* * *
Судьба Майбороды, возможно, сложилась бы как-то иначе, если бы жизнь не столкнула его с человеком, осуществившим историческое возмездие по отношению к предателю, Иваном Павловичем Шиповым.
Имя Ивана Шипова (в 1825 г. полковника Преображенского полка), как и его старшего брата Сергея (в 1825 г. генерал-майора, командира гвардейской бригады и Семеновского полка), хорошо известно историкам-декабристоведам. Оба брата были близкими друзьями Павла Пестеля. Именно Пестель принял их в 1816 г. в Союз спасения.
Прекрасно знали Шиповы и других декабристских лидеров: учредителей первого тайного общества братьев Муравьевых-Апостолов, Н.М. Муравьева, С.П. Трубецкого. Состояли Шиповы и в Союзе благоденствия. Они являлись членами Коренного совета, руководящего органа тайной организации. Более того, Иван Шипов присутствовал на петербургских совещаниях Коренного совета в начале 1820 г., предоставив для одного из них свою квартиру.
Как и большинство участников совещаний, он голосовал за введение республиканского правления и обсуждал возможность цареубийства. В начале 1821 года Иван Шипов вместе с М.С. Луниным принял в тайное общество Александра Поджио, впоследствии одного из самых решительных заговорщиков. Судя по показаниям Поджио, Шипов сообщил ему о намерении убить императора Александра.
На следствии Поджио не мог вспомнить точно, было ли это объявление сделано от имени всего общества или проект цареубийства было личной инициативой Шипова. Есть сведения, что Иван Шипов, в отличие от старшего брата, отошедшего в начале 1820-х годов от тайных обществ, был членом Северного общества и находился в курсе дел общества Южного. И только после 1823 г. - года подавления революции в Испании и почти всеобщего разочарования в революционном способе действий - несколько отошел от активной деятельности в заговоре.
Вполне естественно поэтому, что, готовя в декабре 1825 г. военное восстание в Петербурге, диктатор восстания С.П. Трубецкой очень надеялся на помощь обоих братьев Шиповых.
Я.А. Гордин пишет:
«В обширном следственном деле Трубецкого имя Шипова (Сергея - О.К.) упомянуто лишь дважды - оба раза в связи с ранними декабристскими организациями. А между тем переговоры с командиром Семеновского полка и гвардейской бригады, куда кроме семеновцев входили Лейб-гренадеры и Гвардейский экипаж, были одной из главных забот князя Сергея Петровича (Трубецкого - О. К.) в конце ноября - начале декабря.
Шипов не только носил генеральские эполеты и уже потому был для гвардейского солдата лицом авторитетным, но и обладал большим влиянием на свой полк. А участие в выступлении «коренного» Семеновского полка могло стать решающим фактором. Сергей Шипов, один из основателей тайных обществ, друг Пестеля, казался подходящей кандидатурой на первую роль в возможном выступлении. Его участие было тем более желательно, что полковником другого «коренного» (Преображенского - О.К.) полка был его брат Иван Шипов, можно сказать, воспитанник Пестеля, Трубецкого и Никиты Муравьева».
Но и Сергей, и Иван Шиповы в помощи князю Трубецкому отказали и свои части в помощь мятежникам не вывели. Я.А. Гордин замечает, что инстинкт самосохранения перевесил для братьев все идеологические симпатии. Возможно и другое объяснение поведения братьев: зная о личной вражде Пестеля и Трубецкого, они принципиально не хотели помогать действовавшему через голову их друга диктатору.
Справедливости ради следует отметить, что и особой активности в деле подавления мятежа братья Шиповы не проявили. Так, из трех полков бригады Сергея Шипова два - Лейб-гренадерский и Гвардейский морской экипаж - восстали почти в полном составе. При этом экипаж выходил на площадь в присутствии своего бригадного генерала, и он практически ничего не сделал для удержания матросов в казармах.
Когда Аркадий Майборода, конкретизируя свой донос на Пестеля, представил начальству список известных ему деятелей тайных организаций, то под № 5 он указал своего полкового командира, а под № 7 - генерал-майора Сергея Шипова с пометой «якобы отклонился». Упоминается в показаниях доносчика и Иван Шипов, но уже в качестве действующего участника заговора. И одним из первых вопросов, заданных только что арестованному Пестелю следователями, был вопрос о его взаимоотношениях с Сергеем Шиповым.
Придерживавшийся в начале следствия тактики запирательства, Пестель отвечал пространно и неоткровенно:
«С генерал-майором же Шиповым я очень знаком. Сие знакомство произошло оттого, что отставной генерал-майор Леонтьев был прежде женат на родной моей тетке, а теперь женат на родной сестре г[енерал]-м[айора] Шипова. Когда мы бывали вместе, то всегда очень много разговаривали о службе, ибо большие оба до нее охотники. После выезда моего из Петербурга не получал я однако же писем от него и сам только раз к нему писал чрез майора Реброва, прося об обучении унтер-офицера, из Вятского полка в Петербург посланного».
Вскоре следствию стало известно о значительной роли братьев Шиповых в заговоре. Иван Шипов был привлечен к дознанию, сохранилось его следственное дело. Сергей Шипов к следствию не привлекался, но Следственная комиссия собирала о нем сведения.
Император Николай I оставил без внимания многочисленные свидетельства о причастности Шиповых к заговору. Конечно же, при этом была учтена их позиция в дни, предшествующие восстанию на Сенатской площади. Правда, за возможность нормально жить и продолжать службу братья заплатили очень высокую цену. Генерал-майор Сергей Шипов прошел жестокую проверку на лояльность, став в определенном смысле слова палачом своих друзей. Он вместе со многими другими гвардейскими начальниками участвовал в церемонии исполнения приговора над государственными преступниками: командовал сопровождавшим осужденных гвардейским конвоем. Князь Трубецкой вспоминал:
«После барабанного боя нам прочли вновь сентенцию и профос начал ломать над моею головою шпагу (мне прежде велено было встать на колени). Во весь опор прискакал генерал и кричал: «Что делаете?». С меня забыли сорвать мундир. Подскакавший был Шипов. Я обратился к нему, и мой вид произвел на него действие медузиной головы. Он замолчал и стремглав ускакал».
Пришлось Сергею Шипову конвоировать на эшафот своего друга Павла Пестеля и близкого приятеля Сергея Муравьева-Апостола.
После казни заговорщиков генерал-майор продолжил свою военную карьеру. Во второй половине 1820-х гг. он - исполняющий должность начальника штаба Гвардейского корпуса, в 1832 г. назначен генерал-кригс-комиссаром. Последовательно получил чины генерал-лейтенанта (1833) и генерала от инфантерии (1841), должности варшавского военного губернатора (1838), казанского военного губернатора (1841) и сенатора (1846).
Служебный путь полковника Ивана Шипова оказался более жестоким. В 1826 г. он был назначен командиром штрафного гвардейского Сводного полка, вскоре по сформировании брошенного в самое пекло кавказской и персидской войн. Полк состоял из гвардейских солдат, московцев и лейб-гренадеров, участвовавших в восстании на Сенатской площади. Несколько офицеров, как и командир полка, тоже были причастны к заговору.
Полк отправлялся на войну для того, чтобы, как сказано в приказе по Гвардейскому корпусу, «иметь случай изгладить и самое пятно минутного своего заблуждения и запечатлеть верность свою законной власти при первом военном действии». Ивану Шипову и его сослуживцам предстояло кровью искупить свое участие в заговоре. Лишь в декабре 1828 г., после возвращения полка в Россию с победой, его расформировали, а Шипова-младшего простили: он стал генерал-майором и командиром Лейб-гренадерского полка нового состава.
Будучи прощенными, Шиповы, однако, не смогли после гибели и ссылки товарищей жить спокойно, делая вид, что ничего не произошло. Их поступки в 1830-х годах свидетельствуют: имея все основания обвинять себя в измене «общему делу», братья старались доказать свое право на самоуважение и уважение окружающих. Сергей Шипов, рискуя карьерой, стал одним из посредников в нелегальной переписке сосланных в Сибирь декабристов с их петербургскими друзьями и родственниками. Иван Шипов, рискуя не только карьерой, но и свободой, практически открыто и гласно свел счеты с Аркадием Майбородой.
Биографии Майбороды и Шипова-младшего впервые пересеклись еще в 1826 г., в начале их совместной службы в Сводном полку. И хотя в 1831 г. доносчик заявил, что его командир «утеснял» его «в продолжении шести лет», сведений о конкретных конфликтах между ними в годы службы в этом полку не обнаружено. Более того, Шипов дважды представлял Майбороду к орденам, несколько раз к «высочайшим благодарностям» и денежным поощрениям. Майборода пошел на службу в Сводный полк добровольно, и для него эта служба была не штрафом, а возможностью отличиться на войне. Ясно, что штрафной командир полка не мог открыто противостоять Майбороде, вполне доказавшему в 1825 г. свою верность властям.
В 1828 г. Майборода вернулся в Лейб-гренадерский полк, стал командиром батальона и оказался в подчинении уже прощенного Ивана Шипова. Именно тогда офицеры полка, с молчаливого одобрения своего командира, начали систематическую травлю доносчика. Майбороду оскорбляли прямо в лицо, прилюдно и никого не стесняясь. Батальонный командир жаловался на «наглые дерзости» сослуживцев, на то, что младшие офицеры, не имеющие к нему никакого уважения, обижают его «до такой крайности, которая превышает всякое вероятие».
Сослуживцев Майбороды можно понять: он, как и Пестель, был заговорщиком, государственным изменником. Кроме того, он был растратчиком, и прощение за преступления купил ценою предательства. Вне зависимости от того, как каждый из офицеров относился к декабристам вообще и к Пестелю в частности, присутствие Майбороды в полку не могло не восприниматься ими как явление позорное и с понятием о чести несовместимое.
Его явно пытались спровоцировать на дуэль и тем самым если не убить, то во всяком случае убрать из полка: участие гвардейца в дуэли каралось в николаевскую эпоху как минимум переводом в армию. Но сам Майборода драться на дуэли и уходить из полка не собирался, продемонстрировав тем самым еще и собственную трусость. Скорее всего, именно поэтому в открытую схватку с предателем был вынужден вступить сам Иван Шипов. Исход этой схватки был непредсказуем.
Начало открытого противостояния Шипова и Майбороды датируется октябрем 1831 года. Лейб-гренадеры участвовали тогда в подавлении восстания в Польше, а обстоятельства дела позволяли при желании припомнить «неблагонадежное» прошлое Шипова и обвинить его в пособничестве польским повстанцам. Командир полка отказался выполнить просьбу Майбороды о наказании нижних чинов, читавших и хранивших у себя «польские на русском языке напечатанные мятежнические воззвания».
При этом, несмотря на протесты подполковника, Шипов убрал из батальона Майбороды его верного агента, унтер-офицера Григория Балашева, собственно и донесшего о появившихся среди солдат воззваниях. Балашева перевели не просто в другой батальон, но в роту одного из самых яростных врагов Майбороды поручика Витковского.
Получив приказ о переводе Балашова, батальонный командир подал командиру полка раздраженный рапорт, в котором, между прочим, намекал на неблагонадежность Шипова:
«Посудите, могу ли я в полной мере отвечать начальству за сохранение во вверенном мне батальоне должного устройства и не лишаюсь ли я при таких обстоятельствах средства предупреждать беспорядки, в батальоне сем случиться могущие».
Переписка Майбороды с Шиповым по этому поводу продолжалась две недели; она воспроизводится в публикуемых ниже документах.
Майборода в своих выражениях не стеснялся: «Утеснения, в продолжение шести лет Вашим превосходительством мне делаемые, имеют неисчислимые доказательства», - утверждал подполковник. Он требовал от Шипова предоставить дело о переводе Балашова «на усмотрение вышнего начальства», только от вмешательства которого ожидал «справедливости».
Конечно, писать так к непосредственному начальнику мог только человек, уверенный в своей безнаказанности. Майборода мог быть уверен по крайней мере в том, что «вышнее начальство», памятуя о доносе 1825 г., сделает выбор именно в его пользу. Но в этом столкновении доносчик все-таки оказался побежденным. Шипов обвинил его в нарушении отношений субординации, и обвинение это подтвердил великий князь Михаил Павлович, в 1831 г. командир Отдельного Гвардейского корпуса.
Великого князя трудно упрекнуть в симпатиях к заговорщикам: будучи членом Следственной комиссии по делу декабристов, он хорошо знал, какую участь заговорщики уготавливали ему самому и его семье. Вряд ли Михаил Павлович был связан дружескими отношениями с Иваном Шиповым, бывшим участником тайных обществ. Однако «пятно заблуждения» Шипов с себя уже смыл, командуя Сводным полком, и великому князю не было никакого резона быть в этом вопросе святее папы римского.
Кроме того, нелюбовь к заговорщикам вовсе не означала для царского брата (имевшего, в отличие от Майбороды, прочные понятия об офицерской чести) уважение к доносчику и готовность оправдывать все его действия. 12 декабря 1831 г. приказом по Гвардейскому корпусу Майборода был отстранен от командования батальоном.
Затем дело поступило на рассмотрение императора. «За несовместную с порядком службы переписку с полковым командиром генерал-майором Шиповым 2-м и несоблюдение чрез то отношений подчиненного к начальнику» подполковник Майборода был переведен в армию, в пехотный полк графа Паскевича-Эриванского. При этом либо сам царь, либо те, кто готовил для него приказ о переводе Майбороды (возможно, и Шипов через третьих лиц), реализовали свое желание не только наказать, но и унизить доносчика. Вряд ли можно считать случайностью, что высочайший приказ датирован 14 декабря 1831 г. Именно под этим числом штраф был записан и в послужной список подполковника.
В XIX веке штрафование означало для офицера не только моральное унижение. Офицер, получивший штраф, подвергался всякого рода ограничениям по службе: его обходили при получении следующего чина и назначении на должность, даже в случае последующего снятия штрафа он не получал права на знак отличия беспорочной службы. Судьба Майбороды не стала исключением из общего правила. Оказавшись в армии, с 1831 по 1845 г. он сменил еще шесть полков и выслужил всего лишь один чин -полковника.
Дисциплинарные наказания в русской армии влекли за собой и материальные потери: в случае выхода в отставку штрафованный не имел возможности рассчитывать на «полный пенсион»: получение того же денежного содержания, что и на службе, но в виде пенсии. Для страстно любившего деньги подполковника этот фактор наверняка был более значимым, чем все предыдущие. В 1833 г. Майборода просил императора разрешить ему по болезни оставить действительную военную службу «с отчислением состоять по армии и с награждением единовременным денежным пособием».
К прошению была приложена медицинская справка о том, что подполковник страдает «закрытым почечуем (геморроем - О.К.)», «сопровождаемым жестокими припадками, а именно: сильною болью в глазах, стеснением в груди и сильным трепетанием и биением сердца и постоянною болью в чреслах и пояснице». Медицинский департамент Военного министерства подверг справку сомнению: счел, что «по описанным в свидетельстве болезненным припадкам» здоровье подполковника нельзя признать «совершенно расстроенным». И вместо «отчисления» и «награждения» Майборода был просто отставлен от службы с пенсионом в размере всего лишь трети жалования (300 рублей в год ассигнациями). Через год он вернулся в строй: на 300 рублей в год жить было действительно нелегко.
В 1836 г. Майборода просил о снятии штрафа, ему отказали. Штраф с него был снят лишь через 11 лет после его наложения, в октябре 1842 г., когда Майборода уже почти два года был полковником и больше года командиром карабинерного полка князя Барклая де Толли. Через три дня после снятия штрафа (25.10.1842 г.) он получил под свою команду Апшеронский пехотный полк, активно воевавший на Кавказе. Но и в Апшеронском полку Майборода продолжал влачить жалкое существование: сведения о его прошлом, иногда даже и не вполне достоверные, переходили из полка в полк вслед за ним.
Согласно мемуарам одного из офицеров-апшеронцев, П.А. Ильина, известия о том, что полковник «служил казначеем в полку, командуемом Пестелем», и предал командира, очень быстро сделались известны офицерам. Казначеем в Вятском полку Майборода не был, однако к полковым деньгам имел прямое отношение. И «что-то в роде отвращения», которое почувствовали к новому начальнику офицеры, было вполне оправдано. Ильин вспоминал:
«Приехал Майборода. Высокий рост, короткая талия и длинные ноги делали его некрасивым, хотя лицо его было недурно; но темная кожа лица, синие полосы от просвечивающей бороды на гладко выбритых и лоснящихся щеках, строгий взгляд, сухой тон разговора до крайности, медленность движений и неуклюжесть их расположили к нему всех антипатично. Дома, во время обеда, на который приглашались им офицеры, он был неразговорчив. Жена и свояченица его молчали во весь обед, не зная, куда девать глаза, когда кто-нибудь из нас заговаривал с ними, и офицеры, сострадая загнанному положению женщин, как подозревали они, чувствовали себя за обедом у Майбороды ничуть не веселее, чем за столом на поминках».
Как командир Майборода тоже не вызывал доверия у своих подчиненных. По словам Ильина, полковник «был молчалив и медлен одинаково», и в этом офицеры усмотрели недостаток военной храбрости. В итоге у апшеронцев сформировалось стойкое «враждебное отношение» к командиру. Однако Апшеронским полком Майборода командовал недолго. Уже в январе 1844 г. он «по воле начальства» был отставлен от командования, в июне того же года уволен на восемь месяцев в отпуск по болезни.
В феврале 1845 г. Аркадий Майборода был «выключен из списков состояния полка». Формулировка, с которой полковник покинул военную службу, свидетельствует: видимо, он был изобличен в серьезном преступлении. 12 июля 1826 г., за день до казни декабристов, с такой же формулировкой оборвалась служба Павла Пестеля. Сведений о том, которое преступление на этот раз совершил Майборода, обнаружить не удалось. Возможно, высшее военное начальство просто не хотело предавать эти сведения гласности.
Постдекабристская биография Нестора Ледоховского тоже оказалась весьма интересной. Согласно послужному списку, после освобождения Ледоховский, как и Майборода, долго воевал, «в 1826, 27 годах был в походах противу персиян, в 1828, 1829 годах противу турок и в 1830 году противу горских народов». Всю жизнь он состоял под полицейским надзором.
В 1836 г. в жизни графа произошла история, зеркально похожая на ту, в которой оказался в 1831 г. Майборода. В декабре этого года Ледоховский, тогда поручик Мингрельского егерского полка, жил в Пятигорске. Один из его сослуживцев, прапорщик Иван Аркадьевич Нелидов, нанес ему публичное оскорбление.
Согласно материалам следствия, «прапорщик Нелидов и граф Ледуховский, находясь по болезни в городе Пятигорске в общем Благородном собрании, поссорились за танцы, причем первый публично говорил Ледуховскому, что он должен ценить снисхождение, которое ему оказывают, принимая его в собрание, при всей дурной его репутации, а не говорить громче других, и что ему, Нелидову, известны его проказы. Прежде же того Нелидов относился с дурной стороны о Ледуховском в доме вдовы генерал-лейтенанта Мерлини».
В цитированном фрагменте особо примечательно указание на вдову генерал-майора Мерлини. Екатерина Ивановна Мерлини хорошо известна пушкинистам и лермонтоведам. В Пятигорске дом Мерлини был одним из центров светской жизни. В 1829 г. в этом доме был Пушкин - и хозяйка дома оказалась персонажем его неоконченного «Романа на Кавказских водах». В конце 1830-х - начале 1840-х годов там неоднократно бывал Лермонтов. И сама Екатерина Мерлини, и посетители ее салона (современники называли их «мерлинистами») славились своим консерватизмом и не выносили даже намека на свободомыслие.
В 1834 г. жертвой Мерлини и ее друзей стал бывший декабрист Степан Михайлович Палицын, сосланный на Кавказ после разгрома тайных обществ. Палицын служил в Пятигорске, где его и невзлюбили «мерлинисты». По инициативе Екатерины Мерлини был составлен донос, в котором бывшему заговорщику вновь инкриминировалось вольнодумство. И хотя выяснилось, что Палицын на этот раз ни в чем не виноват, донос стоил ему нескольких месяцев тюремного заключения.
Ледоховский был знаком с Палицыным, так же, как и он, в прошлом был замешан в декабристский заговор, находился под надзором полиции. Оскорбляя его в доме Мерлини, Нелидов, очевидно, имел в виду репутацию хозяйки салона и ее гостей, хотел доказать свои верноподданнические чувства. Не исключено, что он преследовал и еще одну цель: укрепить свое положение в полку, продемонстрировать полковым товарищам собственную силу и власть.
Вообще же прапорщик был, судя по документам, жестоким и наглым светским повесой, считавшим себя неизмеримо выше других и не признававшим никаких нравственных обязательств. Отец его - генерал-лейтенант и сенатор Аркадий Иванович Нелидов - знал особенности характера сына и пытался вести воспитательный процесс весьма крутыми мерами. Так, в 1827 г. он добился, чтобы сына перевели из Кавалергардского полка в действующую армию, а в 1834 г. и вовсе упрятал его в тюрьму «за различные неприличные поступки».
Но воспитывать сына таким образом Нелидову-старшему постоянно мешала дочь Варвара, фрейлина, известная как фаворитка императора Николая I. Варвара Нелидова, очень любившая брата, то и дело выручала его из всевозможных неприятностей, и поэтому педагогические усилия отца оказались в итоге напрасными. Все отрицательные качества Ивана Нелидова вполне раскрылись в истории с Ледоховским.
Прапорщик, видимо, был уверен, что, оскорбив Ледоховского, он ничем не рискует. С одной стороны, у него были высокие покровители, с другой - надежда на то, что его однополчанин, едва избежавший в 1826 г. наказания, не станет раздувать скандал, привлекая к себе всеобщее внимание. Нелидов, однако, плохо знал Ледоховского. В 1830-х гг. граф уже не был зеленым юнцом, он стал опытным боевым офицером.
Но, судя по его поступкам, внутренне он остался таким же, каким был в 1825-м: искренним, пылким, решительным до безрассудства. Сносить оскорбления Ледоховский не пожелал и вызвал обидчика на поединок. Нелидов испугался и решил отказаться от дуэли: для него как для штрафного участие в ней означало неминуемое разжалование. Ледоховскому было отправлено дерзкое письмо: оскорбитель объяснял, что, зная графа только лишь по «невыгодным» рассказам о нем, не может «забыться до того», чтобы принять его вызов.
Тут уже за честь Ледоховского вступились другие офицеры-мингрельцы. И дело, конечно, не в том, что сослуживцы графа разделяли его взгляды. Просто оскорбив Ледоховского и отказавшись при этом от дуэли, Нелидов опозорил и свой полк в целом, и каждого офицера-мингрельца. Выходило, что среди мингрельцев есть трусы, что офицера Мингрельского полка можно безнаказанно оскорбить.
Сослуживцы предложили наглому прапорщику выбор: либо публично подтвердить справедливость «невыгодных» сплетен о Ледоховском, либо принять его вызов, либо, если он все же не захочет стреляться с графом, выйти на поединок с любым из них. Нелидов, очевидно, полагаясь на своих влиятельных заступников, мнение сослуживцев игнорировал. Офицеры же такого пренебрежения к себе терпеть не пожелали.
Согласно материалам следствия, вернувшись после одного из светских приемов у Мерлини к себе на квартиру, Нелидов «едва успел сесть за письменный стол, как в комнату к нему вошли Лядоховский, Яковлев, Пепин и Губский-Высоцкий (офицеры Мингрельского егерского полка. - О.К.). Увидя толпу, Нелидов схватил пистолет и с криком «вон» хотел насыпать пороху на полку, но в то же время получил от Лядоховского удар палкою по голове и выронил пистолет на пол, потом еще несколькими повторными ударами сделаны были ему три значительные раны на голове».
После чего офицеры покинули квартиру Нелидова. Согласно представлениям эпохи, после этой истории выбора у прапорщика не оставалось: публичное оскорбление действием считалось самым тяжким. Нелидову оставалось только одно - дуэль. Этого, видимо, и добивались офицеры-мингрельцы. Но Нелидов опять обманул их ожидания. Он предпочел сделать то, что считалось уж совсем бесчестным: пожаловался начальству, подал рапорт по команде. Через несколько дней Ледоховского и Нелидова арестовали, началось следствие.
Следствие лично контролировал командующий Отдельным Кавказским корпусом генерал от инфантерии барон Г.В. Розен. Как известно, он сочувствовал декабристам, служившим в корпусе. На Розена пытались влиять нелидовские покровители. Например, граф П.А. Клейнмихель, доверенное лицо императора и родственник Нелидовых, просил Розена отпустить прапорщика и судить одного Ледоховского. Клейнмихель прозрачно намекал на то, что об освобождения прапорщика просит его могущественная сестра, но его намекам Розен не внял. А когда Варвара Нелидова попросила императора пощадить брата, Николай I потребовал сведения о службе и поведении прапорщика. Узнав о прошлом Ивана Нелидова, император тоже не стал вмешиваться в ход следствия.
В итоге, «по Высочайше утвержденной 19 июля 1839 года конфирмации командира Отдельного Кавказского корпуса велено графа Ледоховского выдержать в Метехском замке, в каземате, 5 месяцев и потом употребить по-прежнему на службу, а Нелидова, по выдержании в Метехском замке на гауптвахте одного месяца, отправить в распоряжение генерал-адъютанта Перовского. Вследствие сего Нелидов приказом 18-го августа того же года переведен в Оренбургский линейный № 2 баталион».
Отсидев в каземате положенный по приговору срок, Ледоховский вернулся в полк, но служить больше не пожелал и подал прошение об отставке; соответствующий приказ последовал 18 мая 1841 г. При этом поручик стал штабс-капитаном, но, как штрафной, не получил ни пенсиона, ни права ношения офицерского мундира. Уезжая из полка, граф «обязался иметь жительство Волынской губернии Кременецкого уезда в деревне Комаровке». Жить ему предстояло по-прежнему под надзором полиции.
Сергей Волконский, вернувшись из Сибири, специально собирал сведения о жизни Майбороды после доноса. Волконский называет в качестве причины отставки доносчика с должности командира Апшеронского полка его очередную растрату. Очевидно, эту версию можно принять, в ее пользу свидетельствует патологическая жадность Майбороды. После этой растраты, по словам того же Волконского, Майборода «поносную и преступную свою жизнь кончил самоубийством».
Самоубийство Майбороды стало общим местом в мемуарах. Правда, способ самоубийства мемуаристы описывают по-разному. По словам Николая Басаргина, Майборода «в припадке сумасшествия перерезал себе горло». А офицер-апшеронец П.А. Ильин утверждал, что Майборода, «приставив большой аварский кинжал к груди, упал на него во весь рост свой, и кинжал вышел в спину».
В фондах Российского государственного военно-исторического архива существует, между тем, документ, проливающий некоторый свет на обстоятельства смерти полковника Майбороды. Это - копия свидетельства о его смерти:
«Копия Свидетельство Вследствие предписания конторы Темир-Хан-Шуринского военного госпиталя, последовавшего 13-го апреля 1845 года за № 167, вечером того числа приступили с следователем Мингрельского егерского полка господином майором Грекуловым к анатомическому исследованию тела состоящего по армии господина полковника Майбороды, заколовшего себя кинжалом.
Полковник Майборода характера был строгого, жизни воздержанной, религиозен, молчалив, любил уединение и весь круг ему приближенных составляло одно его семейство, печать какой-то скорби и при веселом расположении духа выражалась всегда на лице его, в последние дни своей жизни он был задумчив, совсем не выходил из своего дома, жаловался на теснение правой стороны груди, называл своих детей несчастными и скорбел о будущей их участи, нежность отца семейства, ограничиваемая частым беспокойством, выражала тревожную его душу и тяготу жизни; 12-го апреля в пять часов по полудни, заперши за собою дверь кабинета, вонзил себе кинжал в левую часть груди.
По наружном осмотре трупа оказалось: что полковник Майборода имеет около 50 лет от роду, телосложения атлетического, тучен; на левой стороне груди между восьмым и девятым ребром под соском находилась поперечная длиною в ладонь кровавая рана, подобная этой рана находилась на левой части спины между 10 и 11 ребром длиною в два поперечные пальца. Кроме такового повреждения видны были на лбу два кровавые пятна, с осаднением кожицы, которые произошли от ушиба в минуту ранения, других повреждений и равно каких-либо пятен нигде на поверхности тела не замечалось.
Вскрывши грудную полость для исследования раны и повреждения частей, мы нашли грудную полость наполненную кровью, ход раны имел направление спереди назад, сверху вниз и проходил через нижнюю долю левого легкого, минуя оболочки сердца, правое легкое было здорово, спавши и прижато к ключице; преследуя дальнейший ход раны, вскрыта была нами брюшная полость, которая подобно полости грудной была наполнена кровью, рана проходила чрез грудно-брюшную преграду прямо в селезенку чрез нее, как описано при наружном осмотре, кончилась между 10 и 11-м ребрами на спине.
Желудок был здоров, пуст, исключая небольшого количества желудочной слизи и воды, никакого содержания в нем не находилось, кишки также были здоровы и пусты, печень в объеме представлялась очень увеличенною, покрывала почти две трети желудка и поднимала груднобрюшную преграду вверх, поверхность имела бугристую, цвет соломенный, на осязание жестка, при разрезе хрустит.
Селезенка была рыхла, но в объеме не увеличена. Мозг со всеми его оболочками найден был в совершенно здоровом состояний. Из всего найденного при исследовании заключаем, что смерть полковника Майбороды произошла от безусловно смертельной раны в грудь, нанесенной себе кинжалом в припадке меланхолии. Что осмотр сделан по сущей справедливости, в том свидетельствуем апреля 13 дня 1845 года. Укрепление Т[емир] Х[ан] Шура. Подлинное подписал прикомандированный к Темир Хан Шуринскому госпиталю Грузинского гренадерского полка лекарь Глаголев, при анатомировании присутствовал следователь Мингрельского егерского полка, майор Грекулов.
Верно: Командующий войсками в Северном и Нагорном Дагестане генерал-лейтенант князь Бебутов.
Сверял исправляющий должность адъютанта поручик <Васильев>».
Свидетельство о смерти полковника Майбороды опровергает информацию о том, что доносчик «перерезал себе горло». Но в этом тексте очень много странностей и несообразностей.
По мнению подписавших свидетельство лекаря и следователя, Майборода покончил с собой: он, «заперши за собою дверь кабинета, вонзил себе кинжал в левую часть груди». Сразу возникает вопрос: кто, когда и каким образом открыл запертую изнутри дверь? Ответа на этот вопрос в документе нет. Согласно свидетельству, на груди Майбороды, «между восьмым и девятым ребром под соском находилась поперечная длиною в ладонь кровавая рана, подобная этой рана находилась на левой части спины между 10 и 11 ребрами длиною в два поперечные пальца».
Снова возникает вопрос: где кинжал, где орудие самоубийства? Майборода был человеком весьма рослым и тучным. Учитывая ширину ран на груди и спине, правомерно предположить, что кинжал, пронзивший полковника, был достаточно широким и длинным. Если он остался в ране, то кто и когда его извлек оттуда? А если кинжал в ране обнаружен не был, то непонятно, каким образом установлено орудие самоубийства, почему решено, что это вообще был кинжал. Принадлежал он Майбороде, нет ли, как выглядел, где найден - неизвестно. О кинжале в свидетельстве - ни слова. Это очень странно.
Сообщение о том, что кинжал, войдя в грудь полковника «между восьмым и девятым ребрами», вышел из спины «между 10 и 11 ребрами» свидетельствует: удар, полученный Майбородой, был очень сильным. Однако полковник не мог просто «упасть» на кинжал: направление удара «спереди назад, сверху вниз» заставляет отказаться от этой версии. Значит, он мог покончить с собой, только нанеся себе удар собственной рукой. Но каким образом в этом случае кинжал мог «выйти из спины» самоубийцы?
У Майбороды просто не могло быть соответствующего размаха для нанесения удара такой силы. Все это, вкупе с сообщением о «кровавых пятнах» на лбу полковника, не поддающихся простому объяснению «ушибом в минуту ранения» (при ударе «спереди назад» Майборода должен был упасть на пол затылком), позволяет сделать практически однозначный вывод: полковник был убит.
Похоже, следователь явно не желал всерьез заниматься какой-либо версией, исключавшей самоубийство. Вероятно, поэтому в документе и сообщается, что Майборода действовал «в припадке черной меланхолии», а дверь кабинета запер сам. Тут неминуемо возникает вопрос о мотивах, побудивших следователя - майора Грекулова - подписать заведомо ложное заключение о причинах смерти Майбороды. Грекулов был боевым, заслуженным офицером: свой майорский чин он получил «за отличие в делах против горцев». Он должен был понимать, что убийство полкового командира, хотя бы даже и бывшего, - случай скандальный.
Получалось, что по Темир-Хан-Шуре, полковой квартире апшеронцев, хорошо охраняемой крепости, безнаказанно разгуливает убийца, и что следователь этому убийце покровительствует. Действия Грекулова можно оправдать лишь в одном случае: если он мог быть уверен, что тот, кто убил Майбороду, больше никому не угрожает. Тогда получается, что майор знал убийцу лично. Эти соображения, вкупе с тем фактом, что Грекулов служил в Мингрельском егерском полку, позволяют осторожно предположить: к убийству Майбороды имел непосредственное отношение граф Нестор Ледоховский. Конечно же, следователь Грекулов хорошо знал и самого графа, и историю его жизни.
При отставке Ледоховский обязался жить у себя на родине, в деревне Комаровке. Однако из дел III Отделения выясняется, что обязательства своего он не выполнил и домой с Кавказа не вернулся. Целых девять лет граф удачно скрывался от шпионов и жандармов и только в 1850 г. был обнаружен в Одессе. Где он жил все это время и чем занимался - осталось тайной как для полиции, так и для позднейших исследователей. Нельзя исключить, что в апреле 1845 г. Ледоховскому наконец удалось реализовать давнюю мечту расквитаться с предателем. Конечно, это не более чем гипотеза, доказательства которой вряд ли будут когда-нибудь отысканы.
Совершенная же правда состояла в том, что кроме семьи полковника Майбороды, о нем вряд ли было кому жалеть. «Мы, - вспоминал Ильин, - со стоическим хладнокровием философов промолвили: «тагдир чох якти» (судьба права)!». Детям предателя - трем дочерям и сыну Михаилу - предстояло жить в совершенно другой эпохе. Эпохе, когда оставшиеся в живых декабристы возвратились из Сибири, их приветствовали как национальных героев, а те идеалы, за которые они боролись, стали воплощаться в жизнь. И несмотря даже на то, что новый император Александр II подтвердил назначенную Николаем I пенсию вдове Майбороды и всякого рода пособия его детям. фамилия предателя в мемуарах декабристов, а следовательно, и в общественном сознании, была проклята.
Ледоховский же на закате дней мирно жил в Одессе. На запрос из III Отделения об «образе жизни и мыслей» графа одесский губернатор сообщал в 1850 г., что отставной штабс-капитан «поведения и образа мыслей хороших».
Биографии Майбороды и Ледоховского интересны прежде всего в связи с жизнью и деятельностью Павла Пестеля. Не будь его - эти фамилии вряд ли кого-то заинтересовали бы. Между тем, Майборода и Ледоховский - это, если можно так выразиться, две ипостаси Павла Пестеля. Майборода - прагматик, никаких высоких идей не признававший, Ледоховский - образец веры и верности, смелого благородства и жертвенности. Образ мыслей Ледоховского соответствовал образу мыслей большинства декабристов, а Майборода был в тайном обществе исключением.
В деле практической подготовки открытого выступления Ледоховский, однако, был для Пестеля бесполезен, соглядатаем оказался никудышным, как заговорщик никакого значения не имел. Майборода же реально помогал Пестелю: в финансовых вопросах командир Вятского полка опирался именно на него.
Такова трагическая основа событий декабря 1825 г.: те, кто были верны идеалам, оказались неспособны к решению практических задач, не умели лгать и прислуживаться, те же, кто в средствах не стеснялись, от идеалов, ради которых и создавалось тайное общество, были весьма далеки. В самом же Пестеле жертвенность и прагматизм были объединены. Именно отсюда - полярность и разноречивость мнений о нем современников и потомков.
Публикуемые ниже документы издаются впервые по оригиналам и копиям, хранящимся в Государственном архиве Российской Федерации и Российском государственном военно-историческом архиве. Орфография и пунктуация приведены в соответствие с современными нормами, за исключением случаев, характеризующих стилистическую специфику документов. В угловых скобках приведены слова, подлежащие лишь приблизительному прочтению, в таких же скобках фиксируется количество слов, фраз или предложений, не подлежащих прочтению. В квадратных скобках расшифровываются сокращенные слова.
