© НИКИТА КИРСАНОВ

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Кованные из чистой стали» » Муханов Пётр Александрович.


Муханов Пётр Александрович.

Сообщений 11 страница 20 из 20

11

А.В. Белоголовый1 - Е.А. Альфонской

Иркутск, 19 апреля 1854 г.

Ваше превосходительство милостивая государыня

Екатерина Александровна.

Почтеннейшее письмо ваше от 16 марта я имел честь получить.

Вполне сочувствую горести вашей о потере незабвенного братца вашего Петра Александровича. Я не смею утешать вас, становя выше человеческих утешений постигшее нас несчастие, и надеюсь, что милосердный господь, послав вам крест, пошлёт и силы перенести его. Скажу вам одно, что достойнейший друг мой Пётр Александрович оставил здесь по себе самую прекрасную память, никто иначе не отзовётся об нём, как с сожалением и искренним уважением, ум и доброта души его создали себе самый прочный и великолепный памятник.

Ликвидацию дел его принял на себя товарищ его С[ергей] Г[ригорьевич] В[олконский], и по расчёту, им сделанному, всех долгов неоплаченных остаётся за покойным до 4 т[ысяч] рублей сер., и если продадутся подаренные ему княгиней Софьей Александровной 7 паев в её приисках, так суммы этой будет с переизбытком, и тогда прах покойного будет успокоен.

Тело Петра Александровича похоронено в ограде Знаменского девичьего монастыря, и над ним памятник и чугунная решётка заказаны Марьей Александровной2, и она нипочему не хочет принять в этом ничьего участия, а делает всё от себя, следовательно, могила его сохранится очень, очень надолго.

Осиротевший друг его Марья Александровна остаётся до сих пор неутешною, и горесть её так уважительна, что если бы были у неё враги, так и те бы сочувствовали ей. Нет слов выразить сожаления о престарелой матушке вашей, потерявшей надежду увидеться в здешней жизни с страдальцем сыном своим. Марья Александровна, устроивши здесь дела свои, намеревается уехать к вам, чтобы вместе провести остаток жизни, вспоминая незабвенного.

Душевно приношу вам благодарность за внимание и попечение ваши о сыне моём Николае3, я ему писал, чтоб он непременно бывал у вас, он мне всё отзывается занятиями, и, слышав стороною об его прилежании и поведении, я вполне доверяю ему. Но прошу вас, как мать, не оставить его вашим снисходительным расположением, надеюсь, что он заслужит это.

Покорнейше вас прошу передать моё душевное почтение достойнейшему супругу вашему его превосходительству Аркадию Алексеевичу.

С глубочайшим почтением и совершенною преданностью имею честь быть вашего превосходительства милостивой государыни покорнейший слуга

Андрей Белоголовый.

1 Белоголовый Андрей Васильевич (ок. 1804 - 1860), иркутский купец и золотопромышленник, друживший с декабристами и нередко помогавший им материально.

2 Дорохова, урождённая Плещеева Мария Александровна (1811 - 1887), сестра декабристов Алексея и Александра Плещеевых, двоюродная сестра декабристов Ф.Ф. Вадковского и З.Г. Чернышёва. В 1830 г. вышла замуж за Р.И. Дорохова, сына известного генерала Отечественной войны 1812 г. Будучи очень несчастливой в браке, она в конце концов разъехалась с мужем, который впоследствии был разжалован в солдаты и убит на Кавказе в Чеченской экспедиции 18 января 1852 г. 18 августа 1849 г. М.А. Дорохова была назначена начальницей женского института Восточной Сибири.

В это же время состоялось её знакомство с Мухановым, переросшее в близкие отношения. Дорохова и Муханов намеревались вступить в брак, но этому помешала смерть последнего. После смерти Муханова Дорохова переписывалась с Е.А. Альфонской и даже выехала на встречу к ней. Но дружбы у них так и не получилось. 1 апреля 1855 г. она была назначена начальницей Нижегородского Мариинского института.

В Нижнем Новгороде при ней жила внебрачная дочь И.И. Пущина Аннушка, взятая ею на воспитание. Интересную характеристику Дороховой даёт в своём дневнике Т.Г. Шевченко, который часто видел её в 1857 г., когда жил в Нижнем Новгороде. Он написал и её портрет, к сожалению не найденный.

3 Белоголовый Николай Андреевич (1834 - 1895), сын А.В. Белоголового, известный врач, автор воспоминаний о декабристах.

12

П.А. Муханов - Н.Н. Муравьёву

9 сентября

1821 С. П[етер]бург

Любезнейший Николай Николаевич!

Два известные в Германии и сдесь ученых и я имеем намерение на будущий год издавать сдесь журнал, в коем будет помещаться все, что Российской истории и статистических описаний ее касается - одно же отделение предназначено для открытий и путешествий рус[с]ких. - Мы имеем много материалов и достали таких статей, коих достоинство, конечно, больше всех тех, кои помещаются у Греча и проч[их] и даже в других журналах помещались *).

Возвратившейся из Бухарии Мейндорф 1) даст нам часть своего описания сей земле. Капитаны Белинсгаузен и Лазарев с месяц приехавшие из путешествия кругом света вверяют нам свои записки 2) - Естъли все сие, моя просьба, и желание делать пользу обществу могут тебя согласить прислать твои тетради ко мне, то ты конечно обяжешь много меня, моих ученых - журнал, читателей его и всех добромыслющих людей. - Один из сотрудников имеет поручение перевести твое путешествие в Хиву на немецкой язык и до выхода на российском языке получил за немецкой уже знатною сумму. Я видел рисунки отпечатан[н]ные, они, конечно, могли бы быть лутше, но и теперь еще порядочные. -

Надеюсь, любезнейший друг, что ты не оставишь сего письма без внимания и удовлетворения и доставишь нам еще все то, что может дать нам понятие о[б] азиатских землях, в коих ты был и имеешь сведения - равно о Кавказе и Грузии, сих двух исто­рических землях о коих однако сведения мы имеем весьма ограниченные; С. Н. Корсаков также обещал нам несколько статей. -

Все ждут войны с турками - гвардейской корпус возвратиться в Петербург не в нынешнем году. - Мейндорф за путешествие свое произведен в полковники - Хатова гнев на тебя и на твое путешествие, не прекратились. - Самойлов сделан флигель адъютантом 3) - а Воейков на его место адъютантом. - Теперь желаю тебе здоровья, спокойствия и приятных надежд - то, как говорит Гораций, [что] ни жемчугом, ни золотом купить невозможно. - Желаю, чтобы ты скорее нас увидел и променял пенаты незнакомых пустынь, на пенатов мирных домовитых. - Те, которые тебя любят, часто о тебе вспоминают - и с восхищением обнимут. - Прощай - жду твоего ответа и твоих тетрадей. -

Твой преданный брат, друг и слуга:

Петр Муханов.

Адъютанту генерал-адъютанта Голенищева-Кутузива Муханову

в СПБ. в Гвардейском штабе.

Книга №12, лл. 1-2 об.

Примечания:

*) "и даже в других", "помещались" написано над строкой.

1) Мейендорф Георгий - полковник, участник Отечественной войны, принадлежал к кругу старых знакомых Н.Н. Муравьёва, с которыми он был дружен еще до войны 1812 г. В "Записках" Н.Н. Муравьёв вспоминал о встречах с Г. Мейендорфом на фронте (см. "Русский архив", 1885, № 10, стр. 232, 252-253).

2) Беллинсгаузен Фаддей Фаддеевич (1778-1852) и Лазарев Михаил Петрович (1788-1851) - адмиралы, известные мореплаватели, совершившие несколько кругосветных путешествий. В указанное время - капитаны II ранга. В письме П.А. Муханоаа речь идёт о плавании 1819-1821 гг. Под начальством Ф.Ф. Беллинсгаузена проходила южно-полярная экспедиция на двух шлюпах - "Восток" (командовал Ф.Ф. Беллингсгаузен) и "Мирный" (командовал М.П. Лазарев).

3) Самойлов Николай Александрович (1800-1842) в описываемое время - штабс-капитан л.-гв. Преображенского полка, с 17 августа 1821 г. - флигель-адъютант, В 1817 г. участвовал в посольстве Ермолова в Иран, а по возвращении был его адъютантом.

Печатается по кн.: Из эпистолярного наследия декабристов. Письма к Н.Н. Муравьёву-Карскому. Том I. Москва 1975. Под редакцией академика М.В. Нечкиной. Текст писем к печати подготовили научные сотрудники Отдела письменных источников Государственного исторического музея И.С. Калантырская, Т.П. Мазур, Е.И. Самгина, Е.Н. Советова. Комментарии И.С. Калантырской. Перевод писем с иностранных языков Е.Н. Советовой.

13

П.А. Муханов - Н.Н. Муравьёву

Редакция Военного журнала,

Москва, на Молчановке

№ 94 27 ноября 1824 *)

Любезный Николай Николаевич -

На родинах дают червонцы, на родины журнала дают статью. ~ Прошу тебя принять в свое благорасположение дитя мое, которое еще ношу во чреве и которое 15 генваря увидет свет. Но естьли ты сохранил память о[бо] мне, то надеюсь, что не откажешься содействовать предприятию моему и доставить статейку и поболее на обзаведение Военного Журнала. Посылаю тебе программу 1) и прошу не оставить твоими великими милостями.

Естьли б ты сообщил кой что о военной характеристике разных ваших народов - о средствах вести войну, об ваших экспедициях - о топографии Кавказа и проч[ее], каким бы подарком подарил издателя и читателей. - Ты не можешь сказать, что нет ничего - ибо В.Ф. Тимковской 2) мне объявил, что ты имеешь много кой чего и в 10 лет накопил разной всячины. Будь милостив - щедр и проворен, а я скажу от души спасибо. Бурцов, Д. Давыдов, Бутурлин и еще кой кто обещались и доставили много хорошего. -

Я имел известия об тебе через Александр[а] Николаевича, - Отец твой строит и роет в Осташеве. - И надеюсь, что ты подобно им, будешь ко мне милостив и будешь верить преданности тебе душой преданного

Петра Муханова

Естьли можно выхлопотать у ваших офицеров кой что, сделай одолжение - доставь! Ваш край, ваша война, ваши народы неизвестны и возбуждают любопытство -

На обороте адрес: Его высокоблагородию милостивому государю Николаю Николаевичу Муравьеву в Тифлисе. Г. полковому командиру 7-го Карабинерного полка **).

Книга № 20, лл. 147-147 об., 149.

Примечания:

*) Текст печатный, от руки вписаны число, месяц и год

**) На адресе почтовые пометы.

1) Программа "Военного журнала" (печатная редакция) хранится вместе с публикуемым письмом. Мы не приводим её в связи с тем, что она была полностью опубликована в статье И.В. Гриченко "Неудавшаяся попытка издания "Военного журнала" - в сб. "Декабристы в Москве". Труды Музея истории и реконструкции Москвы. Вып. VIII М., 1963, стр. 261.

2) Тимковский Василий Фёдорович (1781-1832), историк, писатель, государственный деятель. В описываемое время - чиновник особых поручений при главноначальствующем Кавказским корпусом генерале от инфантерии А.П. Ермолове (с февраля 1822 г. по август 1825 г.).

14

В. Герасимов

Декабрист П.А. Муханов в Братском остроге

27 января 1833 года в Братском остроге появился поселенец - декабрист Пётр Александрович Муханов.

По указу от 8 ноября 1832 года Муханов освобождался от каторжной работы и был определён на поселение, но указ этот слишком долго шёл из Петербурга. М.К. Юшневская (жена декабриста А.П. Юшневского) писала своему зятю из Петровского Завода 31 декабря 1832 года: "Часа два тому назад брат твой простился с четырьмя своими товарищами, которые уехали на поселение: Фаленберг, Одоевский, Игельстром и Муханов".

Сохранилось письмо Петра Александровича за 1833 год к своей матери Н.А. Мухановой, которое он писал из Иркутска уже после освобождения от каторги: "Я приехал сюда 19 и еду 22 генваря в Братский острог Нижнеудинского округа".

В сумке казака, который сопровождал Муханова до места поселения, имелось специальное предписание губернатора волостным властям "о назначенном по высочайшему повелению на поселение государственного преступника Петра Муханова".

