, велели каждую минуту быть в готовности, и я уже собрался, было, наполнять письма к тебе описанием своих подвигов в горах у лезгин и глуходаров, но, кажется, то была лишь пустая тревога. Теперь опять всё смолкло и мы, вероятно, всю зиму не тронемся уже с места. Прощай, мой милый. Пиши ко мне. Александр». Приписка к письму:

«Ещё раз прошу тебя, напиши к матушке. Ей только и радости, что наши письма. Я хотел, было, написать для тебя место из её письма, в котором она со слезами спрашивает о причине твоей холодности, но оставляю это намерение в полной уверенности, что ты и без того воспользуешься первым же случаем, чтобы её успокоить».

Забота о матери носит у Александра Осиповича самый трогательный характер. Семейный архив является тому лучшим свидетелем. Все письма к ней дышат самой нежной и почтительной любовью.

Перелистывая дальше страницы семейного архива, мы легко можем записать, что бодрое настроение, которыми охвачен был Корнилович в начале октября и которое так ярко выразилось в известном уже читателям письме его от 4 числа, вскоре сводится почти на нет. Обычная апатия, разочарованность и какая-то беспредметная тоска снова с необыкновенной силой овладевают всем его существом. 26 октября Корнилович пишет брату:

«Ты, кажется, всё ещё ласкаешь себя надеждой, что просьба твоя обо мне увенчается успехом, но едва ли не напрасно. Нет. Година нашего испытания не миновалась, надобно ещё годы сиротеть в этой глуши. Я даже начинаю терять веру в то, что буду переведён в Тифлис. Александр Христофорович уже почти три месяца назад запрашивал нашего корпусного коменданта, нет ли затруднений к моему переводу, и, как меня уверяли, ответ дан был отсюда благоприятный. Между тем, с того времени ни слуху, ни духу, как камень в воду».

Далее, высказав свои подозрения, что Смирдин потому ему не отвечает, что боится вступить с ним в сношения, он продолжает:

«Быт мой здесь так однообразен, так мало завиден, что не пишу об нём, чтоб не причинять тебе скуки и огорчения. Благодаря Бога, я кое-как живу ещё с горем пополам. За днём проходит день, за неделей неделя, и этому радуюсь, потому что беспрестанно подвигаюсь ближе к концу испытания. Нас, было, встревожили повелением приготовиться к походу, мы всякую минуту ожидали, что двинемся в горы. Хотелось мне посмотреть вблизи на горцев, послушать свиста их пуль, или самому сложить голову, или вырваться, наконец, из сермяжной брони, в которую попал. Видно судьбе было угодно решить иначе. Обещают нам экспедицию будущей весною, а до тех пор придётся, кажется, прозябать в Царских Колодцах.

Лихорадка, было покинувшая меня, опять начала меня трясти. Теперь мне снова легче, но я всё-таки держусь ещё диэты. Поверишь ли, что здесь, в стране фруктов, я не съел нынешним летом ни одного персика, ни одной виноградинки. Вот как обстоят мои дела, а ты жалуешься ещё на краткость моих писем. Друг мой, когда весело, тогда и пишется. В нашем же быту, когда знаешь о радости только по наслышке, и мысли на ум не идут, и рука едва двигается. Впрочем, со мной было и хуже, теперь, по крайней мере, я сколько-нибудь свободен».

Письмо от 29 ноября было ещё короче. Оно написано Александром Осиповичем наскоро, среди домашних хлопот. Их него мы узнаём, что занятия по хозяйству сильно отвлекали его от предпринятой им переводной работы и послужили отчасти причиной продолжительного его молчания. Следующее письмо датировано Александром Осиповичем уже 20-м декабря. В нём он сообщает брату:

«Полевой предложил мне участие в своём журнале. Я принял предложение и жду теперь ответа, в чём собственно будут состоять его условия. Тем временем вторично просил графа Бенкендорфа о переводе меня в кавказские сапёры в Тифлис. Попади я только туда, а уж заживу припеваючи. Там можно заняться литературой, можно писать, здесь же не приведи Бог.

Ты, милый, жалуешься на скуку в Тихвине; посуди же сам, каково жить в здешнем захолустье, где только и встречаешь или невежественных враждебных нам грузин, или же нашу братию - русских, коих за неспособностью, от незнания куда с ними деваться, посылают в Грузию. О литературе здесь вряд ли ведают по слуху, книг не читают: с кем прикажешь поговорить, посоветоваться? Ум от бездействия меркнет, душа черствеет, весь костенеешь и, что хуже всего, чувствуешь, что не в состоянии вырваться отсюда.

