Е.И. Якушкин

Замечания на «Записки» («Mon Journal» ) А.М. Муравьёва

Никита Михайлович Муравьев задумал еще в Петровском Заводе составить подробные записки о Тайном обществе, и, чтобы они не попались в руки правительства, он писал их в форме отдельных заметок на полях книг. Библиотека Никиты Муравьева досталась его брату Александру, который собрал из книг заметки брата и назвал их «Mon Journal»; вот почему в истории своей жизни он почти ничего не говорит о себе. В рассказе его встречаются ошибки, которых избежать ему было невозможно, так как заметки его брата были очень отрывочны, а сам он был мало знаком с делами Общества. Ему было 12 лет, когда составилось Общество, и 20 лет, когда он был принят членом; значения в Обществе он не имел никакого; он был слишком молод и не имел в то время ни твердых убеждений, ни образования. При составлении «Записок» ( 1852-1853) он не мог получить никаких сведений об Обществе от своих товарищей, потому что сосланные в Тобольск, где жил и он, или принадлежали к Южному обществу, или так же мало были знакомы с делами Общества, как и он (Штейнгейль, Анненков, Свистунов).

Несмотря на это, «Записки» любопытны, потому что в них высказаны убеждения и понятия Никиты Муравьева в первое время ссылки, и убеждения Александра Муравьева (в посвящении) 27-летней ссылки. Рассказ об основании и основателях Общества не совсем верен; программа Общества взята отчасти из записки Никиты Муравьева «La société occulte» не все, намеченное в ней, составило программу, и многие более важные части программы в ней не упомянуты.

Общество разделилось на Северное и Южное (в 1821 г.) не потому, что, разделившись, оно могло расширить круг деятельности, а потому, что Бурцов, вернувшись в Тульчин из Москвы, объявил там, что на Московском съезде все депутаты решили уничтожить Общество. Бурцов завидовал Пестелю, который стоял во главе всей молодежи, принадлежавшей к Обществу.

Он хотел занять место Пестеля; для этого он объявил, что Общество уничтожено, и сам начал избирать членов, не говоря ничего Пестелю, которого он хотел лишить таким образом всякого влияния. Но хитрость эта не удалась. Пестель ответил Бурцову, что уничтожить Общество никто не имеет права и что на юге оно будет существовать, как прежде. Вот почему образовалось два общества: Северное и Южное.

Конституция, написанная Никитою Муравьевым, как он сам сознавался впоследствии, не имела практического смысла вследствие незнакомства с бытом русского народа и незнания существовавших законов... Этот недостаток разделяла о ним и большая часть его товарищей; Николай Тургенев объявил в первом издании «Опыта о налогах», что деньги, вырученные от продажи книги, назначаются для выкупа крепостных крестьян, посаженных в тюрьму за долги, между тем как крепостные не могли сидеть в тюрьме за долги, по закону им можно было дать взаймы не более 5 рублей.

Один только Пестель отличался глубоким практическим смыслом, как говорят все знавшие его и читавшие его «Русскую Правду». Это был труд совершенно самостоятельный. Между тем как прочие считали необходимым сильно ограничить власть правительства, даже республиканского, он в «Русской Правде» давал правительству сильную власть. Однажды в Тульчине он прочел свой проект Киселеву; Киселеву проект понравился, но он заметил, что не худо бы было ограничить еще больше исполнительную власть.

Судя по всем рассказам людей, читавших «Русскую Правду», главные основания Управления государственных крестьян взяты оттуда «Русская Правда» была написана в республиканском и чисто демократическом духе. Пестеля нельзя ставить наряду с остальными членами Общества: об нем все говорят как о гениальном человеке. Рассказывают, что, когда за границей он находился при канцелярии императора Александра, ему поручено было написать какую-то бумагу к Меттерниху. Меттерних при первом свидании с Александром поздравил его с новым секретарем и сказал, что он никогда не читал бумаги, столь хорошо написанной. Ни у кого из членов не было столь определенных и твердых убеждений и такой веры в будущее. На средства он не был разборчив; солдаты его не любили; всякий раз, когда император или великие князья назначали смотр, он жестоко наказывал солдат.

При учреждении военных поселений он хотел перейти туда на службу и обещал, что у него скоро возмутятся. Он должен был оставить это намерение, потому что дела Общества требовали его присутствия в Тульчине. Он не изменил своему характеру до конца; когда Северное общество стало действовать очень нерешительно, то он объявил, что если их дело откроется, то он не даст никому спастись, что, чем больше будет жертв, тем больше будет пользы, и он сдержал свое слово. В Следственной комиссии он указал прямо на всех участвовавших в Обществе, и если повесили только 5 человек, а не 500, то в этом Пестель нисколько не виноват; с своей стороны он сделал для этого все, что мог.

Все, что говорится в «Записках» про Никиту Муравьева, совершенно справедливо. Это был человек высокообразованный и чрезвычайно скромный; любовь и уважение к науке он сохранил до самой смерти. Рассказ о том, как он бежал из Москвы в 12-м году, я слышал с некоторыми иными подробностями от моего отца И.Д. Якушкина, который был с ним чрезвычайно дружен и слышал об этом от него самого. В 1812 г. Никита Муравьев долго упрашивал мать, чтобы она позволила ему поступить на военную службу, но мать не решалась отпустить его, так как ему шел только 15-й год и он был слабого здоровья. Между тем стали доходить слухи, что мы принуждены отступать перед неприятелем и что французы все подвигаются к Москве.

Никита Муравьев начал задумываться, перестал есть, спать и, наконец, решился итти в армию без позволения матери. Рано утром он ушел по Смоленской дороге, одетый в курточку, захватив с собою карту Московской губернии. Он прошел 30 верст, расспрашивал, как пройти к армии. Эти расспросы и его одежда возбудили подозрение в крестьянах; его схватили, стали обыскивать, и когда нашли при нем карту, то совершенно убедились, что он французский шпион. На нем разорвали платье, приколотили его и повезли в Москву. Между тем в доме его матери никто не знал, куда он делся, долго искали его у знакомых; гувернер его, француз, вероятно, догадался, что он ушел на войну, отправился к Смоленской заставе и встретил толпу мужиков, которые везли его воспитанника.

Никита Муравьев, увидев гувернера, стал было звать его к себе по-французски. «De grâce ne me parlez pas, vous vous perdrez!» -  закричал ему тот и скрылся в толпе. Разумеется, это убедило еще больше, что Никита Муравьев шпион. Сам Ростопчин принял было его сначала за шпиона и написал к Екатерине Федоровне Муравьевой, его матери, письмо, где с сожалением извещал ее, что ее сын обесчестил себя и ее, так как хотел перейти к французам. Разумеется, Муравьева поспешила объяснить Ростопчину, что сын ее бежал, чтобы сражаться против французов, что он давно уже просился в армию. Ростопчин поздравил ее тогда с таким патриотом-сыном и уговорил определить его в военную службу.

Похвала Сергею Муравьеву нисколько не преувеличена. Это был действительно замечательный человек, но его нельзя поставить наряду с Пестелем. Сергей Муравьев был человек крайне добрый; солдаты его чрезвычайно любили. Но М. Бестужев-Рюмин вовсе не стоит того отзыва, который сделан о нем в «Журнале» А. Муравьева. Замечательны отношения Бестужева к Сергею Муравьеву. Бестужев был пустой малый и весьма недалекий человек; все товарищи над ним постоянно смеялись, Сергей Муравьев больше других. «Я не узнаю тебя, брат, - сказал ему однажды Матвей Ив. Муравьев, - позволяя такие насмешки над Бестужевым, ты унижаешь себя, и чем виноват он, что родился дураком». После этих слов брата Сергей Муравьев стал совершенно иначе обращаться с Бестужевым, он стал заискивать его дружбы и всячески старался загладить свое прежнее обращение с ним. Бестужев к нему привязался, и он также потом очень полюбил Бестужева.

Борисов никогда не сознавался в том, что им был составлен устав Общества соединенных славян. Сколько мне известно, только он один никого не назвал при допросах в Следственной комиссии. Образование Общества славян замечательное явление. Оно показывает, как была сильна потребность в составлении тайных обществ. Борисов был человек, не получивший никакого образования, но с большим желанием образоваться. Когда он был с своей батареей в Польше, то ему пришлось остановиться в таком помещичьем доме, где была огромная библиотека, наполненная большею частью писателями 18-го столетия.

Он выучился сам собою французскому языку и прочитал все французские книги. В Следственной комиссии и после, даже в ссылке в Сибири, он говорил, что, когда был в отпуску в Петербурге, в одной гостинице с ним остановился какой-то офицер; они познакомились; офицер этот, уезжая из Петербурга, заходил проститься к Борисову. По отъезде этого офицера, имени которого он не помнит, он нашел у себя на столе тетрадь с уставом Тайного общества, который ему чрезвычайно понравился, и он тотчас стал набирать членов Пребывание в Польше при этом отозвалось, цель Общества славян была не уничтожение деспотизма в России, а освобождение от деспотизма всех славян; в уставе видно также и влияние писателей 18-го века, в нем говорится об основании города, в котором славяне посадят на трон богиню просвещения.

Соединенные славяне были большею частию люди без образования, но с непоколебимыми убеждениями; они готовы были итти на все за свои убеждения. Очень жаль, что о Борисове (и вообще об Обществе славян) мало известно, но все, что известно об нем, возбуждает к нему глубокую симпатию. Два годэ Общество славян существовало совершенно отдельно от других обществ, и даже не зная об их существовании. Только в 1825 г. Бестужев-Рюмин совершенно случайно узнал об этом Обществе и предложил ему присоединиться к Южному, что и было принято. Когда, наконец, наступило время действовать, то Славяне показали, что они способнее к делу всех прочих членов.

В «Журнале» названы два изменника (Шервуд и Майборода) и позабыт еще третий, названный в донесении в Следственной комиссии агентом графа Витта (чуть ли не Комаров?).

В рассказе о 14 декабря в «Журнале» не сказано, что Анненков, Александр Муравьев (кажется, тоже и Арцыбашев) стояли с Кавалергардским полком на площади против своих товарищей. Впрочем, это не спасло их. Через 5 дней они были арестованы своим полковым командиром Апраксиным и привезены во дворец. Сначала император стал упрекать их за то, что они были членами Тайного общества, но потом объявил им, что он их прощает и что они только должны будут просидеть с полгода в крепости. Левашев стал показывать им знаками, чтобы они поцеловали у императора руку, но сначала знаков они этих не поняли, а потом не знали, как приступить к этому обряду; наконец, Анненков сложил обе ладони вместе, нагнулся и сделал шаг к императору. «Я этого не требую», - сказал император.

У Екатерины Федоровны Муравьевой сохранилось письмо императрицы Марии Федоровны, которым последняя извещала ее, что сын ее Александр прощен. Анненков был послан в Выборг, Александр Муравьев в Ревель, Арцыбашев в Нарву. По следствию, когда открылось, что Анненков и Муравьев виновнее, чем думали прежде, то их перевели в Петропавловскую крепость. Виновны они были только разговорами. Их судили и присудили сослать в Сибирь, в каторжные работы; но так как не было еще готово помещение для декабристов, то их держали в крепости до 11 декабря 1826 г. Александр и Никита Муравьевы, Анненков и Торсон были в одно время отправлены в Сибирь (каждый на отдельной телеге и в кандалах). Анненков ехал в шинели и холодной фуражке.

Рассказ про Фаленберга не верен в «Журнале» А. Муравьева. Фаленберг был болен и содержался в сухопутном госпитале. Он только что женился и рвался на свободу; когда Раевского выпустили, он нашел случай видеться с Фаленбергом и сказал ему, что сн признался и что его освободили и что он и ему советует сделать то же. Фаленберг, уверенный совершенно, что его выпустят, если он признается, стал не только признаваться во всем, но и наговаривать на себя. Когда его спросили, не знает ли он чего об умысле цареубийства, он объявил, что он сам имел мысль убить царя и что говорил об этом Барятинскому. На очной ставке Барятинский доказал Фаленбергу, что он говорит вздор; несмотря на это, Фаленберга сослали; жена его вышла замуж за другого.