Письмо А.Н. Креницына к Л.К. Шульгину
7 августа 1852 года. Г. Холм.
Многоуважаемый Лев Кондратьевич!
Не успели вы еще очнуться от июньских моих куплетов, как посылаю вам новые июльского печения. Этот стихотворный ералаш, написанный мною в самый день получения вашего письма из Великих Лук с приложением прелестного осьмистишия всегда умного и везде находчивого П.А. Каратыгина, если далеко недостоин вас и автора «Знакомых Незнакомцев», то послужит, по крайней мере, слабым отголоском того чувства живейшей признательности, коим я преисполнен к вам за присылку драгоценного листка, и некоторым ответом на осьмистишие П. Андреевича, за которое охотно отдал бы я 80 стихов великолуцкого и холмского моего изделия.
Во всяком случае прошу вас верить, что столь же дорого ценю вашим добрым ко мне расположением, сколь дорого ценю одобрением и поклоном такого человека, как П.А. Каратыгин, которому глубоко благодарен за сделанный мне подарок, в свою очередь бью челом от чистого сердца, что при первой оказии и прошу вас ему от меня передать.
Сожалея искренне, что вы отказали мне на этот раз в душевном наслаждении прочесть начало письма П. Андреевича вами без меня полученного, я догадываюсь, что одно чувство деликатности этому причиной.
П.А. Каратыгин, зная подноготную всех закулисных тайн и лиц, пользующихся печальною известностию в столице, при получении первых моих куплетов, вероятно, сообщил вам некоторые сведения о П.Н. Креницыне, которого едва ли не знает половина петербургского народонаселения; но как знает, это другое дело. Вы не хотели, разумеется, огорчить меня резкою, но достойною биографией жалкого существа, которого поочередно и не раз перо и карандаш клеймили заслуженным позором, носящего со мною одну фамилию и связанного со мною, к стыду всего нашего семейства, узами ближайшего родства.
Но, во-первых, в семье не без урода; а, во-вторых, я при этом случае кстати расскажу вам в немногих словах давнюю мою встречу с бессмертным нашим покойником А. С. Пушкиным. Это было, если не ошибаюсь, в 1833 году, а местом действия петербургский Английский клуб. После беседы о тогдашних литературных новостях и о Баратынском, старом моем друге и товарище по Пажескому корпусу (талант которого, замечу мимоходом, А. С. ценил высоко), он, быстро взглянув на одного из играющих в карты в той комнате, где мы находились, спросил меня скороговоркою:
- А эта курносая образина с нависшими бровями неужели тебе брат?
- Да, он мне брат, Но я не виноват, - отвечал я ему с некоторым смущением, смешанным с досадою, на что Пушкин мне тотчас возразил:
- Виват, поэт, виват!
Хоть ты не рад,
Что брату брат...
И этим кончился наш разговор с Пушкиным, и тем кончаю до свидания моего с вами и я беседу о человеке, близкого мне по крови, но вовсе чужого по чувствам, действиям и наклонностям, коими он заслужил такую незавидную репутацию.
Вчера было у меня на квартире Дворянского Собрания собрание по предмету водворения бессрочноотпускных и отставных солдат к помещичьим имениям.
Большинство мнения Холмских дворян совершенно противоположно этой мере правительства, исключая одного помещика Друковцева, отставного жандармского офицера.
Много было общих мест и ни одного дельного суждения, а двое разглагольствовали без всякого смысла и мысли, хотя исправно писали ногами мыслете. Желая одним ударом прекратить это вавилонское столпотворение, я предложил собравшимся дворянам выслушать мнение одного из самых мыслящих и основательных людей Холмского уезда, коллежского советника Василия Васильевича Голенищева - Кутузова, которое я прочел сам. Превосходно написанное и глубоко обдуманное мнение это, изложенное с совершенным знанием дела, произвело магическое свое действие.
Все единогласно отдали ему заслуженную справедливость полным своим соглашением. Составили журнал, все подмахнули под ним свою фамилию (а в том числе и Друковцев) и конец собранию. А вот вам новинка, и на этот раз для Холма самая отрадная; эта новинка заключается в лице здешнего Холмского городничего Григория Николаевича Энгельгардта, с которым можно беседовать с удовольствием и после Великолуцкого городничего Льва Кондратьевича Шульгина. Чтобы дать вам некоторую идею об этом человеке, который займет светлую страницу в темной истории г. Холма, я наскоро набросаю его портрет:
Он ростом видный молодец,
Мужчина статный и красивый,
В Правлении лихой делец,
Градоначальник справедливый
И остроумьем одарен,
Ему знаком язык французский...
Хоть по фамильи немец он,
Без примеси, душою Русский!
Понравился ли я ему?
Сказать по правде вам, не знаю,
Но часто, к счастью моему
Я у себя его встречаю;
О том, о сем (нам лесть чужда!)
Мы с ним свободно рассуждаем,
А там, как водится всегда,
Напропалую козыряем!
А козыряем мы в вист - преферанс и в молчанку. Ежедневная и обыкновенная наша партия состоит из трех лиц: городничего, аптекаря Адольфи и меня. О городничем говорил я выше, о себе ни слова, по давно избитой поговорке: в своем деле нет судьи, а что касается до аптекаря Адольфи, то смело и торжественно скажу вам, что этот человек с светлым умом, олицетворенная честность, добрейшее существо по душе, остер и колок на язычок, хлебосолен не по средствам, может служить верным подобием нашего примерного во всех отношениях немца Карла Ивановича, и по сущей справедливости заслуживает прозвания Холмского Верле.
Все эти достоинства, разумеется, не мешают ему играть в карты самым позорным образом, и на перекор постоянно энергической его игры, которая проявляется в каждой жилке его тощего тела, особенно когда она в руке, и у него сильная в руках масть. Несмотря на то, что мой немец привел бы в раздражение своими ходами и выходками самого флегматичного из англичан (а у меня отнял, конечно, немало жизни), я играю с ним с таким же наслаждением, с каким читаю стихи Пушкина. И надо признаться, что
С Адольфи в преферанс играть
Такое в мире наслажденье,
Которое однажды дать
Одно лишь может Провиденье!
Преферансисты! в Холм скорей,
Хоть жить и скучно здесь, и худо.
Потешит вас игрой своей
Адольфи тут, осьмое чудо!
Не видя в картах ничего,
Как злы у немца эпиграммы,
Так смирны все тузы его,
А с ними короли и дамы!
И впрямь несчастный человек,
Что губит резанья система,
Он свой достопочтенный век
Ни одного не сделал шлема!
И дожить до седых волос, не сделав ни одного шлема, да это такой унглюк, от которого неаполитанское небо покажется мрачнее петербургской осени!
Еще одна новость, касающаяся собственно до меня, и вовсе для вас не любопытная. На днях я едва не лишился жизни. Ездил я купаться и возвращался на мою квартиру, как по неосторожности кучера лошади меня вдруг понесли прямо в крутовраг к реке. К счастью, по неровности места коренная, споткнувшись, упала, а с нею опрокинулась пролетка, и я перелетел чрез своего поваренка, сильно расшиб себе правый бок и переломил сустав пальца на левой руке. Я едва успел сказать два слова: «Прощай, Париж!», как, оглушенный падением, лежал на земле без чувств.
Кстати о Париже; порадуйтесь за меня. Я получил отпуск на заграничную поездку и в сентябре думаю пуститься вдаль морем, из Петербурга в Штетин. Понимается, что я не забыл данного вами слова посетить меня к 30-му августа в великолуцкой моей усадьбе, где во всякое время и всякий час готов встретить и принять вас как лучшего моего гостя.
Простите меня великодушно за это бесконечное маранье, но что прикажете делать? Я не умею быть лаконическим с теми, кого привык любить и уважать. Если моя многоречивость вам и накладна, то на душе моей так хорошо, как давно не было...
Обнимаю вас от всего сердца.
Вас вполне уважающий и нелицемерно вам преданный, покорный слуга Александр Креницын.
P.S. Извините и не осудите за одну собственную подпись этого полновесного послания. Я еще чувствую себя весьма слабым, вследствие моего падения, и с трудом держу перо в руке. Но на всякий случай долгом считаю известить вас, что холмский мой карантин продолжится до 22 августа.
Сейчас получил из Пскова отношение А.П. Черкасова о даровании мне Высочайшего отпуска в Киссинген и на юг Европы на шестимесячный срок. Это известие, сколько меня ни радует, не изменит предполагаемого намерения остаться в Холму до вышеозначенного числа, и тем более, что 20-го этого месяца я открываю предварительное уездное собрание по случаю губернских выборов на будущее трехлетие.
ИРЛИ. Ф. 265. Оп. 2. Д. 1328. ЛЛ. 1-4.