Пишется хорошо тогда, когда душе весело, сердцу легко; но когда сам борешься с нуждой, когда знаешь, что вместе с тобой более или менее страдают все близкие к тебе, и, чувствуя в себе и способность действовать, так скован, что не только не имеешь возможности пособить им и себе, но даже принуждён лишать их последнего, то право, тут не до письма. А потому не пеняй на меня, друг мой, за краткость моих отзывов. Верь мне, что беседа с тобой - самое приятное развлечение в моей однообразной жизни. Но весело ли тебе будет слушать мои жалобы и весело ли мне самому жаловаться? Я притворствовать не умею, хвалиться в моём положении не могу, ибо оно не завидно. Не лучше ли молчать?

Жаль мне, что ты имел неудовольствие с Нейдгартом. Но утешай себя надеждой, что облако, пронесшееся между вами, скоро рассеется. Он человек умный и добрый, легко постигнет чистоту твоих намерений и в душе, если ещё не простил, то скоро простит тебе твою смелость. Радуюсь успехами твоего сочинения. Не худо было бы тебе, по окончании оного, представив его начальству, испросить пособия для напечатания. Между тем, потрудись сообщить мне подробности об его содержании и, если можно, оглавление его статей.

Спасибо тебе за то, что написал к матушке. Я от неё давно не имею известий. Если буду в Тифлисе, обязательно увижусь с Ховеном [фон-дер Ховен, барон Христофор Христофорович, полковник] и исполню твоё к нему поручение. Впрочем, не думаю, чтоб он мог мне много помочь. Наше положение таково, что об нас слишком много хлопотать опасно, а то, чего доброго, усердное ходатайство повредит и ходатаям, и нам. Прощай, мой друг.

Твой душою Александр».

26

*  *  *

Наступил и 1834 год, столь роковой для Корниловича. По началу он был скорее благоприятным для Александра Осиповича и сулил даже некоторые счастливые перемены в его однообразной жизни. Случились два события, сильно отразившиеся на его психике и настроении. Одно из них был приезд в урочище Карагач, лежащее в 7 верстах от Царских Колодцев, давнишнего приятеля Александра Осиповича, поручика Нижегородского драгунского полка Н.А. Райко, который упоминался выше.

Вторым событием была перемена в полку, где служил Корнилович. Вместо подполковника Овечкина командиром последнего был назначен Александр Остафьевич Клуген, в доме которого Александр Осипович сделался вскоре самым близким человеком. Сам Клуген и его жена, Каролина Яковлевна, относились к Александру Осиповичу с полным участием. Во время его заболеваний, что очень часто случалось с Корниловичем в эти годы, они окружали его самым тщательным уходом и редкой предупредительностью. Одним словом, с января 1834 г. наступил для Александра Осиповича самый светлый момент в его жизни на Кавказе. Насколько отразилось всё вышесказанное на Корниловиче, можно судить из письма от 28 февраля, адресованного им к Михаилу Осиповичу, в котором автор обстоятельно излагает свои занятия и всю обстановку своей жизни в Царских Колодцах.

Поблагодарив брата за присланные им шесть полуимпериалов и шестьдесят рублей ассигнациями, Корнилович продолжает:

«Ты всё жалуешься на короткость моих писем. Но что сказать тебе нового, занимательного из того захолустья, в которое забросила меня судьба? Я окружён роскошной природой. Перед глазами у меня белоснежные вершины Кавказа, в ущельях коего живут племена, различающиеся между собой обычаями, нравами, языком, вероисповеданием, у коих одно только общее - война и грабёж. Кругом меня деятельные, пронырливые торговцы-армяне и ленивые, неповоротливые грузины, быт коих так отличен от нашего, - и обо всём этом знаю только по наслышке, ибо сиднем сижу на своих Колодцах, потому что отлучиться без спросу нельзя, а просить не хочу, чтоб не подвергнуться неприятности отказа. Впрочем, в угодность тебе, чтобы сколько-нибудь оправдать себя от упрёка в лени, посвящаю тебе весь канун почтового дня, хочу написать мелко, как ты желаешь, весь лист кругом. Если писанием своим я отвлеку тебя от занятий, более интересных, виноват уж будешь ты сам: не требуй впредь от меня длинных писем».

После краткого очерка восточной части Грузии, который Корнилович даёт в этом письме, он переходит к описанию своего местопребывания: «Урочище Царские Колодцы состоит из верхнего лагеря, где находятся офицерские и наши казармы, нижнего, в котором поселена одна наша рота, и, наконец, артиллерийской слободки, штаб-квартиры 2-ой батарейной роты. Это поселение - необходимость в здешнем крае. Татары и грузины нас недолюбливают и всячески нас чуждаются. Чтобы отвратить зло, всегда возможное при предубеждении против нас местного населения, пришлось перевести сюда семьи женатых солдат. Таким образом, каждый полк имеет теперь здесь своё хозяйство, своё обзаведение.

Я поселился в нижней слободке. Комнатка моя шагов 10 в длину и 5 в ширину. Убранство её составляют: две кровати, из коих одна, покрытая ковром, изображает диван, потом письменный стол, шкаф с книгами и два стула. Живу я здесь не весело, но и не так скучно, как ты можешь вообразить. Со мной вместе назначен сюда Голицын, давний мой знакомец по Петербургу, о котором я тебе уже сообщал, кажется, не раз. Сперва мы жили вместе, потом он купил для себя избу и мы, внутренне довольные оба, расстались, но видимся ежедневно, продолжаем оставаться приятелями, избегнув неприятностей, кои неразлучно связаны с теснотой, когда по необходимости беспокоишь друг друга.

На одном дворе со мной живёт Хвостов, некогда мой питомец. Он был у меня колонновожатым, теперь же по несчастным обстоятельствам попал из гвардии в Нижегородский драгунский полк. Он - добрый, милый и образованный малый. Мы друг друга утешаем в горе, придумываем для себя занятия, не даём себе времени скучать. Между артиллеристами здешней бригады я также нашёл добрых ребят. Наконец, в верстах 7 отсюда, в урочище Карагач на Алазанской долине, стоят нижегородские драгуны.

В конце прошлого года приехал туда из Тифлиса Николай Алексеевич Райко, мой старый петербургский приятель, который также служил в гвардии, потом вышел в отставку, поехал в чужие края, очутился в Греции, определился во время освободительного движения, охватившего всю страну, и греческую армию, потом был сначала правителем Петраса, затем начальником всей артиллерии, а после убиения графа Каподистрия, который весьма к нему благоволил, вернулся снова в Россию, попал поручиком на Кавказ, и теперь, снова уволенный, возвращается на родину. Я ему обязан самыми приятными минутами своей жизни на Кавказе. Не поверишь, какая радость в этом одиночестве отвести душу в приятельской беседе с человеком, который с полслова тебя понимает и тебе сочувствует, какое счастье согреть, оживить с ним своё омертвелое чувство. Далее Карагача поездки мои не простирались: там я проводил целые дни у славного Райко. У него часто приходили мне на память счастливые годы моей молодости в Петербурге. Увы, сколько воды утекло с тех пор.

Иногда пускался в Сигнах за письмами на почте; познакомился там с окружным начальником [Запорощенко], которого жена - одно женское создание, с коим можно в здешней стороне весело убить время: приветливостью и умным разговором заставляла меня забывать беспокойства дальнего пути.

В книгах у меня до сих пор не было недостатка: Райко привёз их с собою несколько; сверх того, журналисты, по старой приязни, помня прежнего собрата по литературе, присылают мне свои издания: Полевой - «Телеграф», Греч - «Пчелу» и «Сын отечества».

Так, мешая дело с бездельем, переходя от книг к картам, от карт к книгам (по вечерам сажусь иногда за бостон, но по самой маленькой, в пять копеек ассигнациями), провожу дни, месяцы, целый год. Сам я ничего не пишу. Странное дело! От лени ль, от долгой ли борьбы с злодейской судьбою я очерствел, весь покрылся какою-то ржавчиной. Воображение дремлет, чувства погрузились в какое-то усыпление: ни одной живой мысли, ум и душа окоченели, нет уже тех светлых минут вдохновения, когда без всяких усилий слова сами ложились под перо, рука не успевала хватать мыслей, роившихся в голове подобно пчелам в улье.

Несколько раз мне хотелось вырваться из этого бездействия, переломать и себя и природу. Задумал было писать несколько повестей, составил план, принялся... Не тут-то было. Куда девалась прежняя легкость, прежняя беззаботность о слоге. Над одним выражением, над одною фразой бьёшься час, другой, наконец, со вздохом, в досаде на себя, на судьбу, бросаешь перо, бумагу, и кладёшь её в столик в ожидании лучшей поры».

Прежде чем перейти к последующим письмам Александра Осиповича, необходимо отметить то обстоятельство, что Корнилович был не совсем искренним в своих письмах к брату, когда сообщал последнему о своём полном бездействии в смысле продолжения прежних своих литературных занятий.

По свидетельству декабриста Валериана Михайловича Голицына, именно к этому времени и относятся его усиленные занятия в области истории общественного движения в России и в частности - в описании постепенного хода развития политической мысли в русском обществе во вторую половину Александровской эпохи, а равно в той доли участия, какую принимал в нём сам Александр Осипович, постоянно вращаясь не только в литературных и офицерских кругах, но бывая также в некоторых салонах, служивших главным местом собраний для всех либерально-настроенных представителей высшего общества.

К сожалению, рукопись эта не сохранилась, как и многое, что вышло из-под пера Александра Осиповича.

Теперь обратимся снова к прерванному рассказу.

За всё время пребывания своего на Кавказе Корнилович никогда ещё не был таким весёлым, таким жизнерадостным, как именно весной 1834 года. Особенно бодрым выглядел он после своей поездки в Тифлис вместе с приезжавшим на несколько дней в Царские Колодцы А.А. Бестужевым-Марлинским. О том, что должен был перечувствовать Александр Осипович во время свидания своего с Александром Александровичем, лучше всех слов перескажет нам нижеприведённое письмо Корниловича от 9 мая.

«Судьба становится ко мне милостива, добрый мой Михаила, - сообщает Александр Осипович брату. -  Я давно, очень давно не был так весел, так счастлив, как в последние три недели. Слушай. Во-первых, я виделся с Марлинским, которого ты знаешь, верно, если не лично, то по сочинениям. Мы одних лет, вместе росли, вместе жили в Петербурге, а последние лет пять неразлучно, затем, замешанные в том же деле, постигнутые одинаковой судьбой, не видались с рокового дня 14 декабря 1825 г. Он служил в Дербентском линейном батальоне, переведён в Алахцыхский и, следуя к месту своего назначения, решился отдохнуть от долгого конного пути у нас, на Царских Колодцах. Суди, как радостно было свидание после столь долгой разлуки!

С офицерами своего полка я знакомства почти не веду, моё общество, как знаешь, составляют Голицын, Хвостов, ходящие в таких же солдатских шинелях, какова моя, и Райко, бывший поручик Нижегородского драгунского полка, о коем я уже писал к тебе, которому обязан столькими приятными минутами в своем заточении. Вдруг, совсем неожиданно явился среди нас мой добрый Александр.

В нашей однообразной жизни, где все как заведённые часы, где делаешь сегодня, что будешь делать завтра, что делал год назад, его приезд был событием чрезвычайным: мы не знали, как его угостить, где посадить; говорили между собою день, говорили ночь, слушали друг друга и не могли наслушаться. Он провёл здесь несколько дней, слишком для нас коротких, но моё благополучие не кончилось сим кратковременным свиданием, я проводил его в Тифлис. Да, друг, после четырнадцатимесячного сидения на Царских и я, наконец, очутился в Тифлисе. Перед тем просился в отпуск, чтоб исповедоваться и приобщиться св. тайн по образу нашей церкви. Позволение пришло к самому времени отъезда гостя моего, и мы пустились в путь вместе: он, верный последователь обычаев азиатских - верхом, я - в повозке.

Поездка наша была, как разумеется, чрезвычайно приятна. Я, как хозяин в здешних местах, отправив повозку большой дорогой, сам также сел на коня и повёл своего гостя просёлочной дорогой. Местоположение в горах вообще живописно; здесь же, в Грузии, где роскошь прозябания такова, о какой у вас не имеют понятия, где вместо вековечной березы встречаешь на каждом шагу тысячи разнообразных кустов, деревьев, отличных видом, цветом, зеленью, места необыкновенно прелестные.

Сначала погода нам не благоприятствовала, ибо небо заволоклось тучами, полил дождь, какой обыкновенно бывает в горах. К счастью, на мне был широкий плащ, мы сблизили коней и, одевшись им, так прибрели к первой деревне, где нашли кров под навесом грузинской сакли.

Вскоре прояснилось. Мы пустились в путь деревнями, которыми усеяны окрестности Сигнаха. Вскоре представился глазам нашим вид несравненный. Вообрази: вдали снежный Кавказ, коего вершины ослепительной белизны раззолочены лучами заходящего солнца, так резко обозначались лазурью тёмносинего грузинского неба; ближе - вечнозелёная Алазанская долина с Алазанью, которая вьётся по ней серебристой лентой; под ногами, справа - Сигнахская стена с  башнями, протянутая с одной горы на другую, и перед нею город, построенный амфитеатром; прямо - ряд холмов, испещрённых рощами, а между ними грузинские деревни в садах фруктовых деревьев, красующихся миллионами цветов; влево - монастырь св. Нины, нечто вроде аббатства германского средних веков, где покоятся мощи жены апостола, водворившей в Грузии свет христианского учения, где ныне жительствует столетний старец Иоанн, митрополит здешних церквей.

Бестужев был очарован, я любовался его восхищением.

В Сигнахе нас ожидали новые приятности. Тамошний окружной начальник Е.Г. Запорощенко, которого я известил заранее о нашем посещении, известный во всём околотке гостеприимством, очаровал нас радушным приёмом. Жена его большая охотница до книг; я доставлял ей журналы, которые гг. литераторы по старой приязни мне пересылают - это было поводом моего с ними знакомства. Мы пробыли в Сигнахе сутки, погода не позволяла нам выехать прежде, и только на четвёртый день по выезде из Царских прибыли в Тифлис».

Далее Корнилович сообщает брату, что он остался в восхищении от Тифлиса: «Барон Ховен меня принял как родного. С того времени, как я попал в несчастие, все меня оставили, кроме тебя и еще одного человека, который отыскал меня здесь в глуши, чтоб предложить мне дружеские свои услуги. Люди, связанные со мной знакомством, дружбой, услугами, чуждались меня от малодушия, от свойственной людям забывчивости, от тысячи различных причин. Суди-же, каково мне было встретить Ховена, который, ставя себя выше мелочных страхов, не испугавшись моей солдатской шинели, протянул мне руку, как старому товарищу, а в словах, поступках, во всём обращении показал мне, может быть, более внимательности, чем тогда, когда я по-прежнему был в чести. Я был у него несколько раз, и мы постоянно говорили о тебе.

В сапёры, любезный, я не перехожу. Наш корпусный командир не изъявил согласия на просьбу мою, сообщённую ему А.X. Бенкендорфом, и по причинам, весьма основательным, с которыми я вполне соглашаюсь. Пока быт мой не переменится, судьба моя быть далеко от столиц. Мне многое, многое хотелось бы тебе ещё писать, но теперь некогда...

Твой Александр».

Итак, Корнилович убедился, наконец, что только на полях сражения он сможет завоевать себе желанную свободу. Всякие надежды добиться этого иными путями окончательно рушились. Как известно уже читателю, в полку готовились к походу неоднократно, но приказы отменялись. Лишь в августе 1834 г. Корниловичу впервые пришлось сделаться участником военных действий. Приказ о походе объявлен был в полку ещё задолго до выступления. Уже в письме Александра Осиповича к брату от 15 июня мы находим соответствующие указания:

«У нас, любезный, большая суматоха. Штаб-квартира полка переходит в Карабахскую область, в г. Шушу, батальон же наш отправляется, в Тифлис, чтоб оттуда, как уверяют, идти за Кубань и с наступлением осени воевать с горцами. Весьма вероятно, что когда ты получишь это письмо, брат твой будет уже в походе. Я радуюсь этому потому, что мне суждено лишь под пулями искать облегчения своей участи. Авось благодатный кусок свинца, пущенный черкесом, сократит время моего странствования в броне сермяжной».

«Месяца два тому назад я вспомнил старину, взялся за указку. От нечего делать учу детей и с ними занимаюсь по целым дням. Но теперь придётся всё бросить. Перемена штаб-квартиры для меня не совсем приятна. Я стал так тяжёл на подъём, так люблю покой, что меня страшит незнание того, что нас ожидает в будущем. Впрочем, я открываю это одному тебе и так мало обнаруживаю перед другими свои чувства, что не сделаю и шагу для перемены своего назначения. Пускай будет со мной, что будет».

Несколько позднее, 31 июля, уже накануне выступления Корнилович пишет:

«На завтра объявлен поход. У меня всё уложено. Меняю спокойную, ленивую жизнь на бивуачное кочевье. Завтра сажусь на коня, еду в пылу битв добывать желанный прапорщий чин, который один может доставить мне способы мирно, в тиши, поблизости семейства кончить свои горькие дни. От похода я ожидаю для себя много удовольствия, правда, время не совсем благоприятное, жара нестерпимая, до 40 градусов, но неведомая страна татар, с их обычаями, верою, образом жизни, потом странствование в горы, встречи с лезгинами, их полудикий быт, их остервенение в битвах, - всё для меня новое, невиданное, на каждом шагу другая картина, другой предмет для наблюдений.

Ховен славный человек, недавно я ещё видел на себе опыт его дружеского участия. Он поручил меня благосклонности Ланского, который будет командовать нашей экспедицией, просил его доставить мне случай к отличию. Если ничто не помешает, я хочу на походе вести свой дневник, замечать всё, что попадётся на глаза. Тогда на дневках я буду приводить в порядок свои заметки и сообщать их тебе. Может быть, посчастливится мне тем самым сокращать твои скучные дни в Тихвине. Прощай, мой друг.

Твой по гроб Александр».

На этот раз тревога не была напрасной. 1 августа полк, в котором находился Корнилович, выступил в поход. Получив задание следовать в Дагестан, чтобы здесь соединиться с другими частями, составляющими действующий отряд главнокомандующего генерал-майора Ланского, он спешно переправляется через реку Алазань и 2 августа вступает в Чарскую область. Несколько дней он стоит в главном городе Шекинской области Нухе и затем, минуя Куткашин и Старую Шемаху, достигает 21 августа Кубы, где и располагается лагерем. На следующий день по прибытии сюда Корнилович спешит послать брату весточку.

«Пишу к тебе, любезный Михаила, с похода на дневке, в палатке, лёжа под крупным дождём. Не прогневайся, если не найдёшь в письме моём ни ладу, ни складу, если оно покажется тебе коротким. Непривычный к походной жизни, я совсем растерялся и обронил, между прочим, твою записную книжку, куда заносил всё, что приходилось мне видеть и слышать, думая со временем составить тебе подробный отчёт о своих странствиях. Теперь при мне осталось лишь то немногое, что хранится в памяти, и эти-то крохи собираюсь сейчас сообщить тебе.