Местному начальству вменялось в обязанность "иметь за означенным Мухановым строгий надзор, чтобы он ни с кем, а особливо с людьми подозрительными, никаких связей не имел, из местожительства своего выезд ни под каким видом не дозволять, по прошествии каждого месяца как о поведении сего преступника, равно и о том, чем именно он в течение месяца занимался, доносить..." Кроме того, запрещалось иметь огнестрельное оружие, обучать детей грамоте, посылать и получать письма и посылки, минуя губернаторскую канцелярию.

О таком строгом предписании П.А. Муханов, по-видимому, даже не подозревал, и он писал матери: "...Деревня эта навела на меня такое уныние, какого ни одна тюрьма ещё не наводила. Все девять тюрем, в которых я жил, были лучше этого поселения. Мне ещё не совершенно известно - состою ли я на обыкновенных правах поселенца, или есть какие-нибудь исключительные? Желаю от души, чтобы их не было: до сих пор не было ни одного в нашу пользу..."

На другой день после приезда в острог Муханов извещал Наталью Александровну: "По нещастию, любезнейшая матушка, пишу Вам из места, которое мрачно, худо, бедно и гнусно, и если письмо моё покажется слишком грустным, то вы сами увидите причину оному. Я приехал сюда вчера, не болен, не хвор. Я сильно простудился: дорогой у меня сделалась лихорадка и нарыв в горле. Теперь мне лучше, кроме ног моих, которые продолжают страдать. Но в месте, в котором я нахожусь, и ноги не весьма нужны.

Деревня маленькая, на берегу Ангары, вокруг лес дремучий, непроходимый, не видно ни пашни, ни луга, пустыня дикая, ненаселённая, место самое отвратительное. И генерал-губернатор сказал мне, что я поселён в самом худшем месте, сказал совершенную правду, ибо хуже Братского места я никогда не видел, несмотря на то, что проехал Россию по обеим её диаметрам.

Но от чего я поселён так худо и что руководствовало при избрании и назначении мне сего места, я определить не смею. Я знаю только, что милость государя, пройдя только через одну инстанцию, дошла до меня не вполне. А в доказательство того, как это место худо, то в этой половине Братской волости, в которой я живу, перестали селить других преступников".

И декабрист надеялся, что произошла прост ошибка: "Я ещё в совершенном недоумении нащёт своей жизни. Надеюсь, что причины заставляющие Вас искать и просить моего переселения в южную Сибирь уважительны, и не будут отвергнуты. Это даёт мне успокоительные надежды, и покаместь я живу на бивуаке, ожидая лучшего".

Первые дни в Братском остроге Муханов тяжело болел. Тогда и отправил он письмо графу Бенкендорфу, главному жандарму России: "Обращаюсь к Вашему Сиятельству к тому доброжелательному ходатайству Вашему, через которое оказана многим страдающим вся полнота монаршего милосердия. Семь лет сряду страдаю я сильнейшею цинготною болезнью и приведён ею в совершенное расслабление. Восемь месяцев в году бываю я болен. Я потерял часть зубов; ноги мои сводит так, что я несколько часов сряду чувствую, что у меня есть ноги только одною мучительнейшею болью. Я угрожаем совершенным лишением ног. Два врача, у которых я лечился, удостоверили меня, что при лучшем климате, при обстоятельствах способствующих к выздоровлению и при рачительном лечении могу я получить совершенное выздоровление.

Я поселён в климате суровом: в 580 верстах от врача, не имею никакого средства получать врачебные пособия.

Испрашивая ходатайства Вашего Сиятельства о переселении моём в южную часть Восточной Сибири и доставлении возможности пользовать болезнь мою там, где есть к тому необходимые средства. Я прибегаю к монаршему милосердию с верою и исполнен глубочайшей благодарностью к его благодеянию".

Но напрасно ждал Пётр Муханов "монаршего милосердия", в апреле 1833 года произошёл инцидент, который имел, несомненно, очень неблагоприятное влияние на дальнейшую судьбу декабриста.

Нижнеудинский исправник Красильников представил Иркутскому гражданскому губернатору И.Б. Цейдлеру ящик с семенами, который был послан княжной Варварой Михайловной Шаховской находящемуся на поселении государственному преступнику Муханову.

При тщательной проверке посылки Цейдлером было обнаружено двойное дно, там он нашёл письма о разных семейных делах.

Об этом случае было доложено Бенкендорфу, который немедленно направил предписание исправляющему обязанности Тобольского гражданского губернатора А.Н. Муравьёву, у которого жила В. Шаховская: "Получив... письма супруги и невестки вашей, писанные к государственному преступнику и отправленные ими тайным образом в ящике с семенами, имевшем двойное дно, я не излишним считаю препроводить оныя при сём в подлиннике к Вам.

Милостивый государь, обстоятельство сие должно послужить Вам убеждением, сколь необходимо Вам иметь бдительное наблюдение и в самом доме Вашем. Письма сии, конечно, не заключают в себе ничего преступного, но случай ведёт к заключению о расположении и возможности вести скрытно от правительства переписку с государственными преступниками; и когда уже таковая переписка проистекает из среды семейства и из самого дома начальника губернии, то такую же уверенность можно иметь, что подобные скрытые переписки не ведутся и другими государственными преступниками, в управляемой Вами губернии поселёнными".

Хотя и были отосланы Муравьёвым рапорт, а княжной Шаховской письмо с просьбой о прощении проступка, на прошении Н.А. Мухановой о переводе сына в южную часть Сибири появилась резолюция: "Приказано оставить без производства".

На прошении же самого Петра Муханова стояло решение: "Также приказано оставить без производства".

Такие суровые отказы можно объяснить ещё и тем, что Бенкендорф стал получать доносы некоего Романа Медокса, в которых немало места уделялось В. Шаховской и П. Муханову.

Проникнув в дом губернатора А.Н. Муравьёва под видом учителя, он прикинулся влюблённым в Шаховскую, всё высматривал и выведывал, а потом присылал главному жандарму и иногда даже самому Николаю I письма, полные лжи и всяких выдумок.

И хотя вскоре Медокс был заключён в тюрьму, но доносы провокатора и проходимца тяжело отразились на дальнейшей судьбе Муханова и Шаховской.

Притом княжну мучили угрызения совести за историю с посылкой: "Мне не достаёт ко всем моим несчастиям лишь горького упрёка в том, что я ухудшила его судьбу. Это терзание должно ещё достаться на мою долю. Мне нечего более ждать, не на что надеяться..."

*  *  *

Ещё задолго до восстания Муханов был знаком с княжной Варварой Михайловной Шаховской и полюбил её. Но непредвиденные обстоятельства отсрочили день свадьбы.

Хотя В. Шаховская и отправилась почти следом за Мухановым в Сибирь, ей не позволили разделить свою судьбу с судьбой декабриста, т. к. она была лишь невестой, а не женой. Разрешалось это сделать только после окончания срока каторги.

И вот из Братского острога от П. Муханова 31 августа 1833 года отправилось к гражданскому губернатору Цейдлеру письмо: "Покорно прошу, Ваше Превосходительство, исходатайствовать у кого следует позволение на вступление мне в брак со девицею княжной Варварой Михайловной Шаховской по обоюдному нашему на то желанию и единогласного согласия её и моей матери и всех наших родственников".

Это письмо вместе с письмом П.А. Муханова к матери были препровождены генерал-губернатором А.С. Лавинским а III отделение в подлиннике. Письмо к матери, в котором Муханов просит мать дать согласие на брак и походатайствовать у начальства ("Если таким образом совершится семнадцатилетнее общее желание двух наших семейств, благодарность моя к лицам доставившим нам щастие будет несказанно велика"), не было послано по назначению, а оставлено в деле.

Варвара Шаховская также обращается к Бенкендорфу с письмом, в котором просит дать ей разрешение на брак с Мухановым. "Я с детства, - писала она, - связана сердечным влечением с одним несчастным... вовлечённый в мрачные события 1825 г. Муханов был осуждён на 8 лет каторжных работ, т. к. я не была соединена с ним узами, которые позволили бы мне следовать за ним, я обещала ему, что когда он будет ссыльнопоселенцем, я сделаю всё, чтобы соединиться с ним, и с этого мгновения, в продолжение семи тяжких лет, эта мысль не переставала быть единственным желанием моего сердца..."

Это письмо Бенкендорф представил царю, о чём свидетельствует бездушная резолюция: "Доложено государю. Приказано оставить".

Ещё не зная об этом, Шаховская поделилась своими надеждами с сестрой Муханова Елизаветой Александровной: "Ни Сибирь, ни уголок земли, отъединённый от всех, нисколько не страшит нас.

Я, наконец, стану там хозяйкой своего времени и своего места. Я не сравню этой глухой деревушки ни с какими городами, полными сплетен, мишенью которых становится каждый свежий человек. Это уединение только будет способствовать моему сближению с Петром, отвыкшим от общества, а наши средства слишком ничтожны для жизни в городе. Я хочу надеяться, что наша взаимная твёрдость получит в один прекрасный день вознаграждение..."

Муханову она послала очень тёплое сердечное письмо, которое закончила словами: "Милый друг, ты знаешь, я ничего не страшусь и готова к любым испытаниям".

Отвечая Шаховской на её ходатайство, Бенкендорф сослался на церковные законы: "Муханов по правилам грекороссийской церкви по причине родства его со княжной Шаховской (брат Шаховской был женат на сестре Муханова. - В.Г.), не может на ней жениться, то я и не считаю себя вправе докладывать о сём Государю императору".

Об этом Шаховская сумела уведомить Муханова.

В письмах В.М. Шаховской к родным, датированных 1833 годом, т. е. в период ожидания высочайшего решения своей судьбы, есиь такие строки: "С тех пор как Пётр живёт в своей деревне, я виделась с ним тем или иным способом". Из этого письма следует, что Варвара Шаховская приезжала к Муханову в Братский острог.

В 1834 г. Муханов получал от Варвары письма уже из Вятки, куда переехал А.Н. Муравьёв, назначенный туда председателем уголовной судебной палаты.

В этот период письма Шаховской исполнены "самой убийственной горечи", и сам Муханов глубоко скорбит. Он продолжает, однако, надеяться, но надеждам его не суждено осуществиться.

В 1835 году Муравьёва переводят в Симферополь, и тужа же уезжает Шаховская. Она безмерно устала от всего пережитого и не в состоянии больше надеяться и питать надеждами своего несчастного друга. В том же году Муханов жаловался своей сестре Лизе, что не имеет от Вареньки ни слова.

24 сентября 1836 года Варвара Михайловна Шаховская скончалась. Имя её должно стоять в ряду имён тех русских женщин, которые пожертвовали всем ради исполнения высокого долга.

Живя в доме зятя, Шаховская наладила тайную переписку с Мухановым. Через неё и декабристы начали направлять свои письма в Москву и Петербург, в адрес Е.Ф. Муравьёвой и Н.Н. Шереметевой, тёщи И.Д. Якушкина, которые рассылали их по назначению.

Письма из России и многочисленные посылки направлялись декабристами через Шаховскую. Безусловно, переписка не могла производиться открыто, и корреспондентам приходилось прибегать к разным уловкам и ухищрениям. Письма отправлялись в чемоданах и ящиках с двойным дном. Такие ящики отвозили из Читы, а позже из Петровского Завода местные купцы. Часто деньги и письма пересылались заклеенными в переплёты книг.

В нескольких письмах между строчками особым составом были написаны строки, не предназначавшиеся цензуре, о свиданиях с проезжавшими через Верхнеудинск декабристами, их следовании по этапу, переезде в Читу и пребывании в пересыльных тюрьмах. Одно из подобных писем целиком посвящено П.А. Муханову. Письма слегка прожжены, очевидно, при проявлении написанного между строк.

*  *  *

Муханов тяжело воспринял известие о смерти Шаховской, в это время он писал сестре, что ещё не знает "нужен ли для него хорошенький домик или узкий гроб".

Уже по первым письмам из Братского острога мы видим, что Муханов тяжело болел. А между тем ему приходилось заботиться о средствах существования и о жилье.

В своём письме за 5 мая 1833 года он сетовал Валентину Михайловичу Шаховскому (другу детства и мужу сестры Елизаветы): "...Я не имею другого занятия в виду, как завести лошадиную мукомольную мельницу и заниматься переводом книг. Писать из головы почти невозможно за неимением книг. А получив хотя очень ограниченную от худой местности свободу, я получил обязанность трудиться и стараться как можно меньше быть в тягость тем, которые семь лет содержали меня. О доставке мне плана и подробного описания такой мельницы я тебе и с нынешней партией пишу А.А. Саблукову (дяде Муханова. - В.Г.), который вызвался помогать мне своими знаниями. Что же касается до второго занятия, которое, может быть, для меня прибыльнее, приятнее и занять более времени, то я прошу тебя посовещаться с Александром (двоюродным братом Муханова, служившем в ведомства Министерства иностранных дел при Московском главном архиве. - В.Г.) и Погодиным, и доставлять мне по одному тому в месяц хорошего сочинения, но, стараясь чтобы оно не было огромно. Я могу в день легко перевести один печатный лист".

До восстания на Сенатской площади Муханов был одним из известных в то время авторов статей в периодической печати на военные темы. Он печатался в журналах: "Сын отечества", "Северный архив", "Московский телеграф" и Погодинском альманахе "Урания".

В Читинской и Петровской тюрьмах Муханов сочинял и вслух читал товарищам повести, и был избран председателем "Литературного общества", в котором обсуждались научные доклады, критические статьи, литературные произведения.

Но работы над переводами в Братском остроге не могли оправдать себя. Вообще, литературные занятия оказались не имеющими практического результата. Тем не менее литературная деятельность продолжала привлекать Муханова.

Он написал для детей Елизаветы "Краткую историю русскую", но в одно холодное утро подтопил ею сырые дрова, ибо "при недостатке книг... продолжать писать историю было бы безрассудно".

"Теперь я занят очень странным делом, вообрази себе, что из памяти без всяких других источников, разве из рассказов моей кривой кухарки, дополняю Академический русский лексикон - и вот уже у меня готова шестая сотня слов, пропущенные в труде почтенных мужей, как скоро перепишу, пошлю тебе, чтобы ты велела их напечатать в "Учёных записках", - писал Муханов своей сестре, которую в этом же письме просил, чтобы она выслала ему "какое-нибудь древнее сочинение иностранцев о России времён Петра I или царя Грозного для переводов". Но все его старания были тщетны и оказались лишь работой для самого себя.

Сестра Муханова Елизавета Александровна Муханова-Шаховская старалась по возможности скрасить досуг брата, высылала ему различную литературу: сочинения Бальзака, "Историю народа русского" Полевого, "Библиотеку для чтения" Смирдина, "Учёные записки Московского университета" и др.

Пятитомник Полевого "История народа русского" привлёк внимание декабриста не только как историка. Полевой печатался в самые мрачные времена, после декабристского восстания, когда происходило гонение против всякого проблеска мысли.

"В эту эпоху писали мало: половина литераторов в ссылке, другая хранила молчание. Небольшая кучка ренегатов, вроде сиамских близнецов Греча и Булгарина, связалась с правительством, загладив своё участие 14 декабря доносами на друзей. Они одни господствовали тогда в петербургской журналистике, но в роли полицейских, а не литераторов", - писал Герцен.

Единственным в то время прогрессивным органом был журнал Полевого "Московский телеграф", который с упоением читал Муханов. В "Истории народа русского", изданной Полевым в 1826 году, автор первый признал задачею истории бытописания народа, а не государства. Поэтому этот труд и заинтересовал декабриста.

В Братском остроге Пётр Александрович оказался в одиночестве, ни с кем дружбы не заводил: К попу и другим людям я не хожу, кроме одного очень честного и очень умного мужика, который хорошо знает здешний край и рассказывает мне свои баталии с дикими зверями".

Тоска по родине, родным, а также товарищам пронизывает каждое письмо декабриста.

13 октября 1836 года Пётр Александрович писал сестре Елизавете: "Я в большом отдалении от вас, но не почитаю себя отдалённым, брежу о вас, о тебе всегда радостно".

"Воспоминания трёх-четырёх приятелей, с которыми, может быть, я расстался навсегда, часто наводят на меня грусть".

Лучшими минутами его жизни в Сибири были те, когда Муханов держал в руках письма любимых и близких людей: "И лучшее моё занятие, полное сердечной жизни, - прочесть две строки, писанные рукой родных".

О своём досуге Муханов рассказывал Шаховскому: "Когда хорошая погода, я сижу на берегу реки, покрытой ещё льдом, и жду с нетерпением, чтобы она прошла, и тогда буду сидеть с удой. Встаю я в пять часов утра, ложусь спать в 12 и живу без всякого дела, как будто бы у меня много дела".

Но фактически он, "потеряв надежду и почитая неблагоразумным, непристойным искать новых средств к перемещению своему в выгоднейшие и приближённейшие места к городу или к средствам лечебным, вынужден заботиться о нужном устройстве своём" и приступить "к мере необходимой, но совершенно противной его желаниям - к постройке дома".

"Иначе будущую зиму пришлось бы мне жить на дворе или в семейном курене крестьянина", - оповещал Муханов свою сестру.

С постройкой "своего угла" улучшилась и жизнь декабриста, теперь он даже начал просить своих родных, чтобы те оставили заботы о его переводе в другое место: "Я предан себе - своей судьбе, и притом перемещение оное для меня разорительно. Я отвык желать и искать лучшего".

Но суровый местный климат и тяжёлые снежные зимы плохо переносились Мухановым.

"Здоровье моё кое-как порядочно; я стараюсь не сидеть, но боюсь утонуть в снегу. Никто не помнит такого глубокого и рыхлого снега, и Братский острог стал также мерзок, как в тот несчастный день, в который я с ним познакомился. Всё бело вокруг, всё дико, но не величественно - какая разница с Кавказом!"

Поняв нецелесообразность и невозможность умственного труда, декабрист переменил род занятий. Он стал заниматься огородничеством, домашним хозяйством, хлебопашеством, рыболовством, охотой и сыграл немаловажную роль в строительстве новой церкви в Братском остроге.

Муханов обратился к своей матери с просьбой: "Прошу Вас прислать мне семена, которые купите Вы у Финтельмана против Большого театра, растений и овощей обыкновенных и не мудрёных".

Домашнее хозяйство Муханова состояло "из коров, куриц и собак". Он готов был отдаться сразу и рыболовству и хлебопашеству. "В моей жизни большая деятельность, ибо я совершенно сделался рыбаком, не схожу с воды, но, по несчастию, погода почти с вскрытия рек бурна.

День тёплый, ночи морозные, засуха. В некоторых местах опять показалась кобылка - род малой саранчи, и крестьяне унывают, служат молебны, пьют с горя. Я тоже посеял немного хлеба исполу: я - за неимением земли, крестьяне - за неимением достаточного количества семян".

От трёх десятин пашни до семнадцати - так расширялась посевная площадь декабриста, но к 1839 году его ждало настоящее разочарование в земледелии: "Занятия мои весьма скучны; плохое дорогое хлебопашество, не возвращающее расхода..."

"Мне часто невесело, - коротко осведомлял родных Пётр Александрович, - но печаль редко заставляет меня сидеть, повеся нос".

Он бродит по дремучему лесу, в лодке кочует по реке и блуждает по угрюмым берегам Ангары. А однажды совершил рискованное путешествие по порогам: "На днях предпринял я маленькое путешествие. Под предлогом закупки сена, но, чтобы не лгать, из любопытства. Мне хотелось осмотреть славные опасностью здешние пороги. Я выехал рано поутру в лодке и приехал обратно к обеду верхом.

Поездка эта мне весьма понравилась, и место дико, но не величественно, подобно Кавказу, пороги опасны, но от самого главного, на котором и мы просидели два часа, можно было бы избавиться обводным каналом. От этого тридцативёрстного перегона почти зависит всё сибирское судоходство".

Наблюдения, которые Пётр Муханов вёл над водным режимом Ангары, не пропали зря - его записи были учтены в наши дни при проектировании Братской ГЭС.

Занимаясь сельским хозяйством, Муханов интересовался всякими новыми орудиями и приспособлениями для сельского хозяйства.

Например, кроме "лошадиной мукомольни", он просил прислать ему рисунки с описанием веялки и её маленькую модель.

А 12 июля 1837 года Муханов просил своего друга Шаховского: "Теперь просьба: ты вместе с братом исполни поскорее - крестьяне хотят строить церковь. Для оной нужны фасад и план. Нельзя ли доставить от хорошего архитектора на условиях при сём прилагаемых? Профили сделайте подробнее для нас, глупых, кажется, мне доведётся разбирать их".

По-видимому, план был выслан, так как в 1840 году деревянная церковь уже красовалась возле двух старинных башен Братского острога.

*  *  *

Пётр Александрович Муханов родился 7 января 1799 года.

"День этот славной ещё тем, что сегодня в 1826 г. меня забрали и засадили - и то праздную, ибо, оглядываясь назад, вижу с приятным чувством сколько горестей, нужд, тюрем, страданий осталось на снятом поле мною пройденным. Ни один волос не спал, хотя все побелели; чувствовал всевозможные страдания, но уцелел и телом и духом..."

Очень трудными были для Петра Александровича последние годы пребывания в Братском остроге.

Климат и расстроенное здоровье потихоньку подточили силы декабриста. Он уже перестаёт бывать на охоте, заниматься рыбной ловлей: "...На худых ногах и пешеходство для меня великое предприятие. Все мои подвиги стрельбы, рыбная ловля, всё, что требует силы, мало-помалу прекращаются. Всё это делаю я через силу из методы, чтобы не излениться. Хлебопашество моё идёт худо, убыточно. Что более сказать о себе? Это самая мудрёная статья: мёрзну во всём полном смысле слова".

В начале 1840 года Муханов направил письмо следующего содержания: "Я начинаю девятый год своей довольно несносной жизни, которую я с помощью бога дотянул до этой поры с большим терпением... Стал стар, сед и начинаю дряхлеть, ноги ходят худо, глаза стали видеть плоше".

Весной 1841 г. Муханову удалось вырваться на время из своей "таёжной темницы". Об этом радостном событии декабрист сообщил в письме к И.И. Пущину: "Тебе любопытно знать, как явился я в Иркутск. Сильная боль, сжатие сердца и сверх того расслабление ног заставили меня помышлять о лечении... Я просил генерал-губернатора позволения ехать в Иркутск на три дня, но получил всемилостивое для меня позволение на военный отпуск, т. е. на 28 дней. Через неделю возвращаюсь обратно, - увы, опять в острог Братский".

Во время "отпуска" декабрист постарался увидеться с некоторыми своими товарищами по несчастью. Так, в письме С.П. Трубецкого к И.И. Пущину от 9 января 1842 г. можно прочесть: "Вы верно знаете, что Муханов был летом у нас..." В то время Трубецкой жил в с. Оёк Иркутской губернии. Там же Муханов встретился с Оболенским ("Это я Вам потому сообщаю, что, может быть, Оболенский не вспомнит Вам этого сказать".)

А в Иркутске он встретился со многими декабристами, с грустной печалью констатировал: "Большая часть из них очень стары, почти все белы и хворы; у всех большой запас аптекарской кухни".

Эта поездка как бы встряхнула Муханова от долгого сна, и он снова жаждет сменить местожительство.

*  *  *

Тем временем родные декабриста неустанно продолжали настойчивые ходатайства о переводе его из Братского острога.

Отлично зная причину просьбы о переселении Муханова в другое место, Бенкендорф всё же сделал заново запрос иркутскому генерал-губернатору, чтоб тот сообщил, "в чём именно заключаются неудобства государственного преступника Муханова в настоящем месте его поселения?"

Надо отдать должное Броневскому, который в ответном письме указал не только причины переселения, но также хорошо отозвался о декабристе: "...Имею честь присовокупить, что Муханов всё время своего поселения вёл себя скромно и решительно ни в чём предосудительном замечен не был, и потому заслуживает внимание к его участи, и что на перевод его из настоящего места жительства в другое я не вижу никаких препятствий..."

Лишь в 1841 г. разрешился вопрос о переводе декабриста в другое место ссылки.

В секретном письме генерал-губернатора Восточной Сибири Руперта от 4 октября 1841 г. Бенкендорфу докладывалось: "По предписанию Вашего сиятельства от 1-го минувшего июня, я требовал от государственного преступника Петра Муханова отзыв: в какое место на юге Восточной Сибири он желал бы быть поселённым. В следствие чего он, Муханов, изъявил желание переселиться из Иркутского округа в Усть-Кудинское селение".

На этом письме была поставлена следующая резолюция: "Всеподданнейший доклад о перемещении Муханова в Усть-Куду был представлен и утверждён 19 ноября 1841 года".

Бенкендорф не замедлил оповестить об этом Наталью Александровну Муханову: "Милостивая государыня. Государь император, по всеподданнейшему моему докладу письма Вашего превосходительства ко мне, в коих Вы изволили просить о переводе находящегося  на поселении Иркутской губернии в Братском остроге сына Вашего Петра Муханова, по расстроенному его здоровью, в южную часть Сибири. Высочайший повелитель соизволил перевести означенного сына Вашего, согласно его желанию..."

Сам Муханов об этом ничего не знает, ибо в письме от 31 декабря 1841 г. им было написано: "Обещали перевести поближе к Иркутску и к добрым людям. Рад буду этому, но как я умерен в своих желаниях, то буду рад, если позволят, хотя временно, отлучиться из моего острога".

О переводе Муханова в другое место первыми узнали друзья-декабристы. "...На днях пришла бумага, - писал Трубецкой Пущину, - что он (Муханов. - В.Г.) совсем переведён в Усть-Куду".

Наконец эта радостная весть дошла и до Братского острога. В письме от 3 марта 1842 г. Муханов сообщал: "Я собираюсь на новое место. Одиннадцатый год пошёл моему пребыванию здесь. Трудно тому, кто не родился здесь, прожить терпеливо, одиноко, со всеми прелестями ссылки и мороза так долго. Я ставлю в милость божию, что я выезжаю с тем состоянием здоровья, в котором нахожусь, и выезжаю в Усть-Куду, а не Бедлам (так в то время называли "сумасшедший дом". - В.Г.) Подъём мой отсюда медлен. Мне дали время для уничтожения моего хозяйства, и, кажется, я уеду с пустыми карманами - что было куплено за деньги, должен бросить".

27 марта он уже извещал: "Возвещаю тебе мой отъезд из Братского острога в Усть-Куду, который имеет последовать через два дня. Я убираюсь отсюда и довольно рад этому".

Муханов торопился и из Братского острога "выехал точно как после пожара Московского".

*  *  *

Хотя декабрист легко расстался с прежним местом ссылки, но во многих последующих письмах, живя уже в Усть-Куде, часто вспоминал о Братском остроге.

"Я так привык к уединению; тюрьмы и Братский острог выучили меня, что ещё часто люблю сидеть один, что ещё редко бываю в нашем большом свете. Со стороны финансовой перемещение это меня совершенно расстроило, доходы мои слишком ограничены для того, чтобы я мог в одном месте бросить домик свой, а в другом строить".

"Что тебе говорить о моих занятиях? Их ещё меньше, чем в Братском остроге, где мечтал я попасть ещё в общество агрономов. Теперь поклонился я этой самолюбивой мечте".

Таковы страницы жизни декабриста Петра Александровича Муханова в Братском остроге. Тюрьмы и ссылка загубили этого человека. В одном из своих писем он горестно сожалел: "...не знаю, что я делал в этот долгий срок. Страшно подумать, как можно человеку, любящему дело, ничего не делать..."

15

Варвара Михайловна Шаховская

Старый Братск горел. Сюда вот-вот должны были дойти волны новорожденного моря, и город землепроходцев и охотников исчезал с лица земли, а рядом уже взмахивал окрепшими палаточными крыльями его восприемник. Старый Братск горел. В кучу свалены были черные заборы, охранявшие старожилов еще бог знает с каких времен от шалавых бродяг, еще крепкие, из вечных лиственничных стволов венцы изб, срубленных первопроходцами, может, и самим атаманом Пендой, а то и воеводой Максимом Перфильевым. И только две вросшие в землю башни, сложенные из той же бронзово-черной лиственницы, не боялись огня: вокруг суетились люди, покряхтывали трактор и автокраны – одну из них перевозили в новый, растущий на Падунском пороге Братск, а другую – в самое Москву, в Коломенский музей деревянного зодчества.

А промеж башен этих стояло небольшое, но очень красивое здание Дома культуры – бывшая церковь, и о ней-то, об этом клубе-церкви, никто не думал: клубы-де настроим новые, каменные, а церковь в новом граде и в новой жизни не нужна. Между тем это был памятник истории, единственный в этих местах дом, помнящий декабристов. У стен его некогда шумела тайга, потом отступала она, отодвигалась, давая место избам, огородам, обнесенным тынами, или, как говорят в Сибири, заплотами, из длинных жердей, и звон колоколов собирал жителей Братска на молитву, и на свадьбу, и на пожар. А где-то здесь, неподалеку – уже и его не найти – стоял домишко ссыльнопоселенца, мирного доброго человека, который в шутку пугал усищами своими рыжими мальцов, человека, который помогал крестьянам в хлебопашестве – голову имел светлую, знал много, и церковь эту строили всем миром под его началом.

...12 июля 1837 года из Братска была отправлена в Москву депеша: ссыльнопоселенец декабрист Myханов писал мужу своей сестры Валентину Михайловичу Шаховскому: «Теперь просьба: ты вместе с братом исполни поскорее – крестьяне хотят строить церковь. Для оной нужны фасад и план. Нельзя ли доставить их от хорошего архитектора на условиях, при сем прилагаемых? Профили сделайте подробнее для нас, глупых, кажется, мне доведется разбирать их».

Здесь, в Братском остроге, Муханову предстоит прожить безвыездно девять лет! За эти годы он не видел никого из сотоварищей своих по Чите и Петровскому Заводу, поэтому, когда впервые оказался в Иркутске, он удивился переменам, произошедшим с ними: если человек стареет рядом с тобой – это замечаешь не с такой болью. «Большая часть из них,– пишет он,– очень стары, почти все белы и хворы, у всех большой запас аптекарской кухни...», а о нем самом сообщает жена декабриста Юшневского Мария Казимировна: «Вчера обрадовал нас П.А. Муханов – ему позволено приехать сюда на время. Он много переменился, поседел, сделался застенчив и говорит по-сибирски «пошто», «чего станешь делать» и пр.».

Охота, которой он порой развлекался, – часто ходить в тайгу не позволяли больные ноги, рыбалка – «Когда хорошая погода, я сижу на берегу реки, покрытой еще льдом, и жду с нетерпением, чтобы она прошла, и тогда я буду сидеть с удой»,– вот и все развлечения. «Встаю я в пять часов утра, ложусь спать в 12 и живу без всякого дела, как будто бы у меня много дела».

Так писал он своему родственнику Шаховскому и все ждал от него чертежей и планов.

Бумаги пришли, друг Пушкина и Рылеева Петр Александрович Mуханов разбирал чертежи, руководил постройкой, вносил усовершенствования в проект. И вот в сороковом году церковь освятили, и первый молебен заказал Муханов за упокой рабы грешной, великомученицы и возлюбленной Варвары…

Но если любимая нежно
Приблизится к брегу несмело
И струям подарит безбрежным
И грусть,
и прелестное тело,–
Окутайте, волны, со страстью
Ту грудь
и тот стан несравненный.–
Там руки в объятия счастья
Сплетал мой порыв
неизменный...

Декабрист князь Александр Барятинский

Она не была женой члена тайного общества, не была невестой. Но она любила, может быть, безотрадней и горше всех.

Ее звали Варвара Шаховская. Княжна, свояченица Александра Николаевича Муравьева, который состоял в Союзе благоденствия, но которого кое-кто из историков называет «первым декабристом» наряду с Владимиром Федосеевичем Раевским. Столь приметная фигура среди российских либералов не могла нравиться Николаю I, и он хоть и не лишил Александра Николаевича дворянского звания, но все же отправил его на службу государеву в Сибирь, сперва в Верхнеудинск, а потом и в Иркутск. Его жена была из рода Шаховских, и когда Муравьевы отправились в путь, Варвара упросила сестру взять ее с собой.

...История их любви человеку нынешнему покажется странной: будучи взаимно связаны высоким и чистым чувством, они не могли объединить судьбы свои, ибо брат Варвары Шаховской был женат на сестре Петра Муханова, и посему их собственный брак церковь считала противоугодным богу. Не будь замешан Муханов в делах тайного общества, в попытке свержения власти – и власть сия и церковь, возможно, поглядели бы на каноны сквозь пальцы, как это бывало нередко, но на сей раз все обстояло иначе.

«Покорно прошу ваше превосходительство,– писал Муханов иркутскому гражданскому губернатору Цейдлеру из Братска,– исходатайствовать у кого следует позволение на вступление мне в брак со девицею княжной Варварой Михайловной Шаховской по обоюдному нашему на то желанию и единогласного согласия ее и моей матери и всех наших родственников».

Варвара Михайловна решила писать не иркутским властям, а непосредственно тем, «у кого следует исходатайствовать позволение». Она призналась, что любит Муханова с детства, что он ей отвечает взаимностью, что, «...вовлеченный в мрачные события 1825 г., Муханов был осужден на 8 лет каторжных работ», и так как она не была соединена с ним узами брака, которые позволили бы ей следовать за ним в Сибирь, то «обещала ему, что, когда он будет ссыльнопоселенцем, я сделаю все, чтобы соединиться с ним, и с этого мгновения, в продолжение семи тяжких лет, эта мысль не переставала быть единственным желанием моего сердца...»

Первое, о чем пожалел Бенкендорф, когда нес письма эти на доклад его величеству,– что эта безумная уже в Сибири, что столь тщательно разработанный мучительный ритуал с уговорами не ехать, подписками об отречениях, умоляющими письмами императору и его любезными «нет», сказанными как «да», уже бессмыслен, ибо она перехитрила Третье отделение, отправившись в Иркутск безо всяких просьб, как любая из тех, кто не состоит под следствием. Второе, о чем жалел он искренне, так это то, что не увидит лица этой фанатички, когда будет читать она написанное им со слов Николая I «соизволение»: «Муханов по правилам греко-российской церкви по причине родства его со княжной Шаховской не может на ней жениться, то и не считаю себя вправе докладывать о сем государю императору» (между тем он доложил; на одном из этих прошений есть пометка: «Доложено государю. Приказано оставить»).

Муханов-весельчак, Муханов-драматург, придумывающий презабавные водевили и комические оперы, сам оказался героем безжалостного фарса, разыгранного столь искусно. Он не знал, что вместе с письмами, полученными от него и от Варвары Шаховской, в тайники Третьего отделения уже поступили доносы, в которых некий господин, желающий выслужиться и добиться своих подлых целей, представил Бенкендорфу Муханова и Шаховскую центральными фигурами нового антиниколаевского заговора, зреющего среди декабристов в Сибири.

Итак, действующие лица.

«При первом допросе, – говорится о Муханове в «Алфавите» Боровкова, – сделал во всем отрицание, но при втором сознался, что принят в Союз благоденствия в 1819 году. С настоящею целию общества не был ознакомлен; на совещаниях нигде не участвовал, и действий его по обществу никаких не видно (подчеркнуто мною.– М.С.), а некоторые утверждали, что по ветрености его он даже и принят не был. После возмущения 14 декабря, будучи в Москве, он говорил некоторым членам, чтобы для избавления арестованных мятежников отправиться в С.-Петербург и покуситься на жизнь императора и что он сам готов убить его величество; но по исследованию обнаружилось, что это были одни дерзкие слова Муханова, а не замысел и что он в словах вообще не воздержан».

Так Муханов оказался в читинском остроге, а потом – в петровской тюрьме.

Александр Николаевич Муравьев был сыном основателя знаменитой Школы колонновожатых, в которой зрели идеи высокой общественной значимости,–не случайно многие выпускники ее стали декабристами или сочувствующими их делу. Александр Николаевич и сам преподавал в школе и был настроен весьма оппозиционно к правительству. Вместе с Пестелем он стал учредителем тайного общества – Союза спасения. Увлечение масонством отдалило его от революционных идей. После ареста он сумел в столь резких тонах осудить заговорщиков, что хотя и подлежал – по схеме, разработанной Верховным уголовным судом,– осуждению на каторжные работы сроком на пять лет, но был направлен в Якутск «без лишения чинов и дворянства».

Незадолго до отъезда, еще не зная своей судьбы, Александр Николаевич писал из крепости жене:

«В моем ужасном положении я часто предаюсь тягостным размышлениям. И одно из самых больших моих огорчений,– что из-за меня страдаешь ты!.. И хотя меня удерживают здесь мои заблуждения, имевшие место в довольно отдаленные времена, это не уменьшает боли моей за тебя, дорогая моя Парашенька! Ах, когда наступит миг, который вернет мне мое счастье!.. Ибо ничто в этом мире не запечатлелось в моем сердце так сильно, как ты, моя возлюбленная!»

...Они поженились восемь лет назад. В сентябре 1818 года была сыграна их скромная свадьба, потом – медовый месяц в деревне, затянувшийся весьма надолго. Это событие в жизни Александра Николаевича стало своеобразным водоразделом: трезвость размышлений сменилась на увлечение религией. Создатель тайного общества, он охладел к нему или, как представлялось близким друзьям, затаился – первый декабрист первым же и покинул заговорщиков. Его сотоварищи склонны были все эти перемены отнести за счет влияния его жены – Прасковьи Михайловны Шаховской. «Жена его, бывши невестой, – писал И.Д. Якушкин, – пела с ним Марсельезу, но потом в несколько месяцев сумела мужа своего, отчаянного либерала, обратить в отчаянного мистика, вследствие чего он отказался от Тайного общества».

Но вот, несмотря на все, он осужден. И местом поселения ему назначен Якутск. И здесь не обошлось без всяческих запретов, утеснений, унижений, страшная царская месть была еще и мелочной. В казенной бумаге, сопровождающей декабриста, которому, в отличие от всех других, сохранено дворянство, было написано: «...отправить с фельдегерем, наблюдая, чтобы он ехал в телеге, а не в своем экипаже; буде жена его пожелает с ним ехать вместе, то ей в этом отказать, дозволив ей отправиться за ним вслед». Такое впечатление, что правительство решило наказать не столько Александра Николаевича Муравьева, сколько его супругу. Ту же лошадь впрягают не в экипаж, а в телегу, – и власть торжествует.

Прежде чем он отправится в путь неизведанный, Прасковья Михайловна, Варвара, сестра Муханова Лиза встречают Александра Николаевича неподалеку от Петербурга на станции Пелла, жена и свояченица сообщают ему, что скоро и они отправятся следом за ним. Вечером Елизавета Александровна записывает в своем дневнике: «Его каземат был тесен и во все время заключения он был совершенно одинок; если же к нему и приходили офицеры из крепости, то вовсе не для того, чтобы его утешить, поддержать, но чтобы передать ему лживые сплетни. Даже священник, их духовник, был агентом государя, шпионом, который испортил жизнь многим доверившимся ему, в том числе и моему брату».

И чуть выше:

«От него осталось только четверть того, что он был раньше; черты лица его хранят следы глубокой скорби...».

Прасковья Михайловна не стала медлить. Она выехала почти тотчас же за мужем, в ее кибитке было тесновато, ибо изгнание самопожертвованно решили разделить ее сестры Варвара и Екатерина. Была и четвертая участница этой женской экспедиции в ссылку – четырехлетняя дочь Муравьевых – Сонюшка.

Варвару, как мы знаем, вела еще и надежда на соединение с любимым. Она знала, что Петра Муханова еще в Сибири нет, но была убеждена, что и его не минует чаша сия.

Александр Николаевич все оттягивал всякими способами время отъезда из Иркутска, он надеялся, что хоть здесь поймут нелепость его разделения с семьей. К тому же чувствовал он себя после тюрьмы и длинной дороги разбитым, словно телега на бесконечных верстах вытряхнула из него и силы, и бодрость, и умение переносить тяготы, остатки его прочного солдатского духа. Иркутский гражданский губернатор Цейдлер был немилосерден, единственную уступку сделал он – едва прибыла сюда «дамская экспедиция», разрешил добираться до Якутска всем вместе. И на том спасибо!

И вот двинулись. Набожная Прасковья Михайловна попросила остановиться у Знаменского монастыря, последнего городского храма на выезде из Иркутска. Шла служба, женщины, перекрестясь, купили и поставили пред пресветлым образом Богородицы тонкие восковые свечи, Александр Николаевич, склонив голову, истово и взволнованно вторил песнопению, Сонюшка заплакала – что почувствовало дитя? чего испугалось?

Вернулись к своему небольшенькому обозу, расселись. И Александр Николаевич, тронув возницу за плечо, сказал:

– С богом!

Лошади неторопливым шагом пошли по улочке, прижатой к Ангаре, двинулись в гору, на Якутский тракт.

За полосой пригородного леса лежала бурятская степь, паслись вольные табуны и желто-серыми облаками неторопливо двигались отары; дорога исходила пылью, сухая бездождливая осень уже обволокла травы яркой желтизной. Потом опять тракт обступила тайга, справа тянулась какая-то река, слева вздыбились горы. Уже пошли приленские деревеньки, глухие, небольшенькие, уже и говор людской переменился, как вдруг изгнанников догнал торопливый всадник. Он вручил Александру Николаевичу пакет: указ его величества переменить государственному преступнику Муравьеву место поселения Якутск на уездный город Верхнеудинск.

Посланец властей развернулся, пришпорил коня и умчался к Иркутску. Чуть помедлив, Александр Николаевич сообщил жене и свояченицам о перемене судьбы и тоже развернул свой караван в обратную сторону.

Казалось, неделя всего-то прошла, а все переменилось: осень заматерела, нагнала тучи, выстудила лес, по Байкалу заходили ветреные бури, отрезав дорогу на восток. Несколько дней назад Муравьев настойчиво просил у Цейдлера разрешения задержаться в Иркутске, дабы передохнуть и набраться сил, но Иван Богданович перепугался царского гнева. «Теперь,– думал Муравьев,– сама судьба распорядилась: пока подлинная стужа, которая нагрянет, по сведениям иркутян, нескоро, не скует великое озеро-море, о том, чтобы перебраться через Байкал, и мыслить нечего». По зрелому размышлению, поздним вечером 4 декабря 1826 года он пишет императору:

«Государь всемилостивейший!

Если бывает случай, когда подданный не в силах удержать глубоких чувств сердца перед государем своим, – то случай сей ныне мне предстал! Всемилостивейший государь! По первоначальному приговору Верховного уголовного суда я к смертной казни был приговорен; милосердие Ваше мне даровало жизнь! Бесчестие и работы после этого были назначены мне в удел; но Вы, августейший государь, и от ужасного сего бедствия меня спасли! Наконец, помилосердствовав о мне, Вы, о государь, отеческим оком воззрели на страждущего, вместо дальней ссылки моей всемилостивейше соизволили назначить место ближайшее и лучшее, и в другой раз продлили нить жизни моей! В обширной империи Вашей не находится подданного, который бы ощутил столько благодеяний от руки Вашего величества. Как и где найду выражения, соответствующие глубочайшей моей благодарности? Жизнь и честь, мне сохраненные, жизнь, и без сего от рождения посвященная на службу государя, теперь уже недостаточная жертва!».

И так далее, и так далее.

Если бы это письмо оказалось вдруг единственным в архиве декабриста, его и можно было бы воспринять как выражение искренней благодарности человека, которому даровано и в самом деле серьезное облегчение судьбы. Но словами откровенной лести в адрес Николая I и его правления полны и письма, где, казалось бы, ничего подобного не нужно. Но рассказывая о сибирском житье-бытье своем и семьи своей родным и близким, Александр Николаевич упорно доказывает им недоказуемое, одновременно высказывает сожаление о том, что у него нет возможности еще более плодотворно служить государю, делится своими мечтами, и вовсе не только для того, чтобы натолкнуть родственников обратиться с той или иной просьбой в Зимний дворец. Постыдное дело – перлюстрацию писем, чтение интимных посланий россиян друг другу и Третьим отделением и самим государем, декабрист решил поставить себе на службу.

Мы уже знаем, что эту возможность использовал несколько позже Михаил Лунин, в письмах к сестре он резко критиковал государственный строй, называл правление Николая бездарным и доказывал, на свой жесткий манер, это. Муравьев же, зная, что все его письма внимательно читаются в Петербурге, прежде чем попадут они в руки адресатов, решил «внушать» издалека желания свои правителю: если бы он и далее писал лично государю, обременял его просьбами, он выглядел бы обычным униженным просителем, а так его лесть и его просьбы выглядели как бы подслушанными, как бы случайно открытыми, а посему искренними...

В январе 1828 года в письме к брату Николаю он кратко, но довольно подробно описывает свой арест, приговор, и тут же замечает: «Щедротами единого августейшего благодетеля моего, государя императора, избавлен от бесчестия и, могу сказать, от жесточайших бед, ибо подумай, друг мой, что бы сделалось с моею женою, если бы приговор суда не был так милосердно смягчен!..»

И далее:

«...любезная жена моя теперь со мною и услаждает своим присутствием мое изгнание. Дочь моя София тоже со мною. Наконец, 22 ноября прошлого, 1827, года родила мне еще дочь, названную в честь превосходной матери своей Прасковьею. А 30 ноября того же года я получил новый знак всемилостивейшего ко мне снисхождения, а именно: позволение вступить в гражданскую службу в Восточной Сибири, не выезжая из оной. Итак, я теперь буду или коллежский советник, или статский советник в Сибири. Все сие зависит от единого государя, равно как и место, которое мне дано будет. Решение, думаю, последует не прежде конца февраля или начала марта».

Так постепенно его дипломатическая игра вела к добрым переменам.

Жилось Муравьевым в Верхнеудинске нелегко. К постоянным нехваткам и откровенной бедности, ибо путешествие в Сибирь потребовало больших средств и Александр Николаевич влез в долги, прибавлялось и опасливое отношение местного начальства к семье, и откровенное недоброжелательство чиновников, и отсутствие, особенно в начале пребывания в этом уездном городе, круга знакомых. Зато дом Муравьевых был открыт для нежданных гостей – партия за партией через Верхнеудинск следовали казенные возки с декабристами, и многие находили приют и тепло в этой семье. Тут главная забота ложилась на плечи Варвары Шаховской, – так было безопасней для Александра Николаевича, ибо доносчиков на Руси всегда было достаточно. Кроме того, Варвара стремилась повидать всех, чтобы не пропустить тройку, везущую на каторгу Петра Муханова. Так вершился подвиг ее любви.

«Как я счастлива, дорогая княжна, милый ангел мой Варенька, что имею возможность выразить вам свою признательность за вашу заботу о всех нас,– писала Мария Николаевна Волконская из Читы в письме, отправленном тайно от государевой почты, – ваша настойчивость в исполнении наших малейших пожеланий давно уже вызывает мое восхищение. Поверьте, милая княжна, если я не выражаю свои чувства привязанности и преданности вам в письмах, которые просматриваются властями, то просто из-за собственного эгоизма. Если там догадаются об одной из наших частных связей, мы, узники, лишились бы утешения, а вы сами, посвятившая всю себя облегчению страданий всех тех, кто погибает от враждебного отношения, что испытали бы вы сами? Ваша миссия утешительницы слишком важна для нас, чтобы я ею злоупотребляла. Что касается тайных путей, то нас о них никогда не предупреждают. А этот я знаю только благодаря милому Муханову...

Как я благодарна милому Петру за то, что он указал мне способ вам писать, дорогой и милый друг. Я не могу называть вас иначе, продолжая обращаться к вам как к княжне. Вы своими действиями доказываете мне, что вы сестра не только Муханову, но и всем нам...

Я прощаюсь с вами, милая моя Варенька, прошу вас обнять ваших сестер со всей нежностью от моего имени. Мое почтение и дружеский привет вашему зятю».

Это письмо получено было уже в Иркутске. 19 апреля 1828 года Александр Николаевич был назначен городничим в столицу Восточной Сибири. Полковнику генерального штаба эта полицейская должность была не по душе. Человек честный и справедливый, он пытается бороться со взяточничеством и поборами, приводит в порядок город, его стараниями насажен на берегу Ангары перед Белым домом парк, и до сего дня радующий иркутян. «Признаюсь, – пишет он своему другу С.С. Ланскому, – что нет для гордости лучшего исправления, нет против нее сильнейшего лекарства, как быть городничим в Иркутске». В 1831 году Муравьев уже был председателем Иркутского губернского правления. Кто знает, куда бы двинула его дальше судьба, если бы не история с тайной перепиской, на которую намекала в своем письме княгиня Волконская.

Муравьев был обеспокоен тем, что он теперь официально не является государственным преступником, письма его все же вскрываются. На жалобы Муравьева глава почтового ведомства князь Голицын отвечал, что у сибирского городничего нет причин жаловаться: уж, дескать, ежели бы письма его и в самом деле вскрывались, то не приходили бы грубо залепленными, а печати налагались бы «столь искусно, что сего никак заметить невозможно».

Между тем Бенкендорф настоятельно требовал от Голицына именно вскрывать всю почту Муравьева, ибо «обнаружились обстоятельства, заслуживающие особого внимания правительства, и продолжение наблюдения за оною может послужить к новым и ближайшим открытиям по сим обстоятельствам». Вскоре Бенкендорф получил от иркутского агента подтверждение небезосновательности своих подозрений.

А. X. Бенкендорф – А. Н. Муравьеву:

«Получив... письма супруги и невестки вашей, писанные к государственному преступнику и отправленные ими тайным образом в ящике с семенами, имевшем двойное дно, я не излишним считаю препроводить оные при сем в подлиннике к вам.

Милостивый государь, обстоятельство сие должно служить вам убеждением, сколь необходимо вам иметь бдительное наблюдение и в самом доме вашем. Письма сии, конечно, не заключают в себе ничего преступного, но случай ведет к заключению о расположении и возможности вести скрытно от правительства переписку с государственными преступниками; и когда уже таковая переписка проистекает из среды семейства и из самого дома начальника губернии, то какую же уверенность можно иметь, что подобные скрытые переписки не ведутся с другими государственными преступниками, в управляемой вами губернии поселенными».

Александр Николаевич прочитал письмо шефа жандармов вслух, за вечерним чаем, пожурил жену и Варвару и стал искать шпиона, без коего тут не обошлось.

С некоторых пор в Иркутске появился странный ссыльный – разжалованный в рядовые Роман Медокс, сын директора императорского Большого театра в Москве. Рассказывали, что в 1812 году он, под влиянием вспышки патриотизма, направился на Кавказ, набрал войско из горских племен для борьбы с Бонапартом, и решил вести войско это на врага, но его не поняли, не увидели в нем нового Минина – Пожарского и Жанну д'Арк (его собственные определения), арестовали, посадили в Шлиссельбургскую крепость, где пробыл он со времен войны с Наполеоном до восстания на Сенатской – без малого четырнадцать лет. В крепости он познакомился с декабристами. Они сочувствовали молодому человеку, пострадавшему лишь за свою излишнюю экзальтацию.

И вот Медокс появился в Иркутске, сосланный в сей град на Ангаре императорским указом. Молодой, образованный, – он читал латинских авторов no-латыни, греческих по-гречески, владел французским, немецким и аглицким, – Медокс, чтобы прокормиться в чужом городе, стал давать уроки. Из сочувствия его пригласили в учителя французского языка к юной дочери Александра Николаевича Муравьева. Здесь увидел он и «страстно полюбил» Варвару Шаховскую. Он вздыхал, намекал ей на свое чувство, ревновал ее к Муханову, портрет которого висел в спальне у Шаховской. Он начал писать любовные стихи, вел дневник, страницы которого как бы невзначай «забывал» там, где могла увидеть их Варвара Михайловна. Стиль его записей был столь возвышен, что ему могли бы позавидовать герои Карамзина.

«8 марта. Какой счастливейший, пресладчайший вечер!

Ничье, ничье перо не в силах выразить моего восхищения. Целых 4 часа, от 7-ми до 11-ти, почти беспрерывно смотрел на Вареньку, говорил с Варенькой. Я вне себя; слезы радости на глазах. Благодарю тебя, мой милый, мой прекрасный друг. Я когда-нибудь отважусь упасть к твоим ногам и расцеловать их. Какая непостижимая сила в твоих взорах! Отчего встреча с ними столь чудесно счастьетворна?.. Нет, не буду изъяснять: здесь, на земле, нет слов для райских радостей. Что-то влечет помолиться богу, богу небесному, и Вареньке, богу земному».

Вернувшись домой и помолясь богу, Роман Медокс принимался за другую работу, и сентиментальные вздохи сменяла жесткая проза: «Главная комиссионерка, пользующаяся совершенным доверием находящихся в Петровском Заводе, есть княжна Варвара Шаховская, и так как я пользуюсь тоже доверенностью преступников и нахожусь с Шаховской в тесной связи, по сим причинам я совершенно знаю всю переписку и употребляемые средства к отправлению оной...»

Так кто же такой в действительности Роман Медокс?

В ранней юности он был изгнан из дома за безнравственность. Вступив в службу, обворовал командира своего полка, на эти деньги приобрел форму штабного офицера, подделал рекомендательные письма и отправился на Кавказ набирать ополчение из горцев против Наполеона, получив для этого большую сумму у высоких военных чинов на Кавказе. Он был разоблачен и, протомившись четырнадцать лет в Шлиссельбургской крепости как уголовный преступник, написал письмо императору и предложил свои услуги Третьему отделению.

Да, он и в самом деле положил свою руку на канал переписки, который шел через дом Муравьевых, и он не ошибался, что Варвара Шаховская играет большую роль в этом деле. И лишь одного не понял Медокс: что и Муравьевым, и Шаховской он раскрыт уже как бенкендорфовский шпион, что отныне уже не будет с ним никто откровенен, а его притязания на роль влюбленного, которые воспринимались еще недавно как забавное ухаживание, вызывают у Варвары Шаховской гадливость.

Вот их разговор, записанный Медоксом в своем дневнике. Уже из него видно, что Варвара старается скрыть от шпиона свои подлинные чувства к Муханову:

«8 сентября. Возвратясь домой, Варенька говорила со мною наедине ровно полтора часа, которые вне разряда моих блаженств. На вопрос: «может ли случиться, что она выйдет за Муханова?» - она отвечала:

– Если это будет полезно ему, а я не буду занята другим, не буду иметь случая составить счастие другого, то почему не пожертвовать собою?

– Ваша матушка может позволить подобный брак, следуя вашим желаниям; но, верно, ей будет ужасно больно, так же как и вашим сестрицам, всем родным, всем знакомым?

– Вы думаете за меня? К чему вы это говорите? Откуда взяли, что я хочу выйти за него?.. Повторяю, что если не будет случая составить счастие другого и т. п.

– Но, может быть, и при возможности составить счастье другого предпочтете его?»

Между тем прошли семь лет, определенные судом, семь лет терпения и надежд, семь лет ожидания... Муханов поселился в Братске – глухом, затерянном среди тайги селении.

«Деревня эта,– писал Муханов матери,– навела на меня такое уныние, какого ни одна тюрьма еще не наводила. Все девять тюрем, в которых я жил, были лучше этого поселения. Мне еще несовершенно известно – состою ли я на обыкновенных правах поселенца, или есть какие-нибудь исключительные? Желаю от души, чтобы их не было: до сих пор не было ни одного в нашу пользу...»

И через несколько дней: «По несчастию, любезная матушка, пишу вам из места, которое мрачно, худо, бедно и гнусно, и если письмо мое покажется слишком грустным, то вы сами увидите причину оному. Я приехал сюда вчера (27 января 1833 года.– М.С.), не болен, но хвор. Я сильно простудился: дорогой у меня сделалась лихорадка и нарыв в горле. Теперь мне лучше, кроме ног моих, которые продолжают страдать. Но в месте, в котором я нахожусь, и ноги не весьма нужны.

Деревня маленькая, на берегу Ангары, вокруг лес дремучий, непроходимый, не видно ни пашни, ни луга, пустыня дикая, ненаселенная, место самое отвратительное. И генерал-губернатор сказал мне, что я поселен в самом худшем месте, сказал совершенную правду, ибо хуже Братского места я никогда не видел, несмотря на то что проехал Россию по обоим ее диаметрам.

Но отчего я поселен так худо и что руководствовало при избрании и назначении мне сего места, я определить не смею. Я знаю только, что милость государя, пройдя только через одну инстанцию, дошла до меня не вполне. А в доказательство того, как это место худо, то в этой половине Братской волости, в которой я живу, перестали селить других преступников».

В конце января в Братске морозы особенно жгучи: стужа под пятьдесят, да ветер, резкий, идущий от реки, да порой еще и туманный морок – он прилипает к лицу, забирается в уши, в носу мгновенно возникают ледяные пробки – дышать нечем, да ангина, которую прихватил в дороге, да ревматические боли в ногах. И лето пришло без облегчения: в середине июня вывелась на быстрой ангарской воде мошка, тучами налетела, ни жить, ни дышать невозможно.

И все же одна радость грела сердце, заставляла работать, обживать какой ни на есть домишко, пашню исполу с аборигеном завести: надежда на то, что можно будет соединиться с Варварой. Да и она с нетерпением ждала решения, и, не видя причины для отказа, Шаховская пишет Елизавете, сестре Муханова: «Ни Сибирь, ни уголок земли, отъединенный от всех, нисколько не страшит нас. Я наконец стану хозяйкой своего времени и своего места. Я не сравню этой глухой деревушки ни с какими городами, полными сплетен, мишенью которых становится каждый свежий человек. Это уединение только будет способствовать моему сближению с Петром, отвыкшим от общества, наши средства слишком ничтожны для жизни в городе. Я хочу надеяться, что наша взаимная твердость получит в один прекрасный день вознаграждение...»

Увы, этого вознаграждения судьба ей не дала.

Тайком, обманув Медокса и полицейские власти, Варвара Шаховская едет в Братск, чтобы обнять любимого. Нельзя никому довериться, никого взять с собой для защиты на глухих таежных дорогах. Но там, впереди, огонек его окна, а позади семь лет разлуки!

И пока едет она к Падунскому порогу, в Петербург летит очередной донос.

Источник сношений с государственными преступниками»:

«Петр Муханов, бывший адъютант генерала Раевского, был женихом и, кажется, любовником княжны Варвары Шаховской, наделенной всеми дарами природы, кроме красоты. (А в «дневнике», написанном специально для нее, – «кроме сей божественной женщины, мне ничего не нужно». – М.С.) Ей давно уже 30 лет. В Сибирь она приехала со своею сестрою Прасковьею Муравьевой, имев решительное намерение выйти за Муханова; но ее мать, ненавидя сей брак одинаково со всеми родными и желая отнять у дочери надежду быть Мухановою, позволила сыну своему, князю Валентину Шаховскому, жениться на родной сестре Муханова, вопреки прежнему намерению. (А в письмах Шаховской и Муханова к Бенкендорфу: «с полного согласия наших матерей». – М.С) Меж тем княжна Варвара, живучи целый год с семейством А.Н. Муравьева в Верхнеудинске, вела тайную переписку в читинском остроге с Мухановым, который к своим письмам всегда прилагал чужие для пересылки в Россию. Вероятно, без сего средства он не мог бы подкупать, ибо почти вовсе без состояния. (Медокс меряет Муханова на свой аршин. – М.С.) Вот истинный корень всех тайных сношений с государственными преступниками».

Дабы нарушить цепочку тайной переписки, идущую через дом Муравьева, его переводят в Тобольск, затем в Вятку и вдруг отправляют на юг – в Симферополь. Вместе с ними вынуждена покинуть Сибирь и Шаховская. Летят в Братск ее письма, и гаснут, как последние искры, надежды: темно в душе, темно в стране, темно в мире. И чем дальше от Братска она, тем слабее ее тело, ибо оно становится лишь бренной оболочкой, если дух наш слаб.

Ее не стало 24 сентября 1836 года.

Не жена. Не невеста. Прекрасная и высокая женщина, совершившая подвиг во славу любви.

М. Сергеев

16

Е.Н. Туманик

Княжна Варвара Шаховская: её поездка в Сибирь и декабрист Пётр Муханов

История поездки в Сибирь княжны Варвары Михайловны Шаховской, ее трагической любви и несостоявшегося брака с декабристом Петром Александровичем Мухановым давно уже стала важнейшим эпизодом летописи декабристской ссылки. Согласно общепринятой версии, В.М. Шаховская и П.А. Муханов любили друг друга, но по церковным правилам обвенчаться им мешало то, что они состояли в близком родстве – брат Варвары кн. Валентин Шаховской был мужем сестры Петра. Ссылка Муханова в Сибирь дала влюбленным дополнительный шанс; полагая, что там их брак может быть позволен, Варвара самоотверженно отправилась вслед за изгнанником, получив позже нарицательное имя «невесты декабриста». Но была ли она действительно этой «невестой» с самого начала своей поездки?

На самом деле все обстояло гораздо сложнее, и вопрос не только в официальной позиции властей, так и не разрешивших венчание даже в ссылке. Главная проблема заключалась в истинных взаимоотношениях Муханова и Шаховской, но не приходится сомневаться в трагизме, сопровождавшем всю эту историю, закончившуюся сильнейшей драмой и дополнительным потрясением для ее героев, а также в самоотверженности Варвары, превратившей свой поступок во имя любви в настоящее общественное служение. В историографической традиции ситуация выглядит так, как мы изложили ее выше.

Наибольшее влияние на формирование современной «классической версии» любви и трагедии В. Шаховской и П. Муханова оказала художественная биография «Повесть о декабристе Петре Муханове», написанная Т. Медведковой и В. Муравьевым, а также очерк М.Д. Сергеева «Варвара Михайловна Шаховская», созданные на документальной основе. Этот же взгляд прочно закрепился в научной литературе со времен А.А. Сиверса и С.Я. Штрайха; например, в статье Г.В. Чагина и В.А. Федорова, предваряющей издание сочинений и писем П. Муханова, вышедшее в серии «Полярная звезда», сказано: «<...> Муханов пережил и глубокую личную трагедию. Уже давно он был <...> влюблен <...>. Чувство Муханова не осталось без ответа. Когда Варвара Шаховская узнала об аресте любимого человека, она твердо решила не оставить его в беде. <...> Под предлогом “приискать кормилицу” для детей своей сестры Полины, бывшей замужем за декабристом А.Н. Муравьевым, она отправилась с их семьей в Сибирь, чтобы быть поближе к Муханову. <...> Муханов надеялся, что <...>, выходя на поселение, “возьмет позволение от губернатора” на вступление в брак с Варварой Шаховской <...>».

Последнее справедливо, но вот только это решение созрело у П.А. Муханова далеко не в 1826 г. и даже не два-три года спустя, а несколько позднее. Можно с достаточной долей уверенности утверждать, что, отправляясь в Сибирь, он не имел планов женитьбы на кн. Варваре, что же касается его любви к ней, то и здесь все достаточно неоднозначно и ничего нельзя утверждать наверняка. Попытаемся представить несколько иную версию событий.   Мы знаем одно – практически сразу же после оглашения приговора Варвара без раздумий едет в Сибирь вместе с семейством своей сестры Прасковьи (Полины) Михайловны Муравьевой. Это происходит поздним вечером 26 июля 1826 г. Кроме Варвары с ними следует еще княжна Екатерина – старшая из незамужних сестер Шаховских, но она «делегирована» семьей, чтобы поддержать Полину, здоровье которой было в неважном состоянии (она болела чахоткой), помочь ей в воспитании дочери и просто разделить с ней тяготы ссылки, чтобы разлука с домом не была такой чувствительной.

Почему с Муравьевыми поехала Варвара – было для всех непонятно и с самого начала вызвало недоумение в обществе. В.М. Шаховская приехала в Петербург вместе с матерью кн. Е.С. Шаховской 4 июля 1826 г., поводом к поездке, согласно дневнику молодой княгини Елизаветы Александровны Шаховской, стала «болезнь тетки Пушкиной», кроме того, конечно же, «мама была очень рада приехать сюда, чтобы побыть вместе с Полиной». Уже тогда не подлежало обсуждению, что, какова бы ни была участь А.Н. Муравьева, его жена всюду последует за ним. Она выехала в столицу из Москвы еще 13 января, через два дня после ареста мужа, ее сопровождали сестры Екатерина и Елизавета (Лили). Как видим, даже само прибытие Варвары в Петербург выглядело достаточно случайным.

Провожать трех сестер и маленькую Софью Муравьеву до первой станции прибыло все многочисленное семейство Шаховских в сопровождении ближайших родственников и друзей. Вот как описывает отправление своячениц в Сибирь княгиня Елизавета Шаховская, сестра Петра Муханова: «26-го в 9 часов вечера мы узнали, что они готовы к отъезду <...>. В 10 часов мы приехали в церковь Всех Скорбящих. Было как-то торжественно и необыкновенно <...>. Было поздно, нас было много <...>.  После службы спросили Бабет, куда она едет, и у нее не хватило решимости сказать, что они уезжают в Якутск». Из этого краткого, но исчерпывающего свидетельства можно заключить, что отъезд Варвары вместе с Полиной удивил многих и даже вызвал прямые расспросы, не совсем уместные, вызвавшие у нее смущение и неловкость до такой степени, что она даже не смогла на них ответить… Неопределенность и двусмысленность заключались в поездке кн. Варвары в Сибирь вместе с семейством А.Н. Муравьева с самого начала.

И.Д. Якушкин в своих записках сообщает о своей встрече с В.М. Шаховской в с. Тарбагатай по пути следования в Читинский острог в начале декабря 1827 г. и деликатно отмечает: «Она приехала как будто для того, чтобы приискать кормилицу для сестры своей, и надеялась встретить тут Муханова, с которым она была в родстве и очень знакома». Но И.Д. Якушкин писал свои записки спустя много лет и мог перенести на бумагу свои более поздние впечатления и полученную информацию, но даже и в этом случае он высказался достаточно осторожно. Решение следовать в Сибирь созрело у Варвары Шаховской, вероятно, достаточно быстро, и огромную роль для этого судьбоносного шага сыграли, конечно же, ее личные встречи с Петром Мухановым, состоявшиеся 17 и 26 июля 1826 г. в Петропавловской крепости. (Если учесть, что вторая из них произошла в самый день ее отъезда в Сибирь, то ясно, что уже к тому моменту В.М. Шаховская приняла окончательное решение.)

О первом свидании с П.А. Мухановым Е.А. Шаховская сообщает кратко: «В субботу 17-го утром мой муж, Варвара, Лили и я видели бедного брата в доме коменданта. Это была сцена, которую никто не сумел бы описать <...>. Чувствую, что отныне счастье мое омрачено навеки». Позже она отметит, что «немного <...> боялась, что Пьеру будет больно видеть <...> сестер, потому что <...> знала, как он их любит, и всегда подозревала его в чувстве более нежном, чем простая дружба». Спустя три дня после второго свидания, когда Варвара Шаховская уже ехала вместе с Муравьевыми в ссылку, Е.А. Шаховская записала в своем дневнике: «Мы приехали вместе с сестрами. Мне всегда казалось, что Пьер любит Лили, но в это мгновение, когда его душа была переполнена чувством и он не мог его скрыть, я ясно увидала, что сердце его целиком принадлежит Бабет <...>. И она, обыкновенно очень скрытная, теперь была такой, какова она и есть на самом деле, – мне стало ясно, что она любит Пьера».

Относительно Варвары Е.А. Шаховская не ошиблась, но трудно сказать, насколько она была права в вынесении вердикта относительно своего брата – находясь, видимо, в надломленном психологическом состоянии, несчастный узник просто был очень сильно тронут, увидев самых близких людей и редчайший раз за долгие дни заключения почувствовав доброе, человеческое отношение к себе и подлинные родственные чувства. Если княгиня Елизавета догадалась, что Варвара любит ее брата, то вряд ли он сам понял, какого рода было это чувство по отношению к нему. Также сложно предположить, что сама Варвара вынесла из этой встречи уверенность во взаимности. Мы не можем утверждать, что она полагала, что П. Муханов, несомненно, любит ее, скорее, как раз наоборот – она уверена не была. Но, по крайней мере, во имя своей тайной любви она решилась на подвиг самопожертвования – добровольно следовать за П.А. Мухановым в Сибирь и постараться стать для него опорой в несчастии.

И наконец, обратим внимание на важнейшее обстоятельство – из свидетельства молодой княгини Шаховской мы ясно видим, что рядом с Варварой и Петром стояло третье лицо, а именно Лили – Елизавета Михайловна Шаховская, младшая сестра Варвары. В нежной привязанности П. Муханова именно к ней сомневаться не приходится, лучшим доказательством чего служат письма самого декабриста из Сибири начального периода его ссылки. Лили тоже была на этой встрече в крепости, как и на первой, но, вероятно, ее душа не раскрылась навстречу узнику так, как душа Варвары. Е.А. Шаховская в своем дневнике упоминает о второй княжне лишь вскользь. Увидев искреннее чувство Варвары, Муханов был более расположен, в свою очередь, в эмоциональном выражении именно к ней, а не к Лили, видимо никак не проявившей себя. Мог ли он так поступить из тех побуждений, чтобы вызвать ревность в Лили или желая скрыть свое истинное отношение именно к ней, сказать трудно.

Мы можем утверждать лишь одно – после второго свидания В.М. Шаховская открыла свое сердце, но только одному человеку – сестре П. Муханова кн. Шаховской, которая, уже с опорой на раскрывшуюся тайну, стала переносить свое видение ситуации на действительные события, тем более что писала дневник не по горячим следам, а материя была слишком тонкая. Возможно, что и Варвара ей нравилась больше, чем независимая Лили. Позже Е.А. Шаховская поделилась тайной с мужем, с которым всегда была предельно откровенна. На свидании 26 июля вдвоем они помогли Варваре передать Муханову ее «портрет, чрезвычайно удачный», уверенные в том, что он любит именно ее, а Валентин Шаховской писал брату жены, опасаясь из-за раскрытого секрета за судьбу своей многолетней дружбы с ним: «Неужели ты думаешь, что привязанность к В[арваре] может переменить наши сношения с тобою, мы ли не постигнем сердечных чувств; ежели глупые предрассудки людей могут положить преграду для их счастия, то сия преграда не может существовать для сердца, которое не может быть связано воображаемыми узами».

Для Варвары, вечером 26 июля уезжавшей в Сибирь, передача портрета имела символическое значение – она оставляла его П. Муханову как залог своего постоянства, знак того, что она всегда будет рядом и не оставит его в горе, для нее самой это был и тайный обет любви. Но мог ли Муханов понять и оценить этот символический поступок в полной мере, до самой его глубины? В тот момент, думается, нет. Наиболее вероятно, что он увидел в этом только любовь и самопожертвование Варвары как сестры. В общем, судя по всему, версия об обоюдной любви В. Шаховской и П. Муханова еще до отправления в Сибирь исходит от кн. Елизаветы Шаховской, которая, узнав тайну Варвары и основываясь на личных визуальных и эмоциональных впечатлениях в самый, пожалуй, трагический момент своей жизни, непременно решила, что и Петр обязательно должен отвечать на чувство взаимностью и что она вполне проникла в сокровенные уголки и его сердца. Эта версия вполне раскрыта на страницах дневника Е.А. Шаховской, но, как представляется, здесь явно выдано желаемое за действительное.

Говоря о переданном портрете Варвары, она пишет о своих предположениях относительно брата: «Быть может, он заставит страдать его, быть может, глядя на него, он подумает, что, “если бы Лиза не вышла замуж за Валентина, я мог бы быть мужем Бабет”. Но Боже! <...> И только тогда, когда я думаю, что все совершается по Твоей воле, я могу примириться с мыслью, что мое замужество было преградой для счастья моего брата». Перед самым расставанием с Варварой княгиня Елизавета даже попыталась объясниться с ней, чувствуя свою мнимую вину и очень горячо переживая ее: «Накануне отъезда Бабет уверила меня, что и она поэтому же может любить меня и не видеть во мне человека, ставшего на пути к ее счастью».

Обратим внимание также на обстоятельства и время, когда мог происходить этот разговор, – судя по всему, либо днем 26 июля, сразу после возвращения из крепости от Муханова и за несколько часов до отъезда Варвары в Сибирь из Петербурга, либо уже ночью, 27 июля, на станции Пелла, куда все близкие приехали провожать семейство А.Н. Муравьева и следующих с ними княжон. Но, в любом случае, эта незыблемая уверенность Е.А. Шаховской в своей трактовке сложнейших личных взаимоотношений могла придать дополнительные силы Варваре и укрепить ее на том пути, на который она ступала. Тайна, сопутствовавшая поездке В.М. Шаховской в Сибирь, была скрыта практически от всех, кроме Елизаветы и Валентина Шаховских, пожалуй, и от ее любимой сестры Полины; по крайней мере, приходится сомневаться, что П.М. Муравьева знала обо всем с самого начала, и это дополнительный повод еще раз удивиться силе характера и благородству Варвары, твердо хранившей свои чувства в секрете даже от самых близких.

В пользу этого говорит письмо П.М. Муравьевой от 10 мая 1828 г., в котором содержатся два переписанных послания Петра Муханова к сестре Е.А. Шаховской от 11 февраля и 23 марта 1827 г. В последнем из них П.А. Муханов пишет: «Мне ничего не говорят также о Вашей семье, тогда как желание знать все, что ее касается, всегда живет в моем сердце, всегда необходимо, особенно то, что имеет отношение к доброй, чудной княжне Лили; я беспрестанно вспоминаю ее слова – могло бы быть и хуже. Как часто я о ней думаю; и с каким сожалением, что трудно выразить. <...> И я Вас умоляю засвидетельствовать <...> нежные выражения моей привязанности княжне Lili».

Искренняя и чувствительная Прасковья Михайловна сообщает все это с совершенно чистым сердцем – нет сомнения, если бы она могла предположить, какую боль причиняют эти строки находившейся рядом с ней сестре Варваре, она повела бы себя иначе. Из этого письма следует одно – П.М. Муравьева знала, что П. Муханов любит княжну Елизавету, и стремилась всячески поддержать эту связь (вспомним, что и Е.А. Шаховская до второго свидания с братом 26 июля 1826 г. была уверена, «что Пьер любит Лили»). С какой целью? Не было ли в планах семейства Шаховских связать узами брака Петра и Елизавету (но не Варвару!) по тем же соображениям, что ссыльному в отдаленной Сибири будет разрешен союз с близкой родственницей?

Возможно, родные не исключали и того, что, используя связи в столицах, Елизавета сможет добиться разрешения на брак и спустя несколько лет приедет к вышедшему на поселение Муханову. Вернемся к этому чуть позже. Но несомненно то, что Варвара знала обо всех этих письмах и планах и, как представляется, со стоической твердостью несла свою тайну и страдание. В письме от 24 марта того же года, написанном А.В. Ентальцевой к той же Е.А. Шаховской, снова говорится: «Братец Ваш просит изъявить особенную его дружбу сестрице мужа Вашего Елизавете Михайловне». Через полгода по-прежнему, уже в письме Е.П. Нарышкиной: «Он <...> кланяется Лили <...>».

30 декабря 1828 г. Нарышкина снова пишет: «Он восхищается своей замечательной кузиной Лили, но упрекает ее за некоторые слишком грустные размышления». Как видим, между П.А. Мухановым и княжной Елизаветой велась и постоянная переписка – со стороны первого не только опосредованная, но и иногда, по тайным каналам, которые были устроены все той же В.М. Шаховской, даже и личная. Тем временем В.М. Шаховская разворачивает бурную деятельность по поддержке ссыльных декабристов, помогает им чем может, опекает прибывающих к ссыльным жен и невест. На этой стезе ее благородная натура и стремление к общественному служению разворачиваются в полном объеме.

М.Н. Волконская пишет ей: «Ваша миссия утешительницы слишком важна для нас <...>». И далее: «Вы <...> сестра не только Муханову, но и всем нам». Как видим, В.М. Шаховская по своему положению воспринимается исключительно как «сестра» Муханова – и это дает ей полное право войти в круг ссыльных декабристов и их родных. И в глазах самого П.А. Муханова ее положение было пока не более чем положение «сестры» и «кузины». Совершенно ясно, что как свою невесту или возлюбленную Варвару он ни в коем случае не рассматривал. Его послания из Сибири, переданные в письмах Е.П. Нарышкиной, как, например, от 16 сентября и 30 декабря 1828 г., а также 1 февраля 1829 г., содержат особые «поклоны», выражения симпатии и «восхищения» «любезной» Лили, он по-прежнему «тронут» ее «дружбой». Он писал, как отмечалось, и ей самой; и, кстати, в этих письмах не очень лестно отзывался о Варваре. Более того, из его послания, написанного в Читинском остроге 7 января 1830 г., следует, что… Варвара поддерживала его «привязанность» к сестре. Пеняя на долгое молчание, П.А. Муханов пишет ей: «Лили. Мне невозможно на Вас сердиться долго. <...> Впрочем, я имел об Вас известия от В[арвары] М[ихайловны], которая знает, что нужно мне, и ценит мою привязанность к Вам лучше Вас самих. Вам некогда вздумать о нас».

Можно сказать только одно – эта женщина была настолько благородна, что отправилась за своим возлюбленным в Сибирь, следуя лишь высокой цели поддержать его и быть ему полезной, не строя никаких далеко идущих планов. Она от чистого сердца была готова поддерживать даже его отношения с сестрой Лили, лишь бы это было направлено к счастью Петра. Рассматриваемое письмо в полной мере характеризует и отношение самого Муханова к Варваре – такое, каким оно было на начало 1830 г. При этом становится совершенно ясным, что он любит исключительно младшую сестру. Вот, к примеру, яркий фрагмент из того же письма: «<...> Любезная Лили, по старому праву называю Вас этим дружеским именем и целую Вашу руку сто раз. Мне редко случается это делать и письменно – поэтому повторяю и пользуюсь им еще раз сто, целую Вашу руку, добрая, милая и любезная моему сердцу Лили».

Здесь же П. Муханов пишет и о Варваре: «Я не чувствительно заговорил Вам о другой Вашей сестре и вижу за 7000 верст, что Вы немного поморщились. Но не пугайтесь – говоря об ней, я не обязан всегда себя сопричислять к ней. И притом я таки стал мало откровенен – так скрытен, что не проговорюсь и не обеспокою ни Вас, ни других своею исповедью. Отверстие моего сердца заткнуто наглухо хладнокровием. Но, говоря о ней – отвлеченно от меня, – я могу Вас утешить». Здесь, в общем-то, даже нечего комментировать; приведенный отрывок несколько проливает свет на внутрисемейные отношения Лили и Варвары. Можно высказать предположение и о ревности первой насчет второй, но самое главное, что сразу бросается в глаза, – о своей невесте так не пишут.

И далее П.А. Муханов продолжает с небольшой долей иронии, которая, на наш взгляд, выглядит на грани уместности: «Ее почитают ангелом-утешителем нашей тюрьмы – избранным с моим Провидением здесь, где строго судят и мужчин, и женщин, требуют от тех и других героизма и самоотверженности. Наши дамы, которые получили право быть судьями, ставят ее так высоко, как, верно, никогда ее не ставили у вас. Впрочем, у вас ей и мало удивлялись, и мало любили. В своем народе нет пророков. Уверяю Вас – не заботьтесь о ее здоровье. Столько над главой ее собрано благословений, что она должна быть цела и в несносной Сибири. Вы все думаете, может быть, что я получил хорошую плату за похвальное слово, – нет, я боюсь получить наказание. Хвалы ей мало».

Хотя, впрочем, даже из этого письма, адресованного не очень расположенной к сестре Лили, можно заключить, что Муханов, в общем-то, в полной мере оценивает подвиг общественного служения Варвары. В письмах М.Н. Волконской тоже сквозит истинное отношение П.А. Муханова к В.М. Шаховской. Ясно, что из лучших побуждений Марии Николаевне очень хотелось сделать что-нибудь приятное для Варвары, которую она очень любила, и рассказать ей о безусловном расположении и нежности к ней Муханова, но… часто она выдавала желаемое за действительное, как, например, в письме от 27 сентября 1830 г. из Петровского Завода. В результате возникали настоящие недоразумения и неловкие ситуации. Ответная реакция самого П.А. Муханова на письма Варвары, вызванные, в свою очередь, письмами М.Н. Волконской, была достаточно недвусмысленной.

19 января 1831 г., пытаясь смягчить положение и оправдаться, Мария Николаевна писала: «Муханов необычен во всем. Он прочитал все то, что относилось ко мне, и я держу пари, что он обращается к Вам с упреками, но с нежными упреками. <…> Он сказал: “Скажите, княгиня, когда это со мной случалось, чтобы я с восторгом говорил с Вами о к[няжне] В[ареньке]? Почему она боится того, что мои похвалы будут слишком лестны для нее?”  <...> “Вы никогда не говорили об этом подробно, Петр Александрович, но то, что проскальзывает в Ваших разговорах о ней, даже Ваш взгляд, звучание Вашего голоса… – благодаря всему этому я и узнала о силе Вашего нежного чувства к ней”. – “Ну, это другое дело. Но Вы признаетесь мне, княгиня, что я не щедр на откровения и что я обо всем этом говорил только в той мере, которой требует от меня долг вежливости по отношению к Вам и Вашему мужу”».

По мере пребывания в ссылке П.А. Муханов все более и более начинает осознавать, что его надежды на личное счастье с Лили несбыточны. Себя он видит погребенным в Сибири навечно, в его письмах усиливаются настроения пессимизма, он не видит возможности возвращения к прежней жизни и к прежнему кругу общения. Перелом в его настроениях характеризует письмо к Е.М. и К.М. Шаховским от 14 августа 1830 г. с перехода из Читы в Петровскую тюрьму, оно похоже на прощание. Муханов как будто понимает, как далека от него Лили, что она постепенно забывает его: «Мне тяжело слушать, когда мне говорят о лучшей будущности, – и, признаюсь, жалею, что вы обманываетесь <…>. На мою долю тюрьма, нищета и болезни – вот что всегда будет составлять предметы моей жизни».

И далее он пишет очень откровенно и недвусмысленно, обращаясь, как представляется, уже только к Лили: «Мне никогда не случалось слышать от Вас откровенного желания и мнения касательно того, что могло бы составить мне счастие <...>. Но после того счастия, которого я не достиг, я почитаю величайшим сидеть в тюрьме до конца моей жизни. <...> Вы хорошо сделаете, если станете соотносить свои желания с моими собственными. Я дорожу этим однообразием, потому что знаю уже – Вы всегда любили меня от полноты чувств. <…> Это первый раз, что я Вам пишу так. <...> Мне жалко видеть, что Вы любите меня мучительно. Теперь, увидя, что мне ничего не нужно, Вы станете меньше хлопотать обо мне».

С этим письмом Муханов посылает несколько сердоликов, которые «сам нашел», и просит сделать из них шесть колец – его матери, двум своим родным сестрам Елизавете Шаховской и Екатерине Альфонской, двум, собственно, адресаткам письма княжнам Лили и Клеопатре, а также и В.М. Шаховской. Причем кольцо для Варвары он просит переслать ей от него из Москвы в Иркутск. Это важный момент, говорящий о том, что все же Муханов относился к ней с большим уважением, ценил ее бескорыстие и подвижничество, а также ставил ее в ряд самых близких себе людей. Варвара оставалась для него посредником в семейной переписке с сестрой – Е.А. Шаховская по просьбе брата доверяла ей самые подробные и верные семейные обстоятельства, а она, в свою очередь, находила средства и надежные каналы, чтобы сообщать их.

С этого времени, то есть перехода в Петровский Завод, «приветы» П.А. Муханова княжне Лили становятся все сдержаннее, хотя он постоянно напоминает о постоянстве своих чувств к ней. 17 августа 1831 г. в письме к Е.А. и В.М. Шаховским Муханов пишет: «А добрую и любезную Лили прошу впредь, что я так же неизменчив к ней, как и она ко мне. Что я и люблю ее нежно за все ее достоинства, за ее дружбу, за то, что я люблю ее всегда». Сама Лили, похоже, уже редко пишет ему отдельные письма, а ограничивается приписками к посланиям Елизаветы и Валентина Шаховских либо пишет общие письма с самой младшей из сестер – княжной Клеопатрой.

Письмо от 16 декабря 1831 г. к Е.А. Шаховской написано из Петровского каземата М.Н. Волконской, