© НИКИТА КИРСАНОВ

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Кованные из чистой стали» » Муравьёв-Апостол Сергей Иванович.


Муравьёв-Апостол Сергей Иванович.

Сообщений 21 страница 30 из 31

21

VI

В "Русской старине" в 1873 г. появился следующий рассказ, записанный отчасти со слов Матвея Муравьева-Апостола:

"Отцу позволили посетить Сергея Ивановича в тюрьме. Старый дипломат сильно огорчился, увидев сына в забрызганном кровью мундире, с раздробленной головой.

- Я пришлю тебе, - сказал старик, - другое платье.

- Не нужно, - ответил заключенный, - я умру с пятнами крови, пролитой за отечество".

Эту же историю несколько иначе, на наш взгляд, более достоверно передает Софья Капнист, между прочим, получавшая вести из столицы от сестры Муравьевых-Апостолов - Екатерины Бибиковой.

"Екатерина Ивановна описывала и трогательную сцену последнего свидания и прощания отца с несчастными сыновьями; получив повеление выехать за границу, он тогда же испросил позволение увидеть своих и проститься с ними.

С ужасом ожидал он их прихода в присутственной зале; Матвей Иванович, первый явившись к нему, выбритый и прилично одетый, бросился со слезами обнимать его; не будучи в числе первых преступников и надеясь на милость царя, он старался утешить отца надеждою скорого свидания. Но когда явился любимец отца, несчастный Сергей Иванович, обросший бородою, в изношенном и изорванном платье, старику сделалось дурно, он, весь дрожащий, подошел к нему и, обнимая его, с отчаянием сказал: "В каком ужасном положении я тебя вижу! Зачем ты, как брат твой, не написал, чтобы прислать тебе все, что нужно?"

Он со свойственной ему твердостью духа отвечал, указывая на свое изношенное платье: "Mon pere, cela me suffira!", т.е. что "для жизни моей этого достаточно будет!".

Неизвестно, чем и как кончилась эта тяжкая и горестная сцена прощания навеки отца в преклонных летах с сыновьями, которых он нежно любил и достоинствами коих так справедливо гордился".

Свидание С.И. Муравьева-Апостола с отцом происходило 13 мая 1826 г. Точность и большую достоверность воспоминаний С.В. Капнист (видимо, основанных на не дошедших к нам дневниковых записях) подтверждает газетное объявление, впервые появившееся в "Санкт-Петербургских ведомостях" 14 мая, а в последний, третий раз 21 мая 1826 г.:

"Отъезжает тайный советник, сенатор, действительный камергер и кавалер Муравьев-Апостол с супругой Прасковьей Васильевной и малолетними детьми Евдокией, Елизаветой и Васильем; при них камердинер Карл Ион, саксонский подданный, и дворовые люди Иван Кононов и Евдокия Брызгова. Спрос на Исаакиевской площади в доме Кусовникова".

Точность информации С.В. Капнист о предстоящем после свидания отъезде отца декабристов подтверждает достоверность другого элемента ее рассказа - о том, что И.М. Муравьев-Апостол получил царское повеление уехать за границу и находился там во время вынесения и исполнения приговора. Сенатор был слишком крупной персоной, сыновья его были в центре заговора; Николай I уже знал, что Сенат будет участвовать в решении дела, и в этом случае отец декабристов мешал высшей власти, самим своим существованием олицетворяя живой протест.

* * *

С.И. Муравьев-Апостол был казнен на рассвете 13 июля 1826 г., мужественно держась до конца и ободряя своего друга М.П. Бестужева-Рюмина. Много лет спустя Лев Николаевич Толстой, отнюдь не разделявший основные идеи С.И. Муравьева-Апостола, запишет о нем рассказ престарелого Матвея Ивановича и скажет о погибшем декабристе: "Сергей Иванович Муравьев, один из лучших людей того, да и всякого времени".

22

Два письма С.И. Муравьева-Апостола

В числе «выемок», произведенных старшим адъютантом штаба I армии капитаном Сотниковым во время «разысканий» его па юге России по делу тайного общества, имеются два письма С. И. Муравьева-Апостола от 18 ноября 1825 г. Они были адресованы в Хомутец, в именье Муравьевых-Апостолов, на имя Матвея Ивановича; за выездом последнего не были взяты из Миргородской почтовой экспедиции, после «событий» в Черниговском полку, согласно общего распоряжения, были изъяты и по инстанциям дошли до Сотникова; он представил их генералу Толю как начальнику штаба I армии, а тот при рапорте от 6 февраля 1826 г. направил их в Петербург в «главный штаб е. и. в.».

Директор канцелярии главного штаба (зять Муравьевых-Апостолов - М.И. Бибиков) или другой чиновник этого учреждения, рассматривавший эти письма, сделал на них пометку: «К докладу. Ничего не значущие письма». 22 февраля письма поступили из главного штаба в Следственный Комитет, внимания которого также не привлекли, получив лишь во «входящем журнале» стереотипную отметку рукой производителя дел: «К сведению».

И в самом деле ни для задач следствия ни для предстоящего суда письма С.И. Муравьева не могли дать ничего существенного. Равным образом и источником, хотя бы и очень скромным по значению, для истории тайного общества декабристов они могут быть признаны лишь очень условно. Но они представляют несомненную и большую ценность для биографа С.И. Муравьева-Апостола и являются интересным документом для культурно-бытовой истории эпохи декабристов. Они рисуют строй мыслей и чувств Муравьева в момент очень знаменательный и для него и для руководимой им Васильковской управы. Они дают материал для суждения о литературных вкусах С.И. Муравьева. Они интересны его суждениями об эпохе Великой французской революции и ее значении. Интересны морально-философские сентенции и максимы, высказываемые Муравьевым в одном из них.

Далее письма дают лишнее и очень живое свидетельство о дружбе Сергея Ивановича с братом Матвеем Ивановичем и о его крепких связях с родной семьей. Наконец, они рисуют с гораздо большей определенностью, чем какой-либо из известных до сих нор документов, его интимные связи с целым небольшим усадебным мирком старой Украины.

День, когда были написаны Сергеем Ивановичем эти письма, приходится на тот короткий период временного затишья, который выпал для С.И. Муравьева и М.И. Бестужева-Рюмина перед ожидавшими в недалеком будущем и их и все тайное общество буйными и трагическими событиями. Все предшествующие месяцы 1825 года были для них наполнены кипучею деятельностью по обществу, в результате которой Васильковская управа определенно выдвигается на первое место в южной организации, оттесняя Тульчин и Пестеля на второй план. За эти месяцы было много разъездов, встреч, переговоров, и друзья чувствовали себя утомленными; Муравьев к тому же хворал.

12 ноября Бестужев-Рюмин вернулся из своей последней поездки по делам общества - в Радомысль к Швейковскому. 15 ноября Матвей Иванович, с начала месяца гостивший у брата, отправился к себе в Хомутец. И теперь Сергей Иванович и его друг, уединенно сидя в Василькове, могли отдохнуть, отдаться своим думам, читать, писать письма. В письмах Сергея Ивановича еще слышатся отголоски недавних забот по делам тайного общества, но это только отголоски, вообще же с этими письмами он уходил в мир совсем иных отношений и иных связей. Его письма адресованы - одно М.И. Муравьеву-Апостолу в Хомутец, другое, приложенное к первому, в Кибинцы - некоей ma-lle Gugenet. Они переносят нас в раскинувшееся по берегам Пела и Хорола в Полтавской губернии гнездо четырех старинных украинских усадеб, имена которых неразрывно сплелись с историей Южного Общества декабристов.

Прежде всего здесь следует назвать Хомутец Ивана Матвеевича Муравьева-Апостола, центр обширных вотчин, унаследованных им в 1816 году после скончавшегося двоюродного брата, подполковника Михаила Даниловича Апостола. В их состав, кроме Хомутца, входили имения Бакумовка, Поповка, Савинцы с деревнями, слободками, хуторами и мельницами. В вотчинах считалось до 4000 душ крестьян и до 13000 десятин земли; они оценивались в 11/2 миллиона рублей. Хомутец был центром их; здесь помещалась главная контора украинских имений. Здесь же в большом доме в 80 комнат, расположенном среди обширного до 60 десятин парка, проживал обычно Иван Матвеевич с семьею с 1817 года. До этого он жил в Бакумовке, которая передана была ему Апостолом еще при жизни - в 1801 году. Позднее Бакумовка перешла к Александру Дмитриевичу Хрущеву, в качестве приданого за дочерью Ивана Матвеевича, Анною Ивановною. В 1825 году Хрущевы жили в Бакумовке. Здесь был барский дом, большой фруктовый сад, службы и винокуренный завод, построенный еще Иваном Матвеевичем и поддерживаемый Хрущевым.

Верстах в 20 от Хомутца лежала Обуховка, принадлежавшая поэту Василию Васильевичу Капнисту, за сыном которого Семеном Васильевичем была замужем другая из дочерей Ивана Матвеевича - Елена Ивановна. Верстах в 30 от Хомутца расположены были Кибинцы, большое, окруженное гнездом сел и деревень имение екатерининского вельможи Дмитрия Прокофьевича Трощинского, бывшее центром, куда съезжались украинские патриоты. Старые владельцы этих имений были связаны долголетней дружбой. Как видим, все это были крупные люди своего времени, вписавшие свои имена на страницах его культурной и политической истории. Их интересы и вкусы отразились н на том бытовом укладе, какой установился в их усадьбах. Здесь много читали, много говорили о литературе и умели тонко ценить ее; здесь звучала серьезная музыка и пение; здесь находили время для философских и политических споров.

Молодое поколение всех трех семей, связанное еще более тесной дружбой, чем старики, и наполнявшее веселым шумом и оживлением старые дома, восприняло вкусы отцов, и в позднейших мемуарах представителей -этого поколения находим воспоминания о долгих беседах, о чтении, музыке, пении то в той, то в другой гостиной. В бумагах Матвея Ивановича сохранились французские куплеты, исполнявшиеся, как видно из их содержания, в конце какого-то любительского спектакля, едва ли не в одной из этих усадеб.

И в Хомутце и в Обуховке не раз гостили многие из товарищей Муравьевых по тайному обществу; так, здесь бывали М.П. Бестужев-Рюмин, Н.И. Лооер, Н.М. и А.М. Муравьевы, М.С. Лунин, П.И. Пестель, А.В. Поджио, А.Ф. фон-дер Бриген, вероятной другие. Один из молодых Капнистов - Алексей Васильевич - был членом Союза Блaroдействия.

Разумеется, ни оба Муравьевы-Апостолы, ни их товарищи о своих конспиративных делах в гостиных не говорили, но в форме общих рассуждений или в замечаниях по поводу последних событий в России и за границей они с полной определенностью высказывали свои политические взгляды. Старики относились к их речам со снисходительной усмешкой.

Женская половина молодежи слушала их очень внимательно. Молодые люди, особенно братья Муравьевы-Апостолы, привозили своим приятельницам книги, указывали чтение и, видимо, оказали определенное влияние на их духовное развитие. По словам С.В. Скалон, «в беседах ее с М.И. Муравьевым незаметно пролетали целые часы». Барышни, видимо, сочувствовали идеям своих молодых друзей, смутно догадывались о каких-то опасных тайнах, которые тест них скрывали, и тревожились за них.

Вот мир, в который ведут нас печатаемые здесь письма С.И. Муравьева. Первое из них, адресованное Матвею Ивановичу, все проникнуто чувством нежной и заботливой братской любви. Сергей Иванович хотел бы еще раз укрепить Матвея Ивановича в той решимости и в том спокойствии, которые увез тот с собой из Василькова, Конечно, прежде всего он имел при этом в виду отношение Матвея Ивановиче к делам тайного общества, к тем планам Васильковской управы, которыми за летние месяцы Сергей Иванович успел вновь увлечь своего вечно колеблющегося брата.

Сергей Иванович спешит поделиться с ним новым ободряющим впечатлением, какое оставила в нем самом только что состоявшаяся встреча с одним из членов общества «Соединенных Славян». Но для тревог и колебаний Матвей Ивановича, кроме причин, связанных с делами тайного общества, был еще и иной, более интимный источник, именно его чувства к той m-llе Gugenet, которой адресовано второе письмо Сергея Ивановича. О m-lle Gugenet мы знаем мало, однако совершенно достаточно, чтобы с определенностью сказать, что в отношениях между нею и Матвеем Ивановичем перед нами проходит один из тех романов, которых несколько разыгралось в 20-х годах в усадебном гнезде в старой Миргородщине. Это была «очень хорошенькая гувернантка-швейцарка при внучке старого Трощинского - княжне Хилковой.

В показании своем от 10 апреля 1826 года Матвей Иванович говорит, что среди его бумаг, забранных полковником Гебелем и жандармами в Василькове на квартире Сергея Ивановича, была «большая переписка» его с m-lle Gugenet. 3 января 1826 года, во время остановки Черниговского полка в деревне Ковалевке, арестованный «человек» Гебеля вернул Матвею Ивановичу портфель с его бумагами, и Матвей Иванович тотчас же «истребил» письма m-lle Gugenet.

Если принять во внимание намеки печатаемого здесь письма Сергея Ивановича, становится окончательно ясно, что Матвей Иванович был неравнодушен к m-lle Gugenet. И, несомненно, именно его отношения к ней имел в виду Сергей Иванович, когда 14 июля 1825 года писал ему из Киева в Хомутец: «В отношениях с молодой особой сохраняй приветливость, достоинство, любезность и веселость. Особенно не старайся слишком руководить и наставлять ее в ее поведении. Ведь ты не можешь ей все сказать, а при таком количестве устремленных на вас враждебных глаз это скоро будет замечено и истолковано превратно».

M-lle Gugenet Сергей Иванович пишет по поводу книг, которые он ей посылает, и по поводу романа, который он сам, очевидно, только что прочел. Вероятно, так, как говорит он с нею в письме, он говорил бы где-нибудь в саду или у камина в Кнбинцах или Хомутце, высказывая мысли, которые его самого волновали и занимали в то время. Он говорит о французской революции и о поэтах ее эпохи, и суждения его тем интереснее для нас, что в них легко читаются формулировки тех «правил», тех принципов, которыми определялся для самого Сергея Ивановича его собственный выбор жизненного пути, его собственные решения.

Эпоха революции в глазах С.И. Муравьева - время великого духовного освобождения. В ее бурях складывались характеры сильные и деятельные, мысль приобрела смелый полет, рождались благородные чувства. Лучшие люди этой эпохи знали истинное счастье - служить благу других. Свой порыв они передали следующему поколению. При такой оценке революции Муравьевым, когда в руки его попадает написанный в форме романа памфлет, автор которого, наоборот, хочет представить эпоху революции как время всеобщей беспринципности, всеобщего приспособления к событиям и непостоянства, он не может отнестись к этим утверждениям иначе, как к клевете, обличающей скудность дарования и пошлость самого писателя. Ему и его героям Муравьев противопоставляет людей глубокой впечатлительности, отзывчивого чувства и сильной воли. Такие люди или властвуют над событиями или падают, опрокинутые ими, но никогда к ним не приспособляются.

Эти сентенции Муравьева, напоминающие нам теперь «общие места» морализующего философствования начала прошлого века, не были однако такими для него самого - за ними определенно чувствуется живое и совершенно конкретное содержание: слишком очевидно, что, говоря о героических натурах эпохи революции, он имеет в виду тот идеал, которому сам хотел бы следовать среди событий, которых он ожидал для себя в близком будущем.

Письма Сергея Ивановича, как сказано выше, не дошли до адресатов, за отъездом Матвея Ивановича из Хомутца. 25 ноября среди веселого вечера в Кибинцах, у Трощинского, Матвей Иванович узнал о смерти Александра I. В ту же ночь, не простившись ни с кем, он уехал в Хомутец, а оттуда, по-видимому 27 ноября, поспешил в Васильков, куда и приехал вечером 29 ноября. Перед отъездом своим из Хомутца Матвей Иванович послал, надо полагать, какую-то короткую и сумбурную записку в Бакумовку, к сестре Анне Ивановне Хрущовой. Она ответила на нее следующим письмом, адресованным в Васильков,, которое приводим как документ, лишний раз вводящей нас в круг семьи Муравьевых-Апостолов в роковые для нее дни конца 1825 года.

«Бакумовка, 28 ноября 1825 г.

Твое последнее письмо, дорогой Матвей, сильно встревожило нас. Зная, насколько ты восприимчив (susceptible), в самом точном смысле слова, ко всему благородному и великодушному, что может внушить чувство, нельзя не любить тебя горячо, а потому невозможно и помириться с неизвестностью относительно того, что же такое могло с тобой случиться. Будь добр, сообщи нам поскорее, будем ли мы, но крайней мере, иметь счастье вскоре опять видеть тебя здесь. Тысячи предположений приходят мне в голову, и ни на одном я не могу остановиться, чтобы избавиться от моих тревог и сказать, что я спокойна за тебя.

Мое здоровье, дорогой братец, все плохо; но я стала гораздо благоразумнее после нашего с тобой разговора. До свидания, милый друг. Кончаю беседу с тобой по причине большого количества писем, которые надо еще отослать сегодня. Я пишу тебе в адрес нашего дорогого, несравненного . Сережи, которого все мы целуем с той нежностью, какую он заслужил. Надеюсь, что письмо это дойдет до тебя. Твоя на всю жизнь

Л. Хрущева».

Письмо было получено Матвеем Ивановичем в Василькове. Вместе с другими бумагами Муравьевых оно было отобрано у слуги их, Никиты Маслеи, при аресте его во время разгрома Черниговского полка. В настоящее время печатаемые здесь письма С.И. Муравьева хранятся в особом отделе Архива Октябрьской Революции в Москве, в составе фонда XXI, и образуют листы 60-63 в деле № 23 «О розысканиях, произведенных старшим адъютантом главного штаба I армии Сотниковым».

Лист 53-й в этом деле составляет конверт со следами красной сургучной печати, на котором рукой С.И. Муравьева сделана четкая надпись: «А Mademoiselle Gugenet a Кybintzy». Письма в подлиннике - на французском языке; здесь они даны в переводе. В № 6 журнала «Красная Нива» за 1927 год С.Я. Гессеном было опубликовано в переводе с копии второе из печатаемых здесь писем (к m-llе Gugenet). Однако в публикации этой текст письма передан в виде, настолько далеком от подлинника, что казалось не только не лишним, но и настоятельно необходимым напечатать его в более исправной редакции.

Б. Сыроечковский.

23

1. Письмо С.И. Муравьева-Апостола - М.И. Муравьеву-Апостолу.


Васильков, 18 ноября 1825 г.

Милый мой и дорогой Матюша.

Вот уже четыре дня, как мы с тобой простились в Киеве, и, однако, все это время мы были разлучены только физически:я следовал за тобой в течение всего твоего путешествия, и надо, чтобы я рассказал тебе об этом. Сначала, в понедельник к вечеру мы приехали к Лавочнику, к плуту, который так любит деньга и разговоры; там мы нашли верного Алешку, истомившегося от скуки в ожидании нас. Оттуда мы поехали в Хомутец и вернулись к домашнему очагу к великому удовольствию всей компании, не исключая и Майора.

Во вторник поутру, послав нарочного с письмами туда, мы отправились в Бакумовку обедать с милой Annette и Хрущевым, который говорил тебе о своей винокурне и о своих высоких чувствах, о прекрасном воспитании, которое он дает своей дочке, и об изменчивой суетности всего на свете, подымая при этом время от времени руку тем жестом, который ты знаешь.

Вечером мы были в бане, а на другой день, т. е. сегодня, ты получил ответ от m-lle Gugenet, которым ты был очень обрадован, и вот мы оба заняты тем, что пишем друг другу, причем ты рассказываешь мне о своих приключениях, пересказываешь вкратце любезный ответ и говоришь о своих надеждах и о том, что ты вполне доволен. Так ли я все видел, милый Матюша? Как бы я этого хотел!.. Впрочем, может быть, я как следует не заметил некоторых подробностей, например, что бричка поломалась, что на одной станции не оказалось лошадей, что на другой Никита копался.

Все это могло видоизменить или замедлить ход остальных событий, но в основном - я хотел бы надеяться - мое второе зрение меня не обмануло, и, признаюсь, я этому очень рад. Мне нужно, мой дорогой и милый Матюша, знать, что ты спокоен и доволен собой; мне нужно это не только для меня, но и для тебя самого. Волнения захватывают нас и парализуют наши способности; только среди спокойствия они обнаруживаются вполне, [точно так же, как] и судить правильно о своем положении мы можем лишь в спокойном состоянии.

Что до тебя касается, милый Матюша, оглянись назад, на пройденный путь, на успехи, которые ты уже сделал. Прошедшее будет тебе порукой за будущее, и ты утвердишься на том же пути, полагая надежду на бога. Вот лучшее правило спокойствия, какое я могу тебе дать. Поты хочешь новостей от нас. Вот они. Мы переночевали в трактире, а на утро наш отъезд в Васильков был еще задержан одним неожиданным посещением.

Мне очень досадно, что это было не при тебе, потому что посещение это прибавило бы еще одно светлое впечатление в дополнение к тем, которые ты увез с собой. Это был артиллерийский офицер, который пришел повидать, Бестужева, чтобы дать ему отчет о ссуде в пользу того бедняка, которого ты хорошо знаешь. Ты бы собственными глазами увидал, какие благородные люди есть на свете и с каким жаром и с каким самоотвержением отдаются они доброму делу. Это поистине хорошо и, как, очень удачно сказал Бестужев, есть нечто в высшей степени увлекательное в этих людях, движимых одним лишь горячим чувством, особенно когда чувствуешь себя совершенно измученным от бесстрастной учености наших книжников. Мы только к вечеру вернулись к себе.

Здесь еще все комнаты полны были воспоминаниями о тебе, особенно для меня, когда я очень скоро улегся па той самой постели, которую занимал ты. Товарищ мой, который чувствует себя хорошо, много расспрашивал меня о тебе. Ты его совсем покорил! И я не удивляюсь этому. Если бы дела его были благополучны, он, быть может, и не понял бы тебя; но теперь то неподдельное участие, которое ты все время проявлял к нему, твои заботы, твои утешения, - все это глубоко запечатлелось в его сердце и не изгладится в нем, потому что он знает из опыта, долгого и печального, что такие люди, как ты, очень редки.

Итак, теперь мы с Бестужевым остались одни в Василькове до 25-го числа, а потом мы расстаемся. Чтобы порадовать тебя, скажу тебе, что мои корки пропадают и что я скоро кончу менять кожу. В ожидании обнять тебя, когда мы увидимся, без страха, что тебе придется для этого делать великодушное усилие, ничто не мешает мне пока поцеловать тебя мысленно и притом от всей души и на этом кончить мою болтовню. Прошу тебя поцеловать за меня Annette, Helenе, их мужей и всех домашних.

Твой брат и друг С. Муравьев-Апостол.

Р. S. Доволен ли ты остался Никитой? Пересылаю тебе письмо г. Требинского. Предполагаю, что в нем может итти речь по поводу твоего письма об Илье Капнисте. Слишком поздно, потому что теперь он, должно быть, уже женат. Есть также письма от Annette и Helene; они были вместе с адресованными ко мне. Я не посылаю их тебе, потому что ты уже сам увиделся с сестрами. Прилагаю письмо для m-lle Gugenet с книгами, которые посылаю тебе для нее. Бестужев подарил их тебе, а я, в свою очередь, посылаю их m-lle Gugenet, чтобы она их прочитала. Без сомнения, она покажет тебе мое письмо.

24

2. Письмо С.И. Муравьева-Апостолa  - m-lle Gugenet

Васильков, 18 ноября 1825 г.

Mademoiselle.

Посылаю вам через брата две книги. Это стихи Жозефа Шенье и Лебрэна1. Когда я просматривал их, мне пришло на ум, что они вас заинтересуют, и я не захотел отказать себе в удовольствии доставить вам чтение, которое, как я уверен, пробудит у вас целый ряд мыслей. Оба автора писали в лирическом и элегическом жанре. Но были ли они талантливее своих предшественников - Малерба, Шольэ и Жана-Баптиста Руссо2? Я не думаю. Однако у обоих этих поэтов вы встретите идеи более высокие, чувства более возвышенные и именно потому более истинные, и какой-то - сказал бы я - порыв, который пробуждает вас от апатии и увлекает к деятельности.

Такое направление их поэзии следует, думается мне, отнести за счет эпохи, полной событиями, в которую они жили. В самом деле, было невозможно, чтобы в эпоху, когда рушилось столько ложных идей и старых предрассудков, умы, освободившиеся от оков, не устремились к мыслям, открывающим горизонты более широкие, и сердца к чувствам, более благородным и деятельным. Среди стольких событий, которые каждого ставили на его место, люди узнали счастье, более достойное высокого назначения человека, и поэзия заговорила языком более мужественным. И движение это, раз возбужденное, не могло замереть вопреки всем препятствиям и должно было в наши дни породить Байронов и Муров3. Я знаю, правда, одного человека, который не будет со мной согласен, но это меня мало беспокоит. Это г. Пикар4, который также принадлежит к эпохе, о которой я говорю.

Вы уже, конечно, читали его «Жильблаза революции». Я уверен, что чтение это не доставило вам удовольствия. Не могу вам выразить, какое удручающее впечатление произвело оно на меня. Я читал, читал и все надеялся встретить какой-нибудь характер, какое-нибудь положение, которое бы меня захватило; и все с тем же чувством постоянно обманываемого ожидания добрался я, наконец, через достаточное количество всяческой трескотни, до последней страницы, где Жиффар, бедный и опустившийся, тем не менее доволен самим собой и философствует, лежа на койке в богадельне, чтобы убедить меня, что он счастлив, потому что у него есть обед, пусть грубый, но зато верный, кров и одежда.

Я пожал плечами и бросил книгу. Есть нечто в высшей степени удручающее в этой манере рисовать падение человека и делать его одним взмахом достаточно-таки пошлым, только для того, чтобы было над чем посмеяться. Сверх того, в этом есть и нечто в высшей степени фальшивое. Кроме того, по моему мнению, г. Пикар - очень поверхностный наблюдатель. Ум у него столь легковесный, столь неглубокий, что ясно, что он всегда замечал только людей самых пошлых. И так как он видел, что для людей этого склада характерно непостоянство, он и вообразил, что оно является общим правилом для нашего бедного рода человеческого. Но, признайтесь, не стоило писать роман в пяти томах, чтобы развивать идею столь тривиальную и столь ложную, если ей придавать значение общего положения. Ведь это столь же логично, как если бы ему вздумалось утверждать, что так как существуют убийцы и воры, то, значит, люди вообще склонны к воровству и убийству.

Есть, конечно, люди ничтожные, и они-то действительно отличаются непостоянством, потому что каждое впечатление скользит по ним без всякого следа, так как в сердцах их есть место только для чувств низменных и мелких. Эти люди приспособляются ко всяким обстоятельствам потому, что, лишенные всякой силы в своем характере, они не могут понимать ничего, кроме эгоизма, который заставляет их и в побуждениях других людей находить лишь свою собственную манеру мыслить и чувствовать. Но сами эти люди - не отбросы ли они человеческого рода? И не в противность ли этому непостоянству людей ничтожных мы чтим и особенно ценим людей, которых небо одарило истинной отзывчивостью чувства и деятельным характером? В их природе непостоянства нет, потому что впечатления врезаются неизгладимо в их сердца. Жизнь имеет для них прелесть только тогда, когда они могут посвятить ее благу других. Они отбросили бы ее, как бесполезное бремя, если бы они были осуждены посвящать ее самим себе. В своем собственном сердце находят они источник своих чувств и поступков, и они или овладевают событиями, или падают под их тяжестью, но не станут к ним приспособляться.

Мне кажется, что, если бы г. Пикар развил эту истину, совершенно противоположную его банальной идее, он нашел бы перспективы более удачные, более благородные и мысли более глубокие, нежели те, которые он заимствовал у своего Жиффара. Если он не сделал этого, то - я не боюсь это сказать - по недостатку таланта. Доказательством этого для меня - его герой, молодой Бомон5, характер которого он очерчивает рукою, столь неловкой и неискусной, и от которого он всегда спешит избавиться как можно скорее, так чуждо ему подобное общество, тогда как он не налюбуется на своего Жиффара. Но не утешительно ли думать, что все воззрения, которые унижают род человеческий, оказываются ложными и поверхностными?

Я преподношу вам довольно длинное рассуждение, но вы не должны этому удивляться: когда беседуешь с особой, которая имеет обыкновение размышлять глубоко, это пробуждает в нас поток мыслей, которому нет конца. Вспоминаете ли вы, mademoiselle, наши долгие беседы в Кибинцах? Что касается до меня, то сколько раз я мечтал о том,чтобы они возобновились! В ожидании этого времени, которое будет для меня очень приятно,

примите уверение в почтении и уважении, которые питает к вам преданный вам

С. Муравьев-Апостол.


1 М.-Ж. Шенье (1764-1811) - французский драматург и политический деятель, брат поэта А. Шенье.

П. Лебрен(1729-1807) - французский поэт; воспевал революцию.

2 Ф. Малерб (1555-1628) - французский поэт, реформатор французского литературного языка.

Г. Шолье (1636-1720) - французский поэт-эпикуреец.

Ж.-Б. Руссо (1670-1741) - французский поэт-лирик. Пушкин упоминает его в стихотворении «К другу-стихотворцу».

3 Т. Мур (1779-1852) - английский поэт-лирик; его произведения переводили на русский язык В.А. Жуковский и Н.А. Бестужев.

4 Л. Пикар (1769-1828) - французский драматург и романист.

5 Бомон - герой романа Пикара, человек твёрдых и благородных взглядов.

25

Православный Катехизис 1

Во имя отца и сына и святого духа.

Вопрос. Для чего бог создал человека?

Ответ. Для того, чтобы он в него веровал, был свободен и счастлив.

Вопрос. Что значит веровать в бога?

Ответ. Бог наш Иисус Христос, сошедши на землю для спасения нас, оставил нам святое свое евангелие. Веровать в бога значит следовать во всем истинному смыслу начертанных в нем законов.

Вопрос. Что значит быть свободным и счастливым?

Ответ. Без свободы нет счастия. Святый апостол Павел говорит: ценою крови куплены есте, небудите раби человеком.

Вопрос. Для чего же русский народ и русское воинство несчастно?

Ответ. Оттого, что цари похитили у них свободу.

Вопрос. Стало быть, цари поступают вопреки воле божией?

Ответ. Да, конечно, бог наш рек: болий в вас да будет вам слуга, а цари тиранят только народ.

Вопрос. Должны ли повиноваться царям, когда они поступают вопреки воле божией?

Ответ. Нет! Христос сказал: не можете богу работати и мамоне; оттого-то русский народ и русское воинство страдают, что покоряются царям.

Вопрос. Что ж святый закон наш повелевает делать русскому народу и воинству? Ответ. Раскаяться в долгом раболепствии и, ополчась против тиранства и нечестия, поклясться: да будет всем един царь на небеси и на земли - Иисус Христос.

Вопрос. Что может удержать от исполнения святого сего подвига?

Ответ. Ничто! Те, кои воспротивятся святому подвигу сему, суть предатели, богоотступники, продавшие души свои нечестию, и горе им, лицемерам, яко страшное наказание божие постигнет их на сем свете и на том.

Вопрос. Каким же образом ополчиться всем чистым сердцем?

Ответ. Взять оружие и следовать смело за глаголющим во имя господне, помня слова спасителя нашего: Блажени алчущие и жаждущие правды, яко тии насытятся, и, низложив неправду и нечестие тиранства, восстановить правление, сходное с законом божиим.

Вопрос. Какое правление сходно с законом божиим?

Ответ. Такое, где нет царей. Бог создал всех нас равными и, сошедши на землю, избрал апостолов из простого народа, а не из знатных и царей.

Вопрос. Стало быть, бог не любит царей?

Ответ. Нет! Они прокляты суть от него, яко притеснители народа, а бог есть человеколюбец. Да прочтет каждый желающий знать суд божий о царях, книги царств главу 8-ю: собрашася мужи израилевы и приидоша к Самуилу и рекоша ему: ныне постави над нами царя, да судит ны; и бысть лукав глагол сей пред очима Самуиловима, и помолися Самуил ко господу, и рече господь Самуилу: послушай ныне гласа людей, якоже глаголят тебе, яко ни тебе уничижиша, но мене уничижиша, яже не царствовати ми над ними, но возвестиши им правду цареву. И рече Самуил вся словеса господня к людям, просящим от него царя, и глаголя им: сие будет правда царева: сыны ваша возмет и дщери ваша возмет и земля ваша одесятствует, и вы будите ему раби и возопиете в день он от лица царя вашего, его же избрасте себе, и не услышит вас господь в день он, яко вы сами избрасте себе царя ... и так избрание царей противно воле божией, яко един наш царь должен быть Иисус Христос.

Вопрос. Стало и присяга царям богопротивна?

Ответ. Да, богу противна. Цари предписывают принужденные присяги народу для губления его, не призывая всуе имени господня; господь же наш и спаситель Иисус Христос изрек: аз же глаголю вам, не клянитеся всяко, итак, всякая присяга человеку противна богу, яко надлежащей ему единому.

Вопрос. Отчего упоминают о царях в церквах?

Ответ. От нечистивого приказания их самих, для обмана народа, и ежечасным повторением царских имен оскверняют они службу божию вопреки спасителева веления: молящий нелизше2 глаголят, якоже язычники.

Вопрос. Что же, наконец, подобает делать христолюбивому российскому воинству?

Ответ. Для освобождения страждущих семейств своих и родины своей и для исполнения святого закона христианского, помолясь теплою надеждою богу, поборающему по правде и, видимо покровительствующему уповающим твердо на него, ополчиться всем вместе против тиранства и восстановить веру и свободу в России.

А кто отстанет, тот, яко Иуда предатель, будет анафема проклят. Аминь3.


Сергей Иванович Муравьёв-Апостол (1796-1826) - сын писателя и дипломата, одного из образованнейших людей своего времени, Ивана Матвеевича Муравьёва (1762-1851), получившего вторую часть фамилии от матери; к моменту восстания декабристов был сенатором, пользовался репутацией свободолюбивого сановника; он смело и резко выступал против Аракчеева; руководители Тайного общества намечали его вместе со Сперанским и Мордвиновым в состав Временного правительства.

Для характеристики И.М. Муравьёва и влияния его на воспитание сыновей интересно его письмо 1812 г. к Г.Р. Державину: «Я родился с пламенной любовью к отечеству; воспитание ещё возвысило во мне сие благородное чувство, единое достойное быть страстью души сильной». Годы «не уменьшили его ни на одну искру... Выращу детей, достойных быть русскими, достойных умереть за Россию» (см. Г.Р. Державин, Сочинения, т. VI, Сиб. 1871, стр. 297 и сл.).

Во время Отечественной войны 1812 г. он печатал «Письма из Москвы в Нижний Новгород», в которых резко восставал против низкопоклонства знати перед мнимым иноземным превосходством, против наплыва в Россию французских парикмахеров, поваров, учителей и т. п.

С.И. Муравьев-Апостол получил начальное образование в Париже, в частном пансионе. В 1809 г. поступил вместе с братом Матвеем в Петербургский институт путей сообщения, который окончил в 1811 г. Участвовал в войне 1812-1814 гг., был в ряде сражений, в том числе в Бородинском; неоднократно получал награды за храбрость.

В 1815 г. переведён в гвардейский Семёновский полк. Когда солдаты Семёновского полка в 1820 г., после восстания, были арестованы, Сергей Иванович послал в Петропавловскую крепость каптенармуса своей роты Бобровского (человека грамотного), переодетым в мундир другой воинской части, для связи с заключёнными. Царь приказал посадить Сергея Ивановича под арест за то, что он «осмелился» послать солдата в крепость «утайкою».

По расформировании полка Сергей Иванович был переведён на службу в Бобруйскую крепость. Встречавшаяся с ним в это время дочь известного писателя В.В. Капниста, С.В. Капнист-Скалон, оставила интересную его характеристику: «Я имела случай узнать этого достойного человека и в полной мере оценить и ум, и благородство, и возвышенные чувства его... В Бобруйске он был совершенно один, без родных, без товарищей, окружённый каторжными в цепях и в диких нарядах, полу-чёрных и полу-белых, с головами наполовину обритыми, народом несчастным и угнетённым, на который нельзя смотреть без ужаса и без страдания... Разговор и суждения его были... увлекательны и поучительны... Когда говорил, то лицо его оживлялось, глаза блестели, и в те минуты он был истинно прекрасен» (см. «Воспоминания и рассказы деятелей тайных обществ 1820-х годов», т. I, M. 1931, стр. 357).

«Его в семействе все обожали и не называли иначе, как «гением-благодетелем»; он всегда всё улаживал и всех примирял» (см. там же, стр. 338).

В мае 1822 г. Сергей Иванович был переведён в Черниговский пехотный полк. Здесь он встретился с бывшими солдатами Семёновского полка, которые распространили в армии славу о нём, как об офицере-друге и заступнике рядовых воинов.

Один из основателей Союза спасения и Союза благоденствия, он примкнул к Южному обществу, стоял во главе управы, учреждённой в местечке Васильково - штаб-квартире Черниговского полка. Сергей Иванович имел большое влияние на солдат.

1 «Православный катехизис» был составлен С.И. Муравьёвым-Апостолом при участии М.П. Бестужева-Рюмина. Прокламация задолго до восстания была размножена по приказанию Муравьёва полковыми писарями и распространялась в разных воинских частях далеко за пределами Василькова. Сохранилось несколько экземпляров «Катехизиса». Здесь публикуется по тексту дела Муравьёва без соблюдения начертания переписчиков (см. «Восстание декабристов», т. IV, стр. 254 и сл. и т. VI, стр. 128 и сл.).

2 Надо читать: «не меньше».

3 Исследование о происхождении «Катехизиса», о месте его в литературе эпохи и т. п. см. книгу П.Е. Щёголева, Декабристы, Гиз, М.-Л. 1926, стр. 229 и сл.

26

Показания С.И. Муравьёва-Апостола 1

Я был принят в тайное общество Никитою Муравиевым в Петербурге 1817-го году. Цель общества была ввести в государстве конституционное правление. Средства еще были неопределены. Во время пребывания двора в Москве общество в сей столице получило новое образование. Никита и Михаила Муравиевы, сколько упомню, составили наподобие Тугенбунда, новый устав, который с тех пор начал свое действие под названием Союз благоденствия.

В то же время разнесся слух, что Польша российская присоединяется к королевству. По сему предмету общество соединилось у Фон Визина. Присутствовали Александр Муравиев, Фон Визин старший, Якушкин, Матвей Муравиев, Никита Мурав. и я. Решено было скорей все предпринять, чем позволить сие отделение.

Якушкин предложился истребить государя и получил согласие всех присутствующих. На другой день, обдумав неосновательное намерение наше и быв болен, я изложил на бумаге мое мнение, коим остановлял предпринятое действие, доказывая скудность средств к достижению цели. Мнение сие подействовало и намерение оставлено.

По окончании устава общество начало распространяться приращением членов. Многие были в Москве приняты, но значащих никого не упомню. По возвращении гвардии в Петербург та часть общества, которая оставалась в оном, сделала также значительное приращение. В сем положении осталось общество до семеновской истории. Сия же не имела никакого сношения с оным и совершенно произошла случайно. Те офицеры, которые были под судом, обществу не принадлежали и об оном не знали.

Впоследствии сей истории я был переведен в Черниговский полк и с оным вскоре перешел в Киевскую губернию, в город Васильков, где стоял по сие время. В 1821 году умножение членов в обществе произвело несогласие. Положено было собраться из всех мест в Москву на совещание. Я на оном не был, но узнал, что последствием было уничтожение общества.

Пестель, бывший тогда в Тульчине, предложил продолжение оного, тогда я пристал к Южному обществу. Окончательный состав сего общества был следующий. Три управы под начальством трех главных членов, общество же управлялось тремя директорами: Юшневским, Пестелем и под конец мною. Управы правого фланга под начальством В. Давыдова и Волконского, левого фланга под начальством моим и Бестужевым, центральное же - под начальством Пестеля и Юшневского. Местопребывание управ - Каменка, Тульчин и Васильков.

Общество южное было в сношении с польским, с коим свел нас первоначально Хоткевич. Сие состояло из главной директории в Дрездене под начальством Хлопитского и Княжевича. Каждая провинция имела свою главную управу, которая сносилась с директорией); каждый уезд имел своих членов, кои знали токмо свою провинциальную управу. Начальствующих провинциальными управами я определительно не знаю; но членами суть следующие: Гродецкий, Крижановский, Черковский (помещик около Умани), Г. Мошинский (живет в Житомире), с сими был я сам в сношении. Члены, о коих я слышал, но с коими личного сношения не имел: К. Яблоновский, Валеский, Г. Олизар, Хоткевич, Тарновский, Проскура, Г. Прозор и может быть еще другие, коих теперь не припомню.

Сношение общества нашего с польским было, во-первых, чрез меня и Бестужева, и началось с Крижановским в Киеве, который назначил нам Гродецкого и Черковского для сообщения обоюдно нужных сведений. Условие между нами было: с нашей стороны признание независимости Польши; с их стороны - помогать в наших действиях, о коих предварить нас за две недели. В начале 1825-го года Пестель, как директор, взял на себя сие сношение, и имел оное чрез Яблоновского. С тех пор мое личное сношение с Польшею насчет общества прекратилось. Еще сношение общество имело с Малороссийским, и полагаю между Лукашевичем и Волконским; но не думаю, чтоб оное важного что произвело. Подробности мне о сем неизвестны.

Отдельно от нас было Общество славян, которое присоединилось к нам во время лагеря при Лещине, в 1825 году. Членов оного знаю я токмо некоторых: в артиллерии - Горбачевского, Бечасного, Андреевича, Борисова, Пестова, все 8-й арт. бригады, майора Спиридова, капитана Тютчева, Гробинского, все трое Пензенского пехотного, ш.-кап. Соловьев, поручик Сухинов, оба Черниг. полка.

Об Обществе грузинском я знаю токмо то, что мне говорил Волконский, и сие заключается в одном его знакомстве с Якубовичем. Подробностей о сем никаких я не знаю.

Общество южное неоднократно намерялось действовать, но всегда отлагало по недостаточным средствам. В 1823 году полк наш был в Бобруйской крепости. Тогда назначен был смотр дивизии государем. Мы решились: Швейковский, Бестужев, Норов2 и я начать действие. Положили овладеть государем и потом с дивизиею двинуться на Москву. Сие осталось без исполнения по недостаткам средств. В 1825 году при сборе корпуса в Лещине, когда был отнят полк у Швейковского, решились опять действовать. Совещание о сем было на квартире у Швейковского, где были Швейковский, Тизенгаузен3, Муравиев Артам[он], Бестужев и я.

Мы предложили Швейковскому начать действие, овладев корпусным командиром и начальником штаба, что было всеми принято. Бестужев должен был ехать уведомить о сем южную управу. При совещании сем Артамон Муравиев предложил ехать сам в Таганрог истребить государя; но ему сказали, что присутствие его нужно в полку. На другой день Швейковский упросил намерение взятое отложить, и мы для сего съехались к Артамону Муравиеву, где и было положено Бестужеву уже не ехать, а действие начинать при первом удобном случае, но никак не пропуская 1826-го года. В продолжение же лагеря при открытии Славянского общества, были из оного приготовлены несколько человек для отправления в Таганрог для истребления государя, буде на то необходимость встретится...4

Меня зовут Сергием Ивановым сыном; от роду мне 31-й год...

Воспитывался в Париже, под надзором покойницы матери, в партикулярном пансионе...

Окончив на 13-м году... курс наук, называемый у французов Les humanites, я после занимался преимущественно математическими науками, впоследствии же занимался более науками политическими...

Никаких партикулярных лекций ни у кого не брал, кроме курса фортификации и артиллерии, слушанного мною у дяди моего Н.Н. Муравиева в Москве, в 1814-м году, по возвращении с похода.

Так называемые либеральные мнения родились во мне ни по чьему внушению, но по собственным размышлениям и чтением книг; и с 1818-го года они сделались главным предметом моих занятий.

Вступил я в службу в декабре месяце 1810-го года в корпус инженеров путей сообщения; в 1811 году в мае месяце произведен в прапорщики, по первому экзамену, в 1812-м году, по 2-му испытанию, произведен в подпоручики и отправлен в армию для употребления во время начинающихся военных действий; до самого малоярославского дела находился я при главной квартире армии, а там был откомандирован в отряд генерал-адъютанта гр. Ожаровского, при коем, по случаю возвращения офицеров корпуса путей сообщения из армии в Петербург, оставался я, до прибытия в армию в 1813-м году баталиона её высочества (великой княгини Катерины Павловны), куда, по желанию моему, переведен я с чином ш.-капитана (в поручики произведен я в конце 1812-го года, вместе с прочими товарищами моими в сравнение с сверстниками, остававшимися в Петербурге); в означенном баталионе находился я до самого Лейпцигского сражения, за которое произведен в капитаны.

После же Лейпцига означенный баталион был переведен из армии гр. Витгенштейна в гренадерский корпус, находившийся тогда под начальством генерала от кавалерии Раевского, к коему я, по прибытии баталиона в сей корпус, уже во Франции, отправлен был на ординарцы и который приказал мне быть при нем бессменно, так что я находился при генерале Раевском до самого вступления в Париж; оттуда возвратился к баталиону, и вместе с оным пришел в Россию, в Тверь, где оный баталион расформировывался; я же в 1815 году переведен в л[ейб]-гв[ардии] Семеновский полк поручиком; в штабс-капитаны произведен в 1817-м году, в капитаны в 1819-м году; в 1821-м же году переведен в армию в Черниговский полк подполковником во время возмущения бывшего Семеновского полка. В штрафах и под судом не бывал.

1826-го года, февраля 6-го дня5.

Приступая к ответствованию на заданные мне высочайше учрежденным Комитетом запросы, я должен предварительно объявить, что со времени вступления моего в общество, даже до начала 1822-го года, когда я свиделся в первый раз, по переводе моем в армию, с Пестелем в Киеве, я был самый недеятельный, а следственно малозначащий член, не всегда бывал на назначенные собрания, мало входил в дела, соглашался с большинством голосов, и во все время не сделал ни одного приема, с 1822-го года и до последнего времени, имел деятельнейшее участие во все дела общества, из сего следует, что, кроме давности времени, показания мои, относящиеся к первой половине нахождения моего в обществе, не столь верны могут быть сколько те, кои относятся к последнему времени существования оного.

Трехлетняя война, освободившая Европу от ига Наполеонова; последствие оной: введение представительного правления в некоторые государства; сочинения политические, беспрестанно являющиеся в сию эпоху и читаемые с жадностью молодежью; дух времени, наконец, обративший умы к наблюдению законов внутреннего устройства государств, - вот источники революционных мнений в России.

Молодые люди, занимавшиеся сими предметами, вскоре восчувствовали желание видеть в отечестве своем представительное устройство, сообщили друг другу свои мнения, соединились единством желаний, и вот зародыш тайного общества политического. Распространение же революционных мнений в государстве следовало обыкновенному и естественному порядку вещей, ибо если возбранить нельзя, чтобы общество не имело влияния на сие распространение, справедливо также и то, что если б мнения сии не существовали в России до рождения общества, оно не только не родилось бы, но и родившись, не могло ни укорениться, ни разрастись.

Сколько я упомню, основатели тайного общества, в которое я принят был, были: Пестель, Н. Муравиев, А. Муравиев, брат Матвей, Якушкин и кн. Сергий Трубецкой. В то же самое время (или прежде или после, не знаю) возникало общество другое, коего основатель был М.Ф. Орлов. Я же из первых, кажется, принятых членов общества нашего.

Общество восприяло свое существование в С.-Петербурге, кажется, в 1816-м году, принят я в оное в 1817-м в начале; оно не имело никакого наименования; о существовании, наименовании и цели других каких-либо обществ в то же самое время я ничего не знаю, кроме сказанного мною общества Орлова, называющегося, если не ошибаюсь, рыцарями правды и слившегося впоследствии с нашим. Цель общества нашего, объявленная всем и не сокровенная, была: введение в России представительного правления.

Я не помню, чтобы я когда объявлял словесно, чтобы прямая цель, открытая мне при самом вступлении моем в общество, состояла в убийстве государя, а напротив того, я помню, что в сделанных уже мною показаниях я объяснил, что первоначальная цель общества была введение в России конституционного правления, и что цель сия была более, так сказать, изъявление желания общества, чем предмет действий, для коих средства и способы уже приготовлены; и если примут в соображение, что основатели и первые члены общества были все люди молодые без опытности и без силы, показание мое приобретет еще более правдоподобия; к тому же я вспоминаю теперь одно бывшее совещание в казармах Семеновского полка, у С. Трубецкого (которое также помнить должны брат, Якушкин, С. Трубецкой, А. Муравиев и другие), где именно было положено, что так как мы не имеем никаких средств к введению представительного порядка в России, то и должны ограничиться действием на умы и приобретением членов, впредь пока общество усилится. О средствах же введения представительного правления в России было говорено гораздо после основания общества; да и вскоре воспоследовавшее преобразование оного в Союз благоденствия доказывает, что не принято было еще никакого постоянного плана действия.

В конце 1817-го года большая часть членов принадлежала гвардейскому отряду, находилась в Москве, и там в начале 1818-го года общество приняло новое образование, под наименованием Союза благоденствия, образование сходное с немецким Tugend-bund, коего устав печатанный был прислан находящимся в Германии в то время кн. Долгоруким. Над сочинением нового сего устава общества трудились члены Н. и М. Муравиевы и введено оно было в действие за несколько времени перед обратным выступлением гвардейского отряда из Москвы.

Общество руководствовалось сим уставом до 1821-го года, когда собранные депутаты в Москве от всех отделений объявили уничтожение сего союза. Что происходило на собрании сих депутатов, мне неизвестно, знаю только, что Орлов первый провозгласил уничтожение. Причиною же сбора депутатов в Москве было изъявленное на то желание, кажется, московских членов, для прекращения несогласий и беспорядков, вкравшихся в общество, от слишком деятельного и безразборного набирания членов.

Я в Петербурге еще узнал о уничтожении Союза благоденствия в Москве, но отъехав вскоре потом в полк и не имев времени видеться с остававшимися членами в Петербурге, я не знаю, кто из них именно решился не прекращать своих действий, но полагаю, что все те вообще, кои принадлежали первоначальному обществу, были того мнения; когда же в начале 1822-го года я свиделся в Киеве с Пестелем и узнал от него, что вся Южная управа, им предводительствуемая, не признала уничтожения общества, в Москве объявленного, то и я присоединился к нему, и Южное общество восприяло свое начало.

В Южном обществе цель была одна с самого начала: введение в России конституции, под именем Русской Правды; в начале 1822-го года, как уже мною показано, сошелся я в Киеве с Пестелем, Юшневским, В. Давыдовым, кн. С. Волконским, членами Южной управы. Здесь было говорено о уничтожении в Москве Союза благоденствия, о непризнании сего уничтожения Южною управою, вследствие сего предложено было Пестелем продолжить действия, составив уже из нас не управу, а общество, не отделяясь однакож от членов петербургских, кои будут одного с нами мнения насчет уничтожения, объявленного в Москве; на что все и согласились, и выбрали для управления Южным обществом двух директоров - Пестеля и Юшневского.

На сих совещаниях говорено было о том, что прежде нежели приступить к какому-либо действию, надобно иметь готовую конституцию; вследствие чего Пестель объяснял главные черты сочиняемой им Русской Правды, по выслушании коих положено было оставить год на размышление каждому члену для принятия или отвержения оной конституции; сим кончились совещания 1822-го года. О мерах исполнения в сей год говорено не было. Со времени перевода моего в армию, не сохранив переписки ни с кем из членов Северного общества, я не знаю хода действий, бывших у них, и вообще до самого приезда кн. Трубецкого в Киев сообщения Северного общества к Южному были редки и весьма не полны.

В начале следующего 1823-го года члены Южного общества, вышеназванные мною, и Бестужев-Рюмин, коего я принял в течение 1822-го года, опять собрались в Киеве. Пестель снова объяснял Русскую Правду, которая была признана всеми членами с некоторыми возражениями, и здесь было говорено о введении ее, посредством временного правления, которое вверится директорам общества.

Члены, имевшие больше всех влияния на Южное общество советами или сочинениями, были я, Пестель и Бестужев-Рюмин.

Южное общество предполагало начать свои действия открыто 1823-го года в лагере 9-ой дивизии при к. Бобруйской; 1825-го года в лагере при м. Лещине и наконец 1826-го года во время ожидаемого соединения 3-х корпусов. Образ действия и причины, по коим отложено было исполнение, изложатся мною в следующих пунктах.

Для достижения цели своей общество считало на те войска, кои находились под начальством своих членов, предполагая, что одни увлекут других. Высших же лиц в государственной службе я никого не знаю, кого бы общество считало себе покровителем, да его и не было.

До какой степени мнения общества существуют в военных поселениях, мне неизвестно, и я, по крайней мере, не знаю никого из служащих в тех войсках, кто бы был член нашего общества. Это лучше всех должен знать В. Давыдов, коего обыкновенное место пребывания было вблизи поселения.

1825-го года, во время лагеря при Лещине, приходили ко мне солдаты, бывшие в Семеновском полку: Пензенского Гульбин, Тамбовского Малафеев и Иванов, Саратовского Федот Николаев, Анойченко, Греков и другие, коих имен не припомню. Я с ними разговаривал о тягости службы, бранил ее, вспоминал им старый полк, спрашивал их: помнят ли они своих старых офицеров, помнят ли меня? Говорил им, что я уверен, что они от своих старых офицеров никогда и нигде не отстанут, и тому подобные говорил им речи, особенного же какого обещания с них не брал.

Бывший у меня во время того же лагеря и жаловавшийся на судьбу свою солдат прозывается, если не ошибаюсь, Малафеев, и с ним был еще другой, который однакож молчал и не участвовал в жалобах первого; сего последнего зовут, кажется, Иванов, прозвания же не упомню. Он был в моей роте в Семеновском полку, и его можно узнать тем, что у него сломана была ключица правая, отчего он долго лежал в полковом гошпитале.

Что же касается до 800 человек, будто бы приобретенных мною в Черниговском полку, то это совершенная ложь; я даже никогда не говаривал с ними, как с вышеназванными семеновскими солдатами. Во время же пятилетней службы моей в полку успел их привязать к себе, входя в их нужды и стараясь помогать им сколько мог, во всяком случае. - Никаких же других средств я с ними не употреблял.

Южное общество имело сношения с Северным в 1823-м году через брата Матвея и через В. Давыдова и кн. Волконского, в 1824-м году через Швейковского и Пестеля, а в 1825-м году через кн. Трубецкого, переехавшего по службе в Киев. Все вообще переговоры клонились со стороны Южного общества к совершенному соединению двух обществ, на что Северное не соглашалось и выставляло причиною сего несогласия неодобрение в некоторых частях принятой Южным Русской Правды; у них же была своя конституция, сочиненная Н. Муравиевым. Швейковский во время поездки своей имел от меня письма к членам Н. Муравиеву, кн. Трубецкому, Н. Тургеневу, коими я всех их упрашивал присоединиться к нам и не составлять отдельного общества.

Русская Правда сочинена одним Пестелем, и я в составлении оной не участвовал. Главные черты Русской Правды суть: исполнительная власть, вверенная пяти директорам, избирательным; законодательная власть, вверенная представителям народным, избираемым всеми гражданами, двойным избирательством; власть охранительная, вверенная верховному Собору, составленному из людей избранных на всю жизнь, кои обязаны наблюдать, дабы ни исполнительная, ни законодательная власти из пределов, начертанных им, не выходили. Обществом прокламации к народу и войскам не были заготовлены. Катехизис же составлен мною для воззвания к возмущению против монархической власти.

В 1817-м году члены общества, находящиеся в Москве, быв уведомлены через письмо кн. Трубецкого из Петербурга о намерении правительства будто бы возвратить Польше завоеванные губернии, собрались для рассуждения о сей мере, и здесь в первый раз в обществе было сделано предложение не помню кем из членов, для предупреждения сей меры, посягнуть на жизнь государя, и Якушкин вызвался нанести удар. - Впоследствии намерение сие было брошено. В то время, быв болен нарывом на щеке, я писал на сей счет мнение, врученное мною брату для прочтения членам, в коем я уговаривал их не прибегать к подобной мере, доказывая им скудность средств их и совершенную невозможность начинания какого-либо действия. Члены, бравшие участие в сих совещаниях, были Н. Муравиев, А. Муравиев, М. Фон Визин, Якушкин, брат и я, был ли еще кто другой, не упомню.

В 1823-м году, когда 9-ая дивизия стояла лагерем при к. Бобруйске, находящиеся в оной дивизии члены: я, Бестужев-Рюмин и Швейковский говорили о выгодах начинания возмущения в собранной дивизии, в неотдаленности от Москвы, и при крепости, которая в случае неудачи, может служить убежищем, но не имев никаких средств к действию в дивизии, по малому числу членов, мы положили ни на что не решаться, не узнав предварительно: 1-ое, что в Москве делают бывшие члены общества и продолжают ли они какое действие (ибо с самого уничтожения Союза благоденствия мы от бывшего московского отделения никаких вестей не имели), и 2-ое спросить мнение Пестеля, и какое может дать он нам пособие.

По первому предмету Бестужев ездил в Москву, а не для набору молодых людей, коих мы не знали и знать не могли; а по второму я писал несколько писем не к Волконскому, а к Давыдову, прося его приехать ко мне поспешнее, ибо я рассчитывал, чтобы он, приехав ко мне и переговорив со мною, мог еще иметь время съездить к Пестелю и привезти ответ его обратно. Но так как я не получил ни на одно из писем моих ответа от В. Давыдова, а Бестужев, возвратившись из Москвы, где он виделся с Фон Визиным (Иваном) и с Якушкиным, привез нам известие, что общество в Москве не существует, и что Фон Визин и Якушкин отказались от всякого содействия, да к тому же что он слышал в Москве, что у нас смотру не будет, то мы и решились бросить намерение наше.

Что же касается до нанесения удара государю императору, так как главная цель наша под Бобруйском была: возмущение, а не убиение государя, то, хотя о сем предмете и было говорено на совещаниях наших, но ничего не было положено решительного. Мнение же, к коему мы склонялись, было, буде возможно будет увериться в карауле, который будет стоять у государя, в одно время овладеть им ночью и произвесть возмущение в лагере, и вслед за сим, оставя гарнизон в крепости, двинуться быстро на Москву. В сем же лагере находился в 18-м Егерском полку капитан Норов, переведенный из гвардии: ему, как члену общества, сообщаемо было о намерении нашем, хотя он сам на совещаниях наших не участвовал. Где же теперь Норов находится, не знаю. Вот со всевозможною верностью истинное описание всего происходившего в Бобруйске в 1823-м году.

На одном из совещаний, бывших в Киеве в 1823-м году, как мною показано в 7-ом пункте, в первый раз было говорено о уничтожении целой императорской фамилии. Присутствовали названные в том же пункте члены. Собрание было на квартире кн. Волконского. Мысль сия была предложена следующим образом: при введении Русской Правды каким образом поступить со всею императорской фамилией? Мнения членов были: Пестеля, Юшневского, В. Давыдова, кн. Волконского: истребление всех; Бестужева: одного государя; мое [мнение было]: никого, и вместе я предлагал начатие действия явным возмущением, отказавшись от повиновения, и стоял в своем мнении, хотя и противупоставляли мне все бедствия междоусобной брани, непременно долженствующей возникнуть от предлагаемого мною образа действия.

Совещание о сем предмете тем кончилось, что Бестужев и я объявили, что их четверо одного мнения, а нас двое только противного, то большинство голосов хотя и на их стороне, но мы предлагаем оставить сие предложение впредь до другого времени, ибо вопрос таковой важности не может быть решенным шестью человеками: что было принято, и впоследствии мнение сие уже не возобновлялось. После сего совещания Бестужев действительно писал бумагу против сего мнения общества, поданную им в директорию нашу. Список оный был у меня некоторое время, но давно уже мною уничтожен, ибо я не сохранял никаких политических бумаг.

В 1825-м году, во время сбора войск 3-го корпуса в лагере при м. Лещине находились там члены Артамон Муравиев6, Швейковский, Тизенгаузен, Враницкий (который одна кож ни на одном совещании нашем не был, и вообще мало имел участия в делах общества), Бестужев-Рюмин и я. Все названные члены, узнав, что у Швейковского отняли полк, в тот же вечер съехались к нему, и нашли его в совершенном отчаянии.

А. Муравиев предложил, не отлагая времени, начинать действие, каковое предложение при первом порыве было всеми одобрено, 1-ое, потому, что правилом поставлено было в обществе: буде один член оного будет открыт, начинать действие без отлагательства (нам же настоящие причины отнятия полка у Швейковского были неясны), 2-ое же, потому, что, во всяком случае, общество теряло сею мерою целый полк, на содействие коего могло надеяться, пока Швейковский оным начальствует. Тут же А. Муравиев предложил себя, чтобы ехать в Таганрог для нанесения удара государю, но предложение его принято не было по соображению, что в предпринимаемом нами действии он необходим в полку для увлечения его.

Совещание сие кончилось решением: Бестужеву ехать как можно поспешнее к Пестелю, уведомить его о намерении нашем, спросить его мнение и требовать от него пособия и содействия. План же действия был: когда придет начальник штаба армии, арестовать его и корпусного командира и, возмутивши корпус, двинуться к Киеву, и овладев им, далее действовать по обстоятельствам.

На другой день сего совещания полковник Швейковский (по собственному ли внушению или по совету кого другого, не знаю) приезжал ко мне и Бестужеву упрашивать, чтобы оставили положенное намерение, говоря, что он не хочет, чтобы собственно для него начинали действовать, что по всему видно, что полк отнят у него не по подозрению правительства насчет общества, и т. п.

Вследствие сего было другое совещание на квартире А. Муравиева, в коем решено оставить действие на сем смотру, но вместе положено непременным решением начинать при первом удобном случае, не пропуская 1826-го года. А. Муравиев долго не соглашался на сие решение членов, требуя неотложного действия. На сем совещании было в первый раз говорено Бестужевым об артиллерийских офицерах, о духе их, и здесь представилась возможность при надобности отправить их в Таганрог; Бестужев взял на себя узнать мнение офицеров на сей счет.

Наконец, перед выступлением из лагеря, было последнее собрание у Швейковского, где А. Муравиев говорил опять о неотложном действии, где Бестужев отдавал отчет о действиях своих в Славянском обществе и о выбравшихся 15 членов оного на покушение на жизнь государя. Собрание кончилось непоколебимым решением, утвержденным всеми членами честным словом начинать действие при первом удобном случае, не пропуская никак сбора войск 1826-го года. (Сие последнее предложение сделано мною.)

Брат Матвей не участвовал ни на одном из сих совещаний, ибо он не был в Лещине. Полковник же Швейковский, как я уже показал, во все продолжение лагеря, был вне себя от потери полка, а полковник Тизенгаузен на совещаниях более молчал, а когда говорил, то с холодною решительностью, ему свойственной. О предполагаемом соединении 3-х корпусов, в мае будущего 1826-го года, никто из членов в Лещине не знал, а известие о том сообщено гораздо после лагеря Пестелем, и никаких совещаний и предположений действий о сем соединении не было еще до открытия общества.

О капитане Якубовиче я в Лещине не говорил никому,  ибо ничего не знал о нем; и не думаю, чтобы и после лагеря говорил кому из членов, что стоит только за ним послать, а говорил я об нем то, что слышал, а именно: что Якубович, познакомившись с членами Северного общества, говорил им, что он дал клятву посягнуть на жизнь государя императора, и предваряет их о том, дабы они приняли свои меры, предупреждая их вместе, что он никак не может отложить намерения своего далее июля будущего 1826-го года. Это я слышал от Бестужева, который сам получил сие сведение от кн. С. Трубецкого.

Во время того же Лещинского лагеря свиделся с служившим в Семеновском полку, а ныне в Пензенском, капитаном Тютчевым, коего и принял в общество. Он первый мне открыл существование Славянского общества, говоря, что давно уже артиллерийский офицер, и, кажется, называл Борисова, делал ему предложение войти в тайное общество и давал даже читать устав оного. Я просил Тютчева стараться достать сей устав, что он действительно через несколько дней и исполнил. Из сего устава, написанного на одном листе, никем не подписанного, и впрочем довольно темного и неудовлетворительного, узнать можно было, что общество имело целью соединить все племена славянские в один народ.

Какими же средствами общество хотело достичь сей цели, о том нельзя было узнать по сему уставу; начальники же оного мне неизвестны, а члены, коих я знаю, суть: в артиллерии 8-ой бригады: Горбачевский, Бечастный, Борисов, Пестов, Андреевич (чинов не знаю), Пензенского полка: майор Спиридов (принятый мною, и после Бестужевым присоединен к Славянам), капитан Тютчев (также) и Гробинский (чина не знаю), Черниговского полка штабс-капитан Соловьев, поручики Щипилло, Кузьмин, Сухинов, других же не знаю членов, а, кажется, есть и поляки.

Помню я, что слышал от членов общества, что Борисов принят был в Петербурге и что он привез первый устав общества к ним и принимал других; но в Петербурге ли средоточие сего общества, о том не знаю, равно и о том, с какими, кроме нашего, обществами славянское было в сношении. Знаемое мною отделение ни с каким другим обществом, кроме нашего, не сносилось. Сношения между нашим и Славянским обществами были препоручены Бестужеву, сам же я непосредственно с оным не сносился. Капитан Пыхачев, Нащокин и Врангель (чинов не знаю), (а о Глебове в первый раз слышу) приняты были прежде Бестужевым, а в Лещине причислены к Славянам, они все служат в конной артиллерии 3-го корпуса.

О Малороссийском обществе знаю только то, что будто бы там начальник маршал Лукашевич, и что цель оного присоединить Малороссию к Польше. Впрочем Лукашевича самого видел я раз в моей жизни у кн. С. Волконского, а членов сего общества не только не знаю никого, но и не слышал, чтобы когда кого при мне назвали.

О существовании Тайного общества в отдельном кавказском корпусе знаю я от Волконского, который, будучи на водах, имел переговоры с Якубовичем, и кроме сего последнего, знакомого мне только по имени, не знаю никого из членов общества сего, да и он, как помнится мне, никого не назвал Волконскому, а говорил о цели общества, состоящей в разрушении существующего порядка, удалении от престола ныне царствующей фамилии и введении, сколько помню, монархической конституции. В случае же неудачи, в основании отдельного и независимого государства в Грузии. Отчет о сем обществе Волконского, писанный Давыдовым для директории, я читал, и, кажется, между Волконским и Якубовичем условлено было еще свидание, которое впоследствии, не знаю по каким причинам, не сбылось.

Я действительно помню, что Крыжановский говорил мне о каком-то обществе в Курляндии, называемом Вольные Садовники, но без объяснения ни цели оного, ни наименования кого из членов. Припоминаю даже, что он нас спрашивал, т. е. меня и Бестужева, не знаем ли мы что-нибудь о сем обществе?

Кроме вышеназванных мною, о существовании в России каких-либо других тайных обществ я ничего не знаю.

Какие общества существуют в Польше, много ли их, в чем они разнствуют, где главные точки их управления, на все сии вопросы не могу дать удовлетворительных ответов, за неимением сведений, ибо, несмотря на близкие сношения наши с поляками, они на счет внутреннего устройства своего всегда были осторожны с нами; я помню даже, что во время переговоров, бывших между мною, Бестужевым и Крыжановским, он наотрез отказался удовлетворить некоторым вопросам нашим о состоянии их обществ, говоря, что он не имеет права отвечать на сделанные нами вопросы, что он сам не спрашивает нас о внутреннем нашем устройстве, что видя нас, он признает существование общества нашего и просит нас платить ему тою же доверенностью.

Все, что я знаю по слухам и по догадкам о польских обществах, заключается в следующем: главное управление находится вне Польши, в Дрездене, главные лица в обществе: генералы Хлопицкой, Князевич, гр. Прозор играет большую роль. Разделение общества соображается разделению земли, т. е. каждая провинция имеет свою провинциальную директорию, относящуюся в главную и знаемую всеми уездными директориями, в каждом уезде уездная директория, относящаяся в провинциальную и знаемая всеми членами, живущими в уезде; цель оных: возвращение независимости, и, кажется, введение конституции 3-го мая.

Членов польских обществ, кроме вышеназванных мною, знаю гр. Ходкевича, гр. Мошинского, Гродецкого и Чарковского. С сими я имел личные сношения. Князя Яблоновского, гр. Олизара, Ст. Проскуру, Валеска, Дениска (с ними, хотя я не был в сношении, но знаю, что они члены). Других же не знаю никого. О распространении обществ тайных по всему царству Польскому, Познанскому герцогству, Галиции и губерний Литовских, Волынской, Подольской и Киевской утвердительно не скажу, знаю только, что общества польские весьма многочисленны, и полагаю, по единомыслию, существующему между поляками, что оно должно быть так. Гр. Мошинского я всегда знал как члена польского общества, а не как начальника управы губерний Волынской, Киевской и Подольской, и о сем обстоятельстве ни от него, ни от кого не слыхал.

На совещаниях, упомянутых уже мною, в 1823-м году между членами Пестелем, Юшневским, Бестужевым, мною и кн. Волконским, В. Давыдовым предложено было Бестужевым воспользоваться положенным Русскою Правдою возвращением полякам независимости с частью бывших их провинций, для составления связи с тайными польскими обществами, буде таковые у них существуют. Предложение его было обществом одобрено, а исполнение препоручено ему и мне.

Вследствие сего поручения мы старались короче познакомиться с гр. Ходкевичем, коего, по образу его мыслей, мы предполагали членом польских обществ, и действительно, когда мы открыли ему существование и намерения общества нашего, он (не сознаваясь однакож, чтобы он был член действительный польского общества) обещал нас свести с человеком, который в состоянии удовлетворить нашему желанию на сей счет, и дал было письмо Бестужеву к гр. Прозору, находящемуся тогда случайно в поместиях своих в Минской губернии, но после, не знаю почему, отобрал его, обещая нам, что в течение лета (по случаю лагеря нашего при Бобруйске) приедет к нам туда член, посланный нарочно для переговоров с нами, который однакож не приезжал.

По возвращении же нашем из Бобруйска, при свидании с Ходкевичем, он уверял нас, что разные обстоятельства воспрепятствовали приезду члена, о коем нам говорил, не называя его однакож, но что к контрактам он будет непременно в Киеве, и действительно на контрактах 1824-го года познакомил он нас с Крыжановским, с коим мы имели переговоры насчет союза двух обществ и положили следующее: общества Русское и Польское, продолжая действовать отдельно, составляют союз между собою. Русское общество, признавая независимость Польши, требует от Польского общества содействия и пособия, когда начнет открытые свои действия, на что Крыжановский согласился с тем, чтобы нашему обществу уведомить их за две недели до начатья действий.

Да еще он, Крыжановский, просил нас и о том, чтобы мы взяли меры для доставления в Петербурге покровительства полякам, приезжающим по делам своим, прибавляя, что покровительство, им просимое, не в том состоит, чтобы поляк каждый получил успех по своему делу, но чтобы, приезжая в вовсе незнакомую ему столицу, каждый знал, по крайней мере к кому ему прибегнуть. Что нами было обещано.

(Я должен здесь объявить, что мы сами не были откровенны с Крыжановским насчет общества нашего и что, дабы дать ему об нем самое высокое понятие, мы уверяли его, что управляет нами главная Директория, составленная из людей, нам самим неизвестных, препоручивших нам сношения с поляками единственно потому, что нам удобнее сие исполнять по нахождению нашему в стране их.)

Совещания наши с Крыжановским кончились просьбою с его стороны, чтобы мы прекратили всякое сношение по обществу с гр. Ходкевичем, что мы обещали и исполнили, и назначением с обеих сторон двух членов для сообщения могущих случиться обоюдно требований или уведомлений. Члены русские были: Бестужев и я; польские же: Гродецкий и Чарковский (сей последний, хотя и был назначен, но никогда не приезжал в Киев, он живет около Умани).

Во все время переговоров наших с Крыжановским мы о границах России и Польши не говорили ни слова, и нарочно удаляли вопрос сей, могущий произвести лишь распри между нами и ими, и пока сношения сии были на руках наших, мы не отступали от сего правила. В то же самое время брат Матвей, узнав о сношениях моих с поляками, и полагая, что они в том состоят, что я набираю их в члены общества, укорял меня в письме за оные в начале 1825-го года, так как Бестужев и я не могли приезжать в Киев, Пестель как директор взял сношения сии на себя, и я не знаю было ли им что говорено о границах.

На контрактах сего года были в сношении члены русские: Пестель, Юшневский, Давыдов, Волконский, Швейковский, а с польской стороны знаю об одном только кн. Яблоновском. Подробности совещаний сего года мне не известны. Знаю только, что в течение года условлено было съехаться в Бердичев членам с русской стороны, кажется, Пестелю, а с польской не знаю кому, и также по какому предмету; знаю также, что препоручено было Швейковскому действовать совокупно с Мошинским по Литовскому корпусу; каковы были успехи в сем корпусе члена польского мне неизвестно, а знаю я, что Швейковский ничего там не сделал.

Пока я с Бестужевым занимался сношениями с поляками, Мошинский не был употребляем в переговорах или сношениях, и не знаю был ли он на контрактах 1825-го года и сделано ли ему там какое поручение, кроме действия на Литовский корпус. О гр. Паце слышу в первый раз. 25-го декабря прошлого года, во время свидания моего в Житомире с Мошинским он объявлял мне, что по слабости Польши у них постановлено правилом не начинать действия самим отдельно, а выжидать удобного случая (впрочем и Крыжановский мне и Бестужеву говорил то же), и мы условились между нами, что если б Общество наше вознамерилось начать, то я уведомлю его письмом, в коем я назначу как будто днем приезда моего в Житомир день начинания действий. Письмо сие писано не было. О разговоре польских членов Гродецкого и кн. Яблоновского я слышу в первый раз.

Члены польских обществ, в Киевской губернии живущие: гр. Ходкевич, Гродецкий, Марковский, Ст. Проскура, гр. Олизар, в Волынской губернии: гр. Мошинский, Валески, кн. Яблоновский, в Варшаве Крыжановский (в гвардейском конно-егерском полку), Хлопицкий, гр. Прозор, в Дрездене: Князевич, неизвестно где: Дениско.

Я ни от кого не слыхал о желании финляндских жителей возвратиться к Швеции.

О тайных обществах, существующих в других государствах Европы, особенного ничего не знаю; а слышал, что и там существуют таковые; помню также, что гр. Ходкевич говорил мне о тайном обществе, в Богемии находящемся, о коем он дальше не распространялся.

Южное общество никаких не имело сношений с обществами французскими, как разве через гр. Полиньяка, коему при отъезде его во Францию поручено было, кажется, разведать о существовании таковых во Франции и сообщить о том нам сведения; но мне неизвестно писал ли что оттуда гр. Полиньяк, это должен знать В. Давыдов. Гр. Полиньяк выехал во Францию в течение 1824-го года; я же более году не виделся и не имел никаких сношений с В. Давыдовым.

Кн. Трубецкой, быв назначен дежурным штаб-офицером, приехал в Киев в начале 1825-го года, и так как он был один из директоров Северного общества, то и приезд его, облегчив сношения обеих обществ, сблизил их более чем когда-либо. Члены: я, Бестужев и Пестель просили его действительно стараться о приобретении членов в 4-м корпусе, что он однакоже не исполнил. В конце же 1825-го года, когда он отъезжал в Петербург, препоручено ему было объявить членам Северного общества решение наше начинать действие, не пропуская 1826-й год, и вместе просьбу нашу, чтобы и они по сему решению приняли свои меры.

Пред отъездом же Трубецкого в Петербург было положено в случае успеха в действиях вверить временное правление Северному обществу, а войска собрать в двух лагерях, одном под Киевом, под начальством Пестеля, другом под Москвою, под начальством Бестужева, а мне ехать в Петербург. О сем плане знали только Пестель, Бестужев, я, брат Матвей, А. Муравиев, кн. Трубецкой и те, коим сей последний сообщал.

О предполагаемом действии Вятского пехотного полка в начале 1826-го года и арестовании Главной квартиры 2-ой армии я не был извещен и слышу в первый раз.

Произведенное мною возмущение Черниговского полка последовало от предшествовавших ему обстоятельств, как может сие усмотреть Комитет из 35-го моего ответа, где изложен весь ход сего возмущения; я же до самого дня оттого, не имел на то решительного намерения. Перемена же движения моего с Белой Церкви на с. Трилесы произошла оттого, что я в д. Пологах узнал, что из Б. Церкви выступила вся пехота в г. Сквиру, и что я там никого не найду, кроме роты, содержащей караул.

Бестужев, получив в Бобруйске известие о кончине матери, был отпущен полковником Тизенгаузеном в г. Васильков для скорейшего получения, буде возможно, отпуска. Он приехал ко мне 21-го декабря, 22-го же я подал просьбу его по команде генералу Тихановскому, командующему дивизисю, и решился, зная сколь затруднительны отпуски Семеновским, ехать в Житомир просить корпусного командира о исходатайствовании сего позволения Бестужеву, и вместе пре/цюжил брату ехать со мною и воспользоваться сим случаем, дабы посетить на праздники Ал. и Ар. Муравиевых, по данному мною им еще в Лещине обещанию.

Пробыв сутки в Житомире, где впервые услыхали мы о происшествии 14-го декабря в Петербурге, но глухо и без всяких подробностей, поехали в Троянов к Ал. Муравиеву и у него узнали все обстоятельства сказанного происшествия из письма, полученного гр. Шуазелем из Петербурга; но дабы не дать при тревоге нашей никакого подозрения Ал. Муравиеву и вместе с тем уведомить и А. Муравиева о положении дела, мы объявили Александру Муравиеву, что заедем к брату его в Любар, и сейчас после обеда туда отправились (предлог же поспешности нашей, сказанной нами Ал. Муравиеву, был тот, что полк Черниговский должен сбираться для присяги и что мне должно торопиться возвращением).

Через час же, после прибытия нашего к Ар. Муравиеву, приехал туда же Бестужев с известием, что приезжали в Васильков забрать нас. Вследствие сего и более, чтобы избавить А. Муравиева от всякой ответственности, мы решились сейчас ехать от него, по без всякого положительного намерения начинать действие, что и сам А. Муравиев должен припомнить. Поехали же мы на Бердичев, Паволочи, в полк, дабы, скрывшись там, узнать все обстоятельства изыскания нашего, и по сим известиям решиться уже на что-нибудь. Вот истинная повесть поездки моей с братом к Ал. и Ар. Муравиевым.

Что же касается до содействия полков (о коем я действительно говорил для ободрения солдат), то в рассуждении Ахтырского, мог я иметь какую надежду, по А. Муравиеву, в рассуждении же Александрийского я никакой иметь не мог, ибо Ал. Муравиев не только никогда не принадлежал обществу, но и не знал существования оного, и всегда был совершенно противных правил нашим, что не я один, но и все члены, бывшие в Лещине, должны засвидетельствовать.

17-го Егерского полка подпоручика Вадковского призывал я в Васильков, потому что он был член общества, и действительно уговаривал его, чтобы, когда полк будет послан противу нас, он постарался произвести в нем возмущение, подобное нашему, на что он мне отвечал, что он если б и имел намерение нам содействовать, в полку не в силах ничего сделать.

Катехизис, читанный перед Черниговским полком, большею частью моего сочинения, и Бестужев мало в оном участвовал.

Четыре офицера Черниговского полка, названные уже мною, бывшие членами Славянского общества, упрекали меня не за то, что я их не предупредил, а за то, почему я давно с ними не был откровенен, что они лучше приготовились бы.

Приехав в с. Трилесы, имел я намерение скрыться в оном несколько дней, полагая, что ушел от всех поисков, тем паче, что в Паволочах нанял я фурмана до Фастова, а в самый день приезда моего в Трилесы Бестужев на нем же поехал до Брусилова для получения там сведений и чтобы проехать, буде возможно, в Новград-Волынск к Славянам, для извещения оных. Перед отъездом Бестужева я взял с него обещание что, буде он в Брусилове увидит, что проезд до Новграда-Волынска затруднителен, то он возвратится к нам, а я обещал ему ждать его в Трилесах, не предпринимая ничего до возвращения его. Вечером я написал записку в Васильков к поручику Кузьмину, прося его приехать ко мне и не говорить о прибытии моем никому совершенно, как разве Соловьеву и Щипилле, которые могут с ним приехать ко мне, если они в Василькове.

В ночь приехал в Трилесы подполковник Гебель с жандармским офицером и объявил мне и брату арест. В сем положении пробыли мы до света, когда вдруг наехал поручик Кузьмин с поручиком Сухиновым7, и вслед за ними ш.-капитан Соловьев и поручик Щипилла; Кузьмин, подошед к брату, спросил его, что делать; на что брат отвечал ему: ничего; а я на таковой же вопрос Кузьмина отвечал: избавить нас.

Вскоре после краткого сего разговора, услышал я шум в передней комнате, и первое мое движение был выбить окно и выскочить на улицу, чтобы скрыться; часовой, стоявший у окна сего, преклонив на меня штык, хотел было воспрепятствовать мне в том, но я закричал на него и вырвал у него ружье из рук. В это время, налево от квартиры, увидел я Гебеля, борящегося с Кузьминым и Щипиллою, и подбежав туда, после первой минуты изумления, произведенного сим зрелищем, вскричал я: полно-те, господа; и тут подполковник Гебель, освободившись, и нашед на дороге сани, сел в оные, чтобы уехать, и мы побежали было, чтобы воротить его, дабы он заблаговременно не дал знать о сем происшествии, что Сухинов, сев верхом, и исполнил.

Происшествие сие решило все мои сомнения; видев ответственность, коей подвергли себя за меня четыре сии офицера, я положил не отлагая времени, начать возмущение; и отдав поручику Кузьмину приказание собрать 5-ую роту и итти на Ковалевку, сам поехал туда вперед для сбора 2-ой гренадерской роты. Соловьеву же и Щипилле приказал из Ковалевки ехать в свои роты и привести их в Васильков.

К вечеру 5-ая рота пришла в Ковалевку, и я решился переночевать в оной, по причине дурной погоды и метелицы и дабы дать время собраться и 2-ой гренадерской роте. Из Ковалевки посылал я вышеупомянутую записку 17-го Егерского полка подпоручику Вадковскому, через у[нтер]о[фицера] Какаурова.

На другой день, рано поутру, выступил я с ротами 2-ой гренадерской и 5-ой мушкет[ерской], пришел с оными к Мытнице, на большой дороге, в 8-ми верстах от Василькова, велел людям зарядить ружья и подвинулся к городу (в Мытнице нашел я Бестужева, возвратившегося из Брусилова и ожидающего нас); вступив в Васильков часу в 5-м пополудни, без всякого сопротивления, велел взять на свою квартиру знамена и полковой ящик, уговаривал солдат 3-ей и 4-ой мушкетер[ской] рот быть с нами заодно; выпустил из под ареста и поставил в ряды двух арестантов, Алексеева (за побег из 11-ой дивизии) и Переметьева (за неумышленное смертоубийство, им самим объявленное) и приказав занять въезды караулами, распустил остальных людей на квартиры (в это время приезжал ко мне Вадковский из Белой Церкви).

В течение ночи приводили ко мне Ушакова (чина не знаю), гусарского принца Оранского полка, проезжающего в полк, коего я велел, не задерживая, пропустить, и прапорщик Мозалевской, стоявший в карауле у Б. Церковского въезда, принес мне бумаги и 900 руб. денег, найденные им у двух арестованных жандармских офицеров. Бумаги я сжег, а деньги отдал для раздачи в роты.

Из Василькова я мог действовать трояким образом: 1-ое итти на Киев, 2-ое итти на Белую Церковь, и 3-ее двинуться поспешнее к Житомиру и стараться соединиться с Славянами. Из сих трех планов я склонялся более на последний и на первый, по сей самой причине, когда посылал я Мозалевского с письмом к майору Крупеникову, назначил ему приехать в Брусилов, ибо из Брусилова я мог одним переходом прийти в Киев, если б получил от Крупеникова удовлетворительный ответ, в противном же случае, я находился также в расстоянии одного перехода от Житомира. На другой день, 30-го декабря, выждав до полудни, чтобы дать приблизиться 2-ой мушк[етерской] роте, я собрал роты, в городе находящиеся; полковой священник, после молебствия, прочел катехизис, сочиненный мною, и я двинулся с ротами на Мотовиловку но дороге к Брусилову, где были роты 1-ая гренад[ерская] и 1-ая мушк[етерская].

Приметив же, что прочтение катехизиса произвело дурное впечатление на солдат, я решился снова действовать во имя великого князя Константина Павловича. Приближаясь к сумеркам к с. Мотовиловке, нашел там собранные обе упомянутые роты, без ротных командиров, уговаривал их пристать к нам. - Часть 1-ой мушкетерской] роты согласилась, 1-ая гренад[ерская] отказалась и пошла ночью в Белую Церковь. Переночевав в Мотовиловке с остальными ротами (2-ая мушк[етерская] прибыла на другой день поутру), я решился здесь передневать, по случаю Нового года, дабы не возбудить ропота в солдатах.

На другой же день, т. е. 2-го января, но имея никаких известий о Мозалевском, и заключив из сего, что он взят или в Киеве, куда следственно мне итти не надобно, или в Брусилове, где, стало быть, уже предварены о моем движении, и зная сколько первая встреча подействует на солдат, я решился двинуться на Белую Церковь, где предполагал, что меня не ожидают, и где надеялся не встретить артиллерии; в том предположении дошел я до с. Пологи, в 15-ти верстах от Белой Церкви, где ночевал, ибо на сем переходе узнал от мужиков, что вся пехота, бывшая в местечке, выступила в г. Сквиру, и что там осталась одна рота для караула.

Для большего удостоверения, ночью посылал я верхом поручика Сухинова, с тремя солдатами, но они возвратились без всякого сведения, а поутру поручик Щипилло подтвердил мне сие известие, узнанное им посланным нарочным. Не имев уже никакой цели итти на Белую Церковь, я решился поворотить на Трилесы, и стараться приблизиться к славянам, по первому моему предположению.

На сем переходе, между деревнями Устимовкою и Королевкою, быв встречен отрядом генерала Гейсмара, я привел роты, мною водимые, в порядок, приказал солдатам не стрелять, а итти прямо на пушки, и двинулся вперед со всеми остававшимися офицерами. Солдаты следовали нашему движению, пока попавшая мне в голову картечь не повергла меня без чувств на землю. Когда же я пришел в себя, нашел баталион совершенно расстроенным и был захвачен самыми солдатами, в то время когда хотел сесть верхом, чтобы стараться собрать их; захватившие меня солдаты привели меня и Бестужева к Мариупольскому эскадрону, куда вскоре привели и брата и остальных офицеров.

На все возмущение Черниговского полка самое большое влияние, я могу прибавить, единственное влияние имел я. Брат, будучи во фраке и не знав почти никого, не только из солдат, но даже из офицеров, не мог мне много содействовать, равно и Бестужев, будучи только подпоручиком и чужого полка. Из черниговских же офицеров самое большое участие находил я в четырех вышеназванных мною. Прочие же все, хотя и большая часть оных последовала с начала (но не знали, что им делать) за ротами; но вскоре все разъехались, иные из Мотовиловки, другие из Полог, так что при Королевке оставался один только подпоручик Быстрицкий...

Ни я, ни брат и никто из знаемых мною членов никогда не препоручали Бестужеву наблюдать за Пестелем, и сей последний никогда не ссылался на побуждения, делаемые ему из Москвы и Петербурга, к начинанию действий. Эти два показания совершенно ложные, тем паче на счет Москвы, что, как я показал в 13-м пункте моих ответов, поездка Бестужева в сей город удостоверила нас, что там никакого общества более не существует.

В июне или июле месяцах 1825-го года Бестужев с баталионом Полтавского полка был в карауле в Киеве, в то время, когда А. Муравиев приезжал в Киев же не к Бестужеву, а на встречу жены, ехавшей из Петербурга; Бестужев действительно посылал ко мне записку и приглашал меня приехать видеться с А. Муравиевым, коего я не видел с самого моего отъезда из Петербурга и который при всем своем желании быть у меня не мог для сей поездки бросить жены.

К тому же Бестужев просил меня в записке приехать на несколько часов, не столько по крайней надобности свидания, сколько потому, что он знал, что я не люблю отлучаться от полка, в коем к тому же имел занятие. Грибоедов был действительно в то же самое время в Киеве, куда он однакож не с Муравиевым приехал, ибо, если я не ошибаюсь, он ехал из Москвы в Грузию, где он имеет должность. Я с ним тут познакомился таким образом, что он знает, что я Муравиев, а я, что он Грибоедов. Об обществе же ни слова не было говореио между нами и он не член наш.

Две народные песни, одна, относящаяся к состоянию крестьян, на голос: скучно мне на чужой стороне, другая возмутительная, на голос подблюдных, были показываемы кн. Волконскому не братом, а мною, и были присланы ко мне братом, получившим их в Петербурге. Наверное не знаю, чьего они сочинения, а слыхал, кажется, что они сочинения Рылеева.

Я припоминаю, что сделанное мною показание насчет английского министра Странгфорта-Каннинга слышано мною от полковника Швейковского, который мне рассказывал, что поляки говорят, что сей английский посланник приезжал в Варшаву для предложения покойному государю императору восстановления Польши, с согласия Австрии и Пруссии, взамен же польских губерний, Познанского герцогства и Галиции предлагал России взять Молдавию и Валахию, Австрии - остальную Италию; Пруссии - остальную Саксонию, а Саксонский дом сделать царствующим в Польше; что сие предложение его было отвергнуто, и что он, отъезжая из Варшавы, обещал полякам пособие английского правительства к возвращению их независимости8.

Я уже показал относительно сего запроса, что граф Ходкевич в 1823-м году перед походом нашим в Бобруйск обещал нам, что приедет из Варшавы офицер для переговоров с нами (не называя однакож его фамилии), который однакож во все продолжение лагеря не был у нас. Должен ли был приехать в то время офицер князь Яблоновский или другой кто, не знаю, ибо, повторяю я, никто не приезжал к нам в то время. Брат же ошибочно показывает положительно на князя Яблоновского.

Во время первого моего допроса, в присутствии Комитета, я помню, что я изустно излагал каким образом открыто и присоединено к Южному обществу Славянское; в 16-м и 17-м пунктах моих ответов я забыл поместить сие обстоятельство; исправляя теперь мою погрешность, объясняю, что по доставлении к нам от Тютчева устава Славянского общества Бестужев взял на себя познакомиться с членами оного и, убедив их в невозможности достигнуть цели сего устава, присоединить их к нашим действиям и намерениям; в чем он действительно успел в течение того же лагеря.

Показание же мое, что непосредственно я сам не имел никаких сношений с членами славянскими, относилось в моем понятии к совещаниям или перепискам по делам общества, а не к свиданьям или разговорам общим с некоторыми из сих членов, и потому к прежним моим показаниям насчет Славянского общества пополняю следующее: во время лагеря при Лещине все означенные в сем пункте члены бывали в балагане, в коем я жил вместе с Бестужевым, и я признаю весьма правдоподобным показание оных, что разговоры мои и тесные сношения с штаб-офицерами корпуса нашего, придававшие в мнениях их еще более весу словам Бестужева, служили к возбуждению в них вящей привязанности к тому, что видели они одобряемым старшими.

Показание Горбачевского, что однажды, вынув из шкатулки выписку из Библии, доказывал ему, что ни богу, ни вере не противно итти против государя, справедливо, с тою однакож разницею, что разговор шел не о том, противно ли вере итти против государя, а о том, что утверждаемо было мною, что в случае восстания в смутные времена переворота самая твердейшая наша надежда и опора должна быть привязанность к вере, столь сильно существующая в русских, и что потому мы должны во всех наших действиях стараться не ослаблять сего чувства; на что Горбачевский отвечал мне с видом сомнения и удивления, что он полагал, напротив, что вера противна свободе.

Я тогда стал ему доказывать, что мнение его совершенно ошибочно, что можно напротив сказать, что истинная свобода сделалась известною со времени проповедания христианской веры, что Франция, впавшая в толикие бедствия и страдания во время своего переворота, именно от вкравшегося безверствия до того в умы, должна служить нам уроком, и вынув из портфеля выписки мои, сделанные из священного писания, я старайся самыми текстами оного оправдать сие мое мнение. Бестужев и Спиридов были, кажется, при сем разговоре, и они должны припомнить, что он происходил, как я показываю.

У Бестужева находилась действительно выписка из Русской Правды под заглавием Государственной Завет, которую он давал читать, кажется, Спиридову, а не всем членам Славянского общества, коим однакож он точно говорил уверительно, что общество южное имеет конституцию готовую; не знаю же (и не полагаю того), уверял ли он их, что она 10 лет сочинялась, признана уже всею почти Россиею и одобрена лучшими английскими и голландскими публицистами.

К тому же я утвердительно знаю, что Бестужев объявил им целью общества переворот и введение в России народного правления, средствами к достижению сей цели восстание силою и лишение жизни государя; о истреблении же всей царской фамилии он никогда не говорил, ибо я знаю, что он был всегда противного мнения на сей счет, и я уверен, что никто из членов славянских удостоверителыю не докажет сего показания.

Знаю также, что Бестужев говорил им о готовности армии вообще содействовать к перевороту, но кажется, не показывал положительно на гвардию, 2-ую армию и 3 корпус. Знаю также, что члены Славянского общества действительно обязали себя стараться с своей стороны к достижению сей цели, привлекая как можно более членов в войсках и действуя на умы самих солдат, не принимая их однакож и не открывая им цели общества (что подтвердит Тютчев, единственный член, коему я говорил о действиях на солдатах, которые, по моему мнению, заключались все в снискании их преданности и любви). Бестужев, как мне известно, говорил славянам не речи, а речь одну в конце лагеря при м. Лещине, в коей он изложил им цель и образ действия, выше мною показанные, и решительное намерение общества начать в 1826-м году.

Что же касается до стихов, раздаваемых Бестужевым членам, я поясняю, что он всегда собирал множество стихов всякого рода, коим наполнен был его портфель; показанные же мне в Комитете стихи на лоскутке, писаны, кажется, его рукою, а на обороте, рукою мне не известною. Показание же Ар. Муравиева справедливо, с тою отменою, что не я ему показывал упомянутое им письмо, а Бестужев, и что не ко мне оно было писано, а к Бестужеву.

Объявляю же насчет вышесказанного, что я о всех действиях Бестужева-Рюмина в Славянском обществе ничуть не желаю отклонять падающего на меня соответствия, связь моя с ним слишком коротка, чтобы и покушение мое на сей счет могло казаться даже правдоподобным. Замечу только, что все действия его сходны с принятым нами неколебимо решением начинать действия в 1826-м году.

Связь же моя с Бестужевым дает мне право утвердить положительно, что во время начатого возмущения Черниговского полка, он не побуждал членов славянских к содействию к оному, ибо, в таковом случае, он не преминул бы сказать мне о таковом немаловажном обстоятельстве; свидетельствую же я, что он ни слова не говорил мне о сем, во все продолжение возмущения; пять же названных уже мною членов Славянского общества при мне приходили объявить Бестужеву согласие на покушение на жизнь государя, и Бестужев действительно считал 15 человек, готовых на то же, но не знаю все ли из Славянского общества.

Касательно же совещания, бывшего на квартире полковника Глинки, во время существования Союза благоденствия, о коем я спрашивай был в Комитете, объясняю, что, сколько упомнить могу, присутствовали на оном, кн. Долгорукий, Никита Муравиев, Пестель, я, Н. Тургенев, Ф. Глинка, гр. Толстой, Ив. Шипов, Семенов штатский и Лунин, что, если не ошибаюсь, заседание было под председательством кн. Долгорукого; что по приглашению его, Долгорукого, Пестель объяснял выгоды и невыгоды как монархического, так и народного правления, ответствуя на возражения, делаемые ему членами; после чего Долгорукий, как председатель, приглашал всех членов объявить, вследствие говоренного Пестелем, согласие свое либо на монархическое правление, либо на народное; что Глинка, коему, кажется, первому приходилось сказать свое мнение, объявил себя за монархическое правление; что гр. Толстой присоединился к мнению сему, что Тургенев объявил себя за народное правление, и что все присутствовавшие члены (кроме двух именованных и Семенова штатского, коего мнения не упомню совершенно) пристали к сему последнему мнению, чем совещание и кончилось.

27

Примечания:

1 Из дела С.И. Муравьёва-Апостола (см. «Восстание декабристов», т. IV, стр. 256 и сл.); представляет собой протокол допроса во дворце, записан В.В. Левашовым.

2 Иван Семёнович Повало-Швейковский (1790-1845) - член Южного общества, воспитывался в Московском университетском пансионе; служил в гвардии, с которой участвовал в войне 1812-1814 гг.; с 1816 г. - полковник; в 1821 г. - командир Алексопольского пехотного полка; затем отстранён от командования и переведён в Саратовский полк. «Участвовал в заговорах... начать возмутительные действия для введения республики... в показаниях был не откровенен... осуждён к лишению чинов и дворянства и к ссылке в каторжную работу вечно» (см. «Восстание декабристов», т. VIII, Л. 1925, стр. 151). В 1839 г. вышел на поселение, умер в Сибири.

Василий Сергеевич Норов (1793-1853); учился в Пажеском корпусе; участвовал с гвардией в войне 1812-1813 гг.; ранен в сражении под Кульмом (1813).

Норов состоял в Тайном обществе с 1818 г.; был членом Южного общества; осуждён в каторгу на 15 лет, «по особому высочайшему повелению вместо ссылки отправлен в Бобруйск в крепостные арестанты без означения срока и в 1829 г. состоял в числе вечных арестантов... повелено... в работу употреблять особо» (см. «Восстание декабристов», т. VIII, стр. 365). В 1835 г. определён рядовым на Кавказ; уволен от службы в 1838 г.; умер в Ревеле. Напечатаны его «Записки о походе 1812-1813 гг.».

3 Василий Карлович Тизенгаузен (1781-1857) - командир Полтавского пехотного полка, где служил Бестужев-Рюмин; член Южного общества с 1824 г. Осуждён в каторгу на 2 года, был в Нерчинской каторге; в 1828 г. вышел на поселение; в 1853 г. разрешено вернуться на родину; умер в Нарве.

4 Дальнейшее - из второго показания (см. «Восстание декабристов», т. IV, стр. 264 и сл.).

5 Из обширного показания (см. «Восстание декабристов», т. IV, стр. 273 и сл.), ответы на 41 вопрос от 31 января (см. там же, стр. 265 и сл.).

6 Артамон Захарович Муравьёв (1794-1846) - полковник; член Союза благоденствия и Южного общества. Осуждён к лишению чинов и дворянства и к ссылке в каторжную работу вечно. Жил на поселении. Умер в Сибири.

7 А.Д. Кузьмин - поручик Черниговского пехотного полка, ротный командир; член Общества соединённых славян; участвовал в восстании полка, ранен картечью в плечо навылет; арестованный, застрелился.

В.Н. Соловьёв - штабс-капитан Черниговского полка; член Общества соединённых славян; участвовал в восстании, осуждён на каторгу вечно; в 1840 г. вышел на поселение; после амнистии вернулся в Россию.

М.А. Щепилло - поручик Черниговского пехотного полка, участвовал в восстании, убит в сражении при разгроме полка 3 января 1826 г.

И.И. Сухинов - поручик гусарского полка; член Общества соединённых славян; участвовал в восстании Черниговского полка; после разгрома его скрылся; арестован 15 февраля 1826 г. в Кишинёве; осуждён на каторгу вечно. В Зерентуйском руднике участвовал в возмущении каторжан и ссыльных; приговорён к расстрелу; повесился до прихода за ним конвойных.

8 Далее - из показания 8 апреля (см. «Восстание декабристов», т. IV, стр. 356 и сл.).

Документы об участии С.И. Муравьёва-Апостола в восстании Черниговского полка - в специальном томе, посвященном этому событию (см. «Восстание декабристов», т. VI).

Во время восстания Черниговского полка погиб младший брат Сергея Ивановича Ипполит Иванович (род. в 1806 г.). Член Северного общества, он выехал по делам Тайного общества из Петербурга до 14 декабря. Дорогою узнал о событиях на юге и поспешил к брату. Раненный при разгроме полка, застрелился тут же. «Милосердный» царь велел прибить его имя к виселице. С.И. Муравьёва-Апостола царь велел повесить. Он сорвался с виселицы, его повесили вторично.

28

С.И. Муравьёв-Апостол - К.Н. Батюшкову 1

22 февраля 1816 г.

Я только что получил твое письмо, любезный мой Константин, и если этот знак твоей памяти меня обрадовал, зато как я был огорчен меланхолическим и скучающим тоном (не говорю: скучным; это для тебя невозможно), которым оно проникнуто. В твои годы, с твоим умом скучать - это поистине больно видеть. Будь я поэт, я натер бы самых мрачных красок, чтобы вырвать тебя из рук того отвратительного чудовища, которого тебе и знать бы не следовало. Я сказал бы тебе: «В мрачном вертепе, среди болот, которых удушливые испарения распространяют вдаль свое вредоносное действие, царствует скука, незаконное порождение музы, настигнутой во время сна зловредным духом, который ежедневно вдохновляет Мерзляковых и Ко.

Чело этого существа бледно, впалые глаза тусклы, лицо посинело, уста искривлены судорожной зевотой, которую оно ощущает ежеминутно - всегда одинокое, всегда преданное само себе. Оно само составляет свою первейшую казнь; дни текут и следуют один за другим с однообразием, которое ничем не может быть рассеяно; оно желало бы заснуть, хотя бы на миг погрузиться в желаемое им небытие, но сон бежит его очей; тщетно хотело бы оно уйти от самого себя, хотело бы покинуть этот вертеп, место своих мучений; невидимая сила приковала его там, и к довершению ужаса у него постоянно пред глазами шутливые послания графа Хвостова. Беги, беги, молодой человек, сих зачумленных пределов, проклятых богами; бойся пагубного влияния и предоставь сей приют несчастным поэтам, осужденным Аполлоном и квакающим в грязи, в которой они валяются».

Будь я философ-платоник, я представил бы тебе отличное ученое рассуждение о причинах и следствиях скуки, и затем, воспламеняясь постепенно (ибо и философы иногда воспламеняются, особенно у очага дружбы), я воскликнул бы: «О, молодой человек, углубись в самого себя, не присовокупляй бедствий призрачных к тем, которые неотъемлемы от человечества. Поройся в своем сердце, поищи в самых глубоких тайниках его причину зла, которого тебе не следовало бы и знать, и задуши ее в самом корне; стань снова самим собой!» Философ остановился бы тут в своем порыве, быть может, из опасения, чтоб его доводы, поборяя зло, не содействовали бы его увеличению.

Наконец, милый мой Константин, будь я эпикурейцем, я взял бы лиру и, настроив ее на Горациев лад, пропел бы тебе: «Видишь ли ты, как побелели наши поля под покровом снега? Видишь ли, как деревья склонили ветви под тяжестью своего бремени и как реки остановили свое течение под дуновением Борея? Гони зиму прочь от себя; не жалей дров для своего камина и возвращайся почаще к сабинской чаше, хранилищу с давних лет чудного фалерна!2 Что касается прочего, любезный Константин, предоставь заботу богам. Когда им угодно, они заставляют утихнуть ветры, восстающие один против другого на бесконечном океане, и тогда эти ветры не колеблют ни кипарисов, ни древних вязов. Если парка3 сплела тебе лишний день, считай себя в прибыли. Берегись забывать и муз любезных, вмешивайся иногда в оживленную пляску, доколе ты еще юн и свеж, и над твоею главой не тяготеют еще свинцовые персты печальной старости; люби, пока есть еще время, прогулки, игры и ночные свидания».

К сожалению, милый мой Константин, я ни поэт, ни философ, ни эпикуреец; я - только твой старый боевой товарищ, горячо тебя любящий, да к тому же увалень попрежнему. Итак, я не мог бы поведать тебе все эти мудрые речи, а скажу попросту: очень худо, что ты скучаешь, - лучше было бы, если бы ты веселился.

Кстати, милый мой Батюшков, хочешь, я тебе загадаю загадку? Слушай! Третьего дня, в тот самый день, когда я получил твое письмо, я провел вечер в одном доме. Одна барышня (honni soit qui mal y pense!)4, зная мою дружбу с тобою, спрашивала меня о тебе. Я отвечал, что получил от тебя письмо, в котором ты жалуешься на скуку. «О, значит, он влюблен!» - воскликнула барышня. Я ей в ответ: «Вы лучше меня знаете состояние его сердца». «Я знаю, что говорю: он влюблен. Это верно; когда вы будете ему писать, скажите ему, что предмет его страсти меньше танцует, подурнел и утратил свое изящество». Ты поймешь, что я исторически верно передаю слова этой барышни, одаренной такою прозорливостью и такою болтливостью, но готов биться об заклад, что ты не догадаешься, кто эта барышня. Однако чтобы не мучить дольше, скажу тебе, что это - Анна Львовна Пушкина!!!5

Познакомился я также с ее братцем Василием Львовичем, которого знал уже за глаза по твоим рассказам. Я нахожу, что он добродушен до бесстыдства. Поверишь ли? Он хотел уверить отца, что знает по-латыни, взявшись переводить Тита Ливия без приготовления! Это на него похоже.


1 Письмо к Батюшкову показывает интерес С.И. Муравьёва-Апостола к литературе, большую начитанность (печатается по тексту журнала «Русская старина» за 1893 г. № 5, стр. 403 и сл.).

2 Сабиняне - племя древней Италии. Фалериское вино воспевалось римскими поэтами, особенно Горацием.

3 Парки - по римской мифологии, богини судьбы, которые пряли и перерезали нить жизни человека. 

4 «Да будет стыдно тому, кто подумает об этом плохо!».

5 А.Л. Пушкина (1769-1824) - тётка великого поэта.

29

*  *  *

Задумчив, одинокий,
Я по земле пройду, не знаемый никем;
Лишь пред концом моим,
Внезапно озаренным,
Познает мир, кого лишился он1.


1 До нас дошло лишь одно стихотворение С.И. Муравьёва-Апостола. Печатается по тексту сборника «Поэзия декабристов», Большая серия, Л. 1950, стр. 677.

30

Сергей Иванович Муравьёв-Апостол

М.М. Клевенский

Сергей Иванович Муравьев-Апостол родился в октябре 1796 года, т. е. в последние дни царствования Екатерины II. Отец его, Иван Матвеевич, родовитый и богатый дворянин, был очень образованным человеком: он прекрасно знал несколько иностранных языков, писал книги. В царствование Павла он был представителем русского правительства в немецком городе Гамбурге, потом был назначен посланником в Испанию. В 1805 г. он вернулся в Россию, оставил службу и поселился в своем имении, в Полтавской губернии. где предавался преимущественно, разным книжным занятиям.

Детство Сергея Муравьева-Апостола прошло за границей - в Гамбурге, потом в Мадриде. Он рос вместе с братом Матвеем. Так как в Испании нельзя было хорошо наладить ученье детей, то Сергея с братом, отдали в школу в Париже. По возвращении Ивана Матвеевича в Россию, жена его переехала в Париж, чтобы дождаться окончания учения сыновей. В парижской школе Сергей Иванович учился блистательно и был всеобщим любимцем.

В 1809 году братья Муравьевы-Апостолы отправились с матерью в Россию, о которой они не имели никакого представления. Они не знали даже, что в России существует крепостное право. Мать сказала им об этом, уже когда они переезжали русскую границу при возвращении на родину. На юного Сергея произвело ужасное впечатление сообщение, что они едут в страну рабства.

В Петербурге Сергей Иванович поступил в Институт Путей Сообщения, откуда был выпущен через два года прапорщиком. Когда началась война с Наполеоном, молодой прапорщик принял в ней участие. Он прибыл в действующую армию как раз накануне Бородинского сражения. После отступления Наполеона из России война была перенесена в Западную Европу. Сергей Муравьев-Апостол является участником всей кампании 1812-1814 г. г. - то в качестве офицера генерального штаба, то в партизанском отряде. Он участвовал почти во всех больших сражениях этой войны и за храбрость был награжден золотым оружием.

Пребывание в течение некоторого времени в Западной Европе, да еще в такое время, когда политическая жизнь шла очень бурно, оказало на Сергея Ивановича такое же влияние, как и на многих его сотоварищей по походу: его политическое развитие получило сильный толчок, - мысль невольно обращалась от более передовых стран к России с ее крепостничеством и самодержавием.

В 1815 году, по возвращении в Россию, Муравьев Апостол был назначен поручиком в лейб-гвардии Семеновский полк. Этот полк, как и все гвардейские, находился в Петербурге.

У Сергея Ивановича было намерение, выйдя в отставку, уехать за границу с тем, чтобы слушать там лекции в университете, но отец не дал на это своего согласия. Пришлось продолжать военную службу.

То движение мысли, которое началось у многих офицеров еще во Франции, продолжалось и в России. Наблюдения над русской жизнью давали много пищи  недовольству русской дворянской молодежи. Да и пе только дворянской: многие солдаты, проделавшие заграничный поход, сильно развились умственно, в них появилось большое чувство собственного достоинства, они с негодованием стали смотреть на многие стороны военной службы и русской жизни вообще.

В 1815 году офицеры Семеновского полка устроили артель. Члены артели обедали совместно в складчину, а кроме того читали иностранные газеты, обсуждали политические новости, толковали относительно различных общественных вопросов. Это было нечто в роде клуба с преобладающими политическими интересами у его участников. Артель просуществовала несколько месяцев. Когда слухи о ней дошли до Александра I, он приказал закрыть артель, сказав, что такого рода сборища офицеров ему очень не нравятся. Деспот верно угадал политическую опасность от учреждения, по внешности невинного.

На место закрытой артели скоро возникло среди лучшей части петербургского офицерства уже настоящее тайное общество. Оно было основано в самом начале 1817 г. и называлось Союз спасения, или иначе "Общество истинных и верных сынов отечества". В числе основателей его был и С.И. Муравьев-Апостол. Союз спасения просуществовал год с лишним и сменился другим обществом под именем Союз благоденствия.

И Союз спасения, и Союз благоденствия не носили еще определенного революционного характера. Конечной целью этих обществ было освобождение крестьян и учреждение в России конституционного правления. Поставленной цели думали добиваться мирными путями, постепенно подготовляя общество к таким реформам. Только меньшинство участников, более дальновидное, понимало уже, что без революционных путей в конце-концов не обойтись. Среди этого меньшинства уже в 1817 г. поставлен был даже вопрос о цареубийстве.

Военные члены тайного общества обращали большое внимание на улучшение положения солдат. Это положение было очень тяжелое, чуть не каторжное. Срок солдатской службы был 25 лет, муштровка солдат производилась с необыкновенной жестокостью: побои, палки и шпицрутены применялись за каждую провинность. Среди солдат была в ходу особая песенка, где говорилось: "Я отечеству - защита, а спина всегда набита. Я отечеству - ограда, в тычках, пиньках вся награда. Кто солдата больше бьет, и чины тот достает ".

Члены тайного общества, а также и другие офицеры, увлеченные новыми стремлениями, вывели совершенно из употребления палку при обучении солдат, заботились о грамотности солдат, для чего заводили в полках школы. Муравьев-Апостол значительную часть своего времени проводил в казармах, посвятив себя заботам о солдатах своей роты. За это солдаты платили ему большой любовью.

В 1820 году в Семеновском полку произошли большие волнения. Незадолго до того Александр I решил, что этот полк нужно "подтянуть", и назначил туда нового командира - полковника Шварца, человека грубого, невежественного и жестокого. Он ввел в полку, привыкшем к более человечному обращению, самую свирепую муштровку, оскорблял и унижал солдат до последней степени, создал для них невозможные во всех отношениях условия жизни. Осенью 1820 года солдаты вышли из терпения. Одна из рот заявила протест против действий Шварца. Началось общее волнение. Когда эту роту решено было арестовать, прочие солдаты потребовали, чтобы и их тоже арестовали. Таким образом солдаты всего полка были отправлены в крепость.  

Когда начались волнения и казармах, С.И. Муравьев-Апостол старался удержать сваю роту от выступления, так как опасался, что солдаты только напрасно погибнут. Но, несмотря на хорошее отношение к нему солдат, он не достиг своей цели: солдаты не захотели отстать от товарищей.

На Семеновский полк обрушились тяжкие кары. Весь полк старого состава был расформирован, и солдаты и офицеры были переведены в различные армейские полки. Солдаты, признанные зачинщиками, были прогнаны сквозь строй и сосланы в каторжные работы.

Сергей Иванович был назначен в Полтавский пехотный полк, затем был послан на службу, в виде наказания, в Бобруйскую крепость, а после этого был переведен в Черниговский пехотный полк командиром батальона в чине подполковника. Полк этот был расположен на юге, в Киевской губернии.

По собственному показанию Муравьева-Апостола, уже с 1818 года жизнь его целиком наполнилась мыслями об освобождении России. Освобождение это он, подобно другим передовым дворянам своего времени, представлял, как замену самодержавия правлением народных представителей, с уничтожением крепостного права и введением таких свобод, как свобода слова, печати, собраний и пр. Социалистом он не был, - в то время вообще социализм в России был еще почти неведомым понятием.

Союз благоденствия довольно скоро перестал удовлетворять своих членов. Общественное настроение поднималось, и прежняя деятельность Союза стала представляться слишком мирной и медленной. В начале 1821 г. на собрании представителей общества Союз был объявлен уничтоженным. Но руководители, закрывая Союз, совсем не имели в виду отказаться от тайных обществ: они хотели отделаться от нежелательных членов и затем снова создать тайное общество, но уже с более строгим приемом членов и с более решительным планом действий. Так и было сделано. На место одного тайного общества возникло два. Центром одного, Северного, был Петербург; офицеры, расквартированные в Киевской, Подольской и др. смежных губерниях, составляли Южное Общество.

И то и другое общество состояли, главным образом, из офицеров, хотя не исключительно. По своему классовому положению члены тайных обществ были помещиками, преимущественно средней руки. Южное общество, под влиянием своего главного вождя, полковника Пестеля, было значительно революционнее Северного. В то время, как северяне стремились к ограниченной монархии, южане стояли за республиканский образ правления и были сторонниками более решительных и скорых действий.

Попав из столицы на юг, в захолустье, Муравьев-Апостол целиком отдался работе в тайном обществе и заботам о солдатах. Многие солдаты бывшего Семеновского полка были тоже переведены в южную армию. Они поддерживали отношения с Муравьевым-Апостолом - посещали его, писали ему письма. Бывшие семеновцы, более сознательные и претерпевшие несправедливое наказание от начальства, сеяли дух недовольства в солдатской массе. Не только солдаты своего батальона были преданы Муравьеву - в других батальонах и полках его имя тоже было хорошо известно.

Муравьев-Апостол отличался чрезвычайно привлекательными личными свойствами - в нем сразу чувствовался выдающийся по благородству и искренности человек. Поэтому-то, кто узнавал его, по большей части привязывался к нему. Его горячо любили как подчиненные ему солдаты, так и его товарищи офицеры. Среди офицеров на юге особенно сблизился с ним молодой Михаил Павлович Бестужев-Рюмин. Он безгранично предался Муравьеву, готов был за него в огонь и в воду, разделял с ним все его стремления.

В южной армии Муравьев-Апостол играл выдающуюся роль среди членов тайного общества. Главным вождем южан и самым замечательным человеком среди всех заговорщиков был полковник Пестель. Человек с громадным умом и железной волей, он подчинял всех своему влиянию. Его планы относительно устройства России после восстания отличались наибольшей глубиной и продуманностью. Но Пестель был скорее политический мыслитель, чем деятель. Его больше всего занимало создание конституции для будущей русской республики. Муравьев-Апостол думал больше о том, как начать революционное восстание.

Южное общество имело несколько центров организации, - управ, как они назывались. Этих управ было 3: Тульчинская управа, руководимая Пестелем Юшневским; Каменская, имевшая во главе Волконского и Давыдова; Васильковская - с Муравьевым-Апостолом и Бестужевым-Рюминым. Тульчинская управа была центральной. Но Васильковская управа далеко превосходила остальные по оживленности своей работы. Васильковская управа держала себя очень самостоятельно: Муравьев-Апостол многие действия предпринимал на свой страх и только извещал о них Тульчинскую управу. В конце-концов, он попал в состав "Верховной думы", т. е. той тройки, которая стояла во главе всего Южного общества.

По своим политическим взглядам Муравьев был врагом всяких монархий и убежденным приверженцем республики. Средством для установления республики в России он считал военное восстание. Размышляя о том, что делать с царской фамилией при удаче восстания, он, по мягкости своего сердца, был против истребления всей семьи Романовых, о чем иногда поднималась речь среди заговорщиков. Но смерть Александра I он считал неизбежной, - его убийство, по мнению Муравьева, и должно было послужить сигналом к началу восстания. Точно так же он соглашался и на убийство царского брата Константина.

Каждый год в Киеве во время так называемой Контрактовой ярмарки бывали большие съезды офицеров. Члены общества пользовались этим для того, чтобы устраивать в это время свои собрания. На съезде 1822 г. участники слушали "Русскую Правду" - план республиканской конституции для России, составленный Пестелем. В 1823 г. Муравьев-Апостол ввел в общество заговорщиков своего друга Бестужева-Рюмина. На этом совещании он упрекал других за их нерешительность и убеждал в необходимости скорее начинать восстание. В этом году Александр должен был производить смотр войскам в крепости Бобруйске. Муравьев предлагал арестовать его вместе с вел. кн. Николаем и генералом Дибичем во время этого смотра. Другие заговорщики нашли этот план неосуществимым. Смотр в Бобруйске был потом отменен.

Летом 1824 г. опять предполагался царский смотр войскам под Белой Церковью, в Киевской губернии. Муравьев-Апостол составил в связи с этим новый план восстания, который предлагал на киевском совещании 1824 г. Убив Александра, участники восстания должны были двинуться на Киев и на Москву и стать там вооруженными лагерями. Сам Муравьев-Апостол предполагал в таком случае отправиться в Петербург, чтобы поднять восстание в Северном обществе. Смотр в Белой Церкви тоже не состоялся.

В 1825 г. восстание едва не вспыхнуло само собой во время летнего лагерного сбора войск под Лещиным. Поводом к волнению заговорщиков послужило то, что у одного из членов общества, Повало-Швейковского, по неизвестной причине отняли командование полком. Сам Повало-Швейковский с трудом отговорил наиболее горячих офицеров от выступления по этому поводу. Во время лещинского сбора сроком для начала движения установили в лето 1826 года.

Членам Васильковской управы удалось связать Южное Общество с другими революционными организациями. Бестужев-Рюмин открыл, что в южной армии существует самостоятельное революционное офицерское общество. Оно называлось Общество соединенных славян, потому что конечной целью своей ставило освобождение всех славянских народов и соединение их в одно великое целое на федеративных началах. Муравьев-Апостол и Бестужев-Рюмин начали с Соединенными славянами переговоры о соединении обоих обществ. Муравьев предоставил в этих переговорах главную роль Бестужеву-Рюмину и тот произносил пламенные речи о необходимости соединенных действий и об открывающихся широких революционных возможностях. Соединенные славяне после некоторых колебаний согласились на объединение.

Это объединение произошло в сентябре 1825 года. Еще раньше того, в январе 1824 г., Муравьев-Апостол и Бестужев-Рюмин вступили в сношения с представителями польского тайного общества. Позже эти переговоры продолжались Пестелем. Смысл заключенного словесного соглашения был тот, что полякам было обещано возвращение некоторых присоединенных от Польши к России губерний, а поляки обязывались поддержать восстание, когда оно начнется в России, и захватить вел. кн. Константина, проживавшего в Польше в качестве командующего войсками. Практического значения это соглашение не получило.

Среди вожаков Южного общества С.И. Муравьев-Апостол более всех других говорил о необходимости скорей начинать восстание. У него были на этот счет некоторые несогласия с Пестелем. Его постоянные попытки перейти к решительным действиям тревожили Пестеля; Муравьев представлялся ему слишком стремительным. "Я видел в Муравьеве решимость действовать вопреки всему", - говорит один из членов общества. Он был главным возбудителем революционных настроении на юге вместе со своим другом Бестужевым-Рюминым. Следует добавить, что некоторые заговорщики из общества Соединенных славян были настроены еще более решительно: они готовы были поднять восстание чуть не в любую минуту. Относительно них С.И. Муравьев-Апостол играл сдерживающую роль.

Относительно революционных способов действия Муравьева-Апостола необходимо заметить следующее. Как сказано уже, он много делал для солдат, приобрел с их стороны большую преданность, своей пропагандой старался поддержать в них чувство негодования против начальства и существующих порядков. Но он считал совершенно ненужным посвятить хотя бы некоторых наиболее сознательных солдат во все планы тайного общества, сообщить им, к чему это общество стремилось. Он полагал достаточным, чтобы солдаты были преданы ему, как любимому начальнику, тогда они в решительный момент пойдут за ним всюду. В таком отношении к солдатам сказывалось то, что Муравьев-Апостол по происхождению был дворянин, большой барин. В качестве барина он совершенно не привык к мысли о необходимости самодеятельности народных масс: самостоятельные революционные действия этих масс даже пугали свободолюбивое дворянство.

Был еще один вопрос, который Муравьев-Апостол решал совсем иначе, чем позднейшие революционеры, в особенности выразители стремлений пролетариата Муравьев несомненную революционность и горячий республиканизм соединял с большой религиозностью. Он полагал даже, что именно в религии революция и может найти наилучшую опору. В настоящее время такая мысль дика, но сто лет тому назад довольно многие заблуждались таким образом. Желая соединить революцию с религией, Муравьев-Апостол в декабре 1825 г., уже перед самым восстанием, сочинил, при некотором содействии Бестужева-Рюмина, особый "Православный Катехизис". Здесь он, опираясь на библию, доказывал, что цари не угодны богу, что истинно верующие люди должны уничтожить царскую власть и учредить республику.

Увлеченный своей мыслью о какой-то "христианской свободе", Муравьев был совершенно чужд пониманию значения классовой борьбы. "Любовь к богу и свобода должны вдохновлять солдат, а не материальные выгоды, всегда возбуждавшие кровавые распри", говорил он. Поэтому он в "Катехизисе" говорит очень горячо о необходимости бороться с царями во имя свободы, но ни слова не говорит о крепостном праве или о тяжелом положении солдатской массы. "Православный Катехизис" интересен, как первый опыт в XIX в. революционной прокламации для широких масс. Кроме "Катехизиса" им еще было сочинено краткое "воззвание" в том же духе.

Когда Муравьев-Апостол в конце 1825 года заговорил со своими сотоварищами о революционной пропаганде посредством религии и прочел им свой "Катехизис", то некоторые из Соединенных славян делали горячие возражения против этого способа действий. Они говорили, что народ наш, в сущности, равнодушен к религии и что не следует говорить с ним языком духовенства, которое он презирает. По их мнению, после начала восстания, когда заговорщики завладеют каким-нибудь пунктом, нужно было бы не об отвлеченной свободе говорить, с цитатами из библии, а выпустить прокламацию с объявлением крестьянской вольности. Революционное понимание "славян", выходцев из самого бедного дворянства, было выше, чем у Муравьева.

Уже сказано, что южане наметили начало восстания на лето 1826 года. Обстоятельства заставили действовать раньше. 19 ноября Александр I умер в Таганроге. Когда дошло об этом известие до южной армии, войска были приведены к присяге его наследнику, брату Константину. В Черниговском полку, где служил Муравьев-Апостол, присяга эта проходила среди почти открытого ропота солдат. Одно обстоятельство еще больше возмутило весь полк. Полковой командир Гебель распорядился, чтобы после присяги, заодно уж, были подвергнуты телесному наказанию два провинившихся солдата. Человеколюбивый Сергей Иванович не мог вынести криков истязаемых жертв,- ему сделалось дурно в строю. Тогда офицеры и солдаты, не слушая команды и грозных начальственных окриков, бросились к нему на помощь. Эта чувствительность Муравьева из-за солдатского наказания еще больше увеличила привязанность к нему солдат.

После присяги Константину началось тревожное время. Некоторые, и Муравьев-Апостол в том числе, считали момент удобным для начала действий, и особенности после того, когда стало известным, что Константин отказался от престола и предстоит новая присяга следующему за ним брату, Николаю. Муравьев-Апостол сносился по этому поводу с Пестелем; в Тульчинской управе предполагали начинать позже - в феврале или марте. Наибольшую революционную готовность проявили Соединенные славяне. Они вырабатывали планы действий, причем предполагали объявить с самого начала освобождение крестьян и сокращение солдатской службы. Сношения заговорщиков между собою затруднялись тем, что, офицеры, принадлежавшие к тайному обществу, были раскиданы по различным городам и местечкам.

Вскоре члены тайного общества поняли, что они  открыты. Александр I перед своей смертью получил подробный донос о Южном обществе. Доносчиком был один офицер, неосторожно принятый в общество. По смерти Александра донос этот был отправлен в Петербург, и правительство немедленно приняло меры. На юг отправился генерал со специальным поручением произвести аресты. 13 декабря был арестован Пестель, за ним последовали и другие. Пестель успел предварительно спрятать свою "Русскую Правду" проект республиканской конституции для России.

26 декабря 1825 г. Сергей Иванович находился  со своим братом Матвеем в Житомире, куда он  прибыл по делам. здесь он узнал о неудачной попытке  военного восстания в Петербурге 14-го декабря. (за эту попытку все участники тайных обществ того времени получили в истории название "декабристов".)  Когда Муравьевы выехали из Житомира, то по дороге их догнал Бестужев-Рюмин с известием, что в Василькове полковник Гебель взял бумаги Сергея Ивановича и теперь разыскивает его, чтобы арестовать.

В деревне Трилесах Гебель настиг братьев Муравьевых и арестовал их. Несколько офицеров Черниговского полка, явившиеся в Трилесы к Сергею Ивановичу по его записке, отправленной раньше, освободили арестованных и жестоко избили и поранили Гебеля.

Таким образом восстание началось и так бы само собой.


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Кованные из чистой стали» » Муравьёв-Апостол Сергей Иванович.