Взгляни на карту Закавказья, отыщи Сигнах, и несколько к югу Царские Колодцы и потом води пальцем к востоку.

Мы выступили 1 августа и на другой же день, переправившись за Алазань, вступили в Чарскую область. Население этого округа составляют, главным образом, обусурманившиеся грузины, некогда покорённые лезгинами, которые, приняв их веру, следуют всем мусульманским законам и обычаям: говорят по-татарски, бреют себе голову, оставляя лишь по сторонам два локона, спускающиеся на уши, носят очень похожие на русские рубахи, с той лишь разницей, что разрез на воротнике не на левой как у нас, а на правой стороне.

Мы четыре дня ходили их землёй, потом, коснувшись владений Илисуйского [Елисуйского] султана, перенеслись в Шекинскую область. До 1818 г. эта область имела своих собственных ханов, а с того же времени как умер, говорят не своей смертью, последний её владетель [Измаил-хан], всецело поступила под наше управление. В Нухе, главном её городе, я видел в крепости ханский дворец, ныне обращённый в присутственные места. [Следует подробное описание ханского дворца].

«Хотелось бы ещё поболтать с тобой, но некогда. Вчера я настолько был измучен походом, что спал как убитый всё послеобеденное время, сегодня же почтовый день и писать остаётся самое короткое время. Боюсь, что не успею сказать ни слова маменьке. Сколько времени мы ещё пробудем в Кубе и куда отсюда двинемся - пока неизвестно. Пиши ко мне, если будешь иметь досуг, прямо в Тифлис, а оттуда - в отряд генерала Ланского».

Это письмо оказалось последним письмом Корниловича. 24 августа Александр Осипович получает предписание состоять ординарцем при главнокомандующем во всём Дагестане, генерал-майоре Ланском, а на следующий день, 25 августа, заболевает лихорадкой. Болезнь пришла, когда её менее всего ожидали, и на этот раз не покидала уже Корниловича до самой смерти. Условия походной жизни и почти полное отсутствие своевременной медицинской помощи только ускорили развязку. Александр Осипович скончался в ночь с 29 на 30 августа на самом берегу реки Самура.

Подробности о последних днях жизни Александра Осиповича мы находим в переписке князя В.М. Голицына с М.О. Без-Корниловичем.

24 января 1835 года князь Голицын обращается к Михаилу Осиповичу с нижеследующим письмом.

«М. Г. Михаил Осипович.

Сколь мне ни скорбно зачать с Вами переписку по причине столь горестной, но, быв всё время с покойным вашим братцем под одним покровом неблагоприятных обстоятельств, служа сии последние два года в одних ротах, живя почти вместе, я почёл своей обязанностью уведомить Вас о распоряжении, сделанном с оставшимися после него вещами, и вместе принести слёзное утешение, описав вам как ход его болезни, так и последние минуты его жизни, коих я почти был свидетелем.

Вам может быть уже известно, что в начале прошедшего августа мы с Царских Колодцев отправились в Дагестан для действия против тамошних хищников и по пути следствия достигли Кубы где ваш братец, делавший доселе поход со мной, отделился, чтобы быть при ген.-майоре Ланском, главнокомандующем во всём Дагестане. На другой день перехода его из лагеря, т. е. 25 августа он почувствовал первый припадок лихорадки, 26 ему было лучше и он был в состоянии приехать верхом из Кубы в лагерь, и ночью с 26 на 27 ему сделалось опять хуже, а так как отряд выступал 28 и в Кубе ему нельзя было оставаться по неимению там лагеря, то он и лёг в больничную фуру графского полка.

Первый переход от Кубы был до Ханских Садов. На ночлеге он почувствовал себя легче и 29 поутру он был очень хорош но, когда мы пришли на берег Самура, болезнь весьма усилилась и превратилась в сильную желчную горячку, несмотря на все средства, которые только можно было употребить. В 11 часов вечера ваш братец скончался, к прискорбию всех его знавших.

Переправа через р. Самур задержала отряд довольно долго, и мы успели 30 числа, отпев его по обряду греко-российскому, совершить погребение не блистательно, но торжественно. Я хотел, чтобы место могилы Александра Осиповича не было утрачено, и велел насыпать груду камня и поставить деревянный крест. На возвратном пути я нашёл его в целости, но так как наш скромный памятник стоит на большой дороге, на поле, где жители сеют хлеб, то плуг скоро сравняет это место. Зная расположение полковника Ховена к вам и к покойному, я просил его поставить какой-нибудь камень с надписью. Ему, по месту им занимаемому, это всего легче.

Теперь мне остаётся вас уведомить о вещах, после него оставшихся. В поход он взял немного белья, а остальное и книги оставил у полкового командира, подполковника Клугена. Когда мы его лишились, вещи находились у меня. Разобрав их, я с ведома полкового командира продал лошадей и пять серебряных ложек, что, за вычетом издержек на погребение, на поминки в роту и с деньгами, найденными в шкатулке, составило около 116 рублей серебром, которые я и отдал подполковнику Клугену. С бельём же и с весьма небогатым солдатским гардеробом я распорядился иначе. Некоторые мелкие вещи я раздарил любившим его, а остальное роздал людям, ему служившим.

Я надеюсь, что вы меня одобрите в этом, особливо, ежели вы когда-нибудь видели и потому знаете всю неблагоприятность аукционов, делаемых в полках после усопшего. Вексель, вами присланный ему на 10.000 рублей, находится у подполковника Клугена, у которого он его оставил, отправляясь в поход, а сверх того, перед выступлением в с Царских Колодцев он занял у Клугена 100 рублей серебром и дал ему расписку. Александр Остафьевич Клуген и супруга его, Каролина Яковлевна, любившая вашего братца, как родного, зная, что я буду к вам писать, очень просила меня вас уведомить обо всём и вместе просить о вашем распоряжении. В виду этого я прошу вас сообщить о вашем намерении либо через полковника Ховена, либо прямо подполковнику Клугену.

Начатое по столь горестной причине знакомство, я надеюсь, продолжится и в более приятных обстоятельствах, по крайней мере это моё искреннее желание, ибо я очень любил вашего братца и не могу оставаться равнодушным к тем, кого он любил и которые его любят, а потому прошу Вас принять в число ваших знакомых и Валериана Голицына».

Это письмо князя Голицына не могло, однако, вполне удовлетворить Михаила Осиповича, жаждавшего узнать более подробные сведения о последних минутах жизни несчастного брата. Тотчас по получении означенного письма, Михаил Осипович в апреле того же года посылает Голицыну ответ, в котором, поблагодарив князя за принятые на себя хлопоты, просил его дать некоторые дополнительные сведения. Письмо Михаила Осиповича долго искало своего адресата и лишь в октябре месяце дошло по назначению. Голицын исполнил просьбу Михаила Осиповича и представил последнему требуемые им сведения с исчерпывающей полнотой.

«М. Г. Михаил Осипович, - пишет Голицын. - Я весьма сожалею, что принуждён так поздно отвечать на ваше приветливое письмо от 4 апреля, и что так долго вы оставались в неизвестности о многих предметах, которые вам, как брату и брату-другу, должны быть драгоценны. Не зная, продолжится ли наша переписка, я писал вам из Тифлиса, не упомянув, что по воле его величества я переведён из графа Паскевича полка в Кабардинский егерский полк, который расположен на линии. Таким образом Ваше письмо пришло сперва в Сигнах, потом в Шушу, где теперь расположен прежний мой полк, потом в Пятигорск, где я был летом, и наконец только в половине октября нашло меня в экспедиции за Кубанью, из коей мы возвратились на зимние квартиры лишь 12 ноября.

Теперешнее моё удаление от прежнего полка, который расположен на границе с Персией, поставляет меня в совершенную невозможность исполнить ваше желание и сделать по вашему письму все распоряжения. Но я вам советую адресоваться либо к полковнику Ховену, либо прямо к полковому командиру графа Паскевича полка полковнику Александру Остафьевичу Клугену. Он человек добрый и любил вашего брата, как родного. У него в доме хранились все вещи, потому что перед походом братец ваш препоручил их супруге полковника. У него же находится вексель и деньги, найденные в шкатулке и вырученные за лошадей и за другое, что было продано. В числе сих денег должны находиться и те, о коих вы упоминаете в вашем письме, т. е. 50 - адресованные в Сигнах и 125 - на Царские Колодцы.

С моим отъездом полковница Клуген предлагала мне сделать разбор как оставшимся вещам, равно и бумагам, но я, не будучи тогда с вами знаком, не почитал себя вправе к сему приступить, а просил её сохранить до вашего разрешения и вас уведомить. Может быть, теперь всё кончено, но ежели вы не получили бумаг, то я вам советую особенно об этом похлопотать. В числе их должны находиться особо для вас занимательные, и я сожалею, что тогда же не доставил их вам.

По просьбе Н.А. Райко ваш братец начал описание эпохи своей политической жизни. Сколько мне известно, он мало касался самых событий, а более обсуждал нарождение в обществе либеральных мыслей, словом, это было более теоретическое описание. Насколько далеко он его довёл, не знаю, ибо сам лично не читал его, так как ваш брат писал в то время, когда я находился ещё в Тифлисе, где пользовался тамошними минеральными водами, а в поход он его с собой не брал.

Другое же ещё любопытнее, как памятник. Не знаю, известно ли вам, что братец ваш после двухмесячного пребывания в Чите был привезён в Петропавловскую крепость, где и находился, по его словам, четыре года с половиною. В продолжение сего времени он несколько раз писал графу Александру Христофоровичу Бенкендорфу о разных предметах государственного управления и мнение его удостаивалось высочайшего одобрения. Я сам видел записку брата, посланную на целом листе и за его подписью, в коей граф уведомлял вашего братца, что е. и. в. остался доволен письмом вашего братца - самые выражения теперь я уже не помню.

Таких записок было должно быть три или четыре и они находились в этих бумагах. Вы со мной согласитесь, что это драгоценные акты для вашей фамилии, могут быть и для нашего века, ибо характеризуют вполне обе стороны. Ещё вам советую похлопотать в канцелярии графа Бенкендорфа о выдаче вам манускрипта «Андрея Безыменного», который должен находиться там. Он писан рукою вашего брата в крепости и тем особенно любопытен, что цензуру держал сам государь и в некоторых местах внесены им поправки.

Окончив дела, перенесёмся к печальным воспоминаниям прошедшего года. Я уже описал вам последние его минуты, теперь, по вашему желанию, расскажу ещё некоторые подробности. За три дня до его смерти и накануне выступления из Кубы я был у него после обеда. Он был довольно бодр, вставал с постели и даже написал одну бумагу для генерала Ланского. На другой день, рано поутру, я приехал к нему вместе с больничной фурой. Он был ещё в силах, ходил и без всякой помощи лёг в фуру. Только жаловался, что от противных иркуриальных порошков беспокойно провёл ночь. Тут мы расстались до привала. На привале я его нашёл лежащим на ковре подле фуры и уже весьма слабым. Вероятно, он имел токсизм во время пути, и тряска его обеспокоила. На ночлеге у Ханских Садов, куда мы прибыли около двух часов пополудни, ему было хорошо, и хотя он лежал, но не чувствовал никакой тяжести.

На другой день, перед походом, я его видел, когда он садился в фуру, и хотя он был слаб, но без больших пособий сам влез в неё, говорил со мной и был в полной памяти, чувствовал себя лучше и жаловался лишь на спор с двумя больными офицерами, желавшими во что бы то ни стало лечь с ним в фуру. До самого места, где мы расположились на ночлег, я его не видал. Во время перехода завязла моя тележка и я принуждён был возвратиться назад, чтоб её выручить. Это обстоятельство задержало меня и измучило так, что я долгое время был в палатке.

Во время обеда пришли меня звать к вашему братцу; тут я его уже застал в сильном жару и без памяти. Он насильно вылез из фуры и лежал в палатке. Я ему сказал: «Alexandre Osipowitch, pour quoi etes vous sorti de l'equipage?» - «Qu'est-ce qu'ils creignent», - ответил он мне, - «nous sommes de a Paris», и много непонятных и без всякой связи слов. Частью добровольно, частью с принуждением он перешёл в фуру. Вообще он меня как-то узнавал, хотя и отвечал вздором, но всегда по-французски.

Видя, что его болезнь усилилась, я пригласил ещё другого лекаря, приняты были более сильные меры, натёрли его всего уксусом и приложили шесть синапизмов, но уже было поздно: болезнь его превратилась в сильный тифус и в одиннадцать часов вечера того же дня его уже не было в живых. Я находился при нём до 9 часов, он был совершенно без памяти и ничего не говорил о родственниках. Впрочем, он вообще только отвечал несвязно на необходимые вопросы.

В отношении памятника я советую вам  поспешить, покинутые камни на его могиле могут легко изгладиться, либо быть растасканы жителями, и тогда трудно будет найти место. Оно по правую сторону от дороги, ведущей из Дербента в Торки и на самом берегу Самура, где переправлялся отряд. Покоримся воле божией и предначертанным им законам. Вы найдёте если не утешение, то развлечение в деятельной жизни, но кто достойна всякого сожаления, это - ваша матушка. Для неё нет ни развлечения, не утешения, она живёт только в прошедшем и лишилась его навсегда.

Любя вашего братца и храня его светлую память, мне очень приятно будет продлить нашу связь с ним и за дверями гроба, зачав её с вами. Как я вам, так и вы мне были уже известны гораздо прежде. Часто в часы досуга покойник с чувством братской дружбы говорил мне о вас и о ваших стараниях об улучшении его положения. Итак вы, конечно, уверены, что я вполне оценил выражение вашего письма и что моя искренняя благодарность за ваше участие не есть принятая форма вежливости. Я со своей стороны прошу Вас также продолжать переписку и уверен в исправном ответе.

Пожелав вам всякого блага, остаюсь готовый к услугам

Валериан Голицын».

1835 г., 30 ноября.

Екатеринодар в Черномории.

На этом письме прерывается семейный архив...


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Кованные из чистой стали» » Корнилович Александр Осипович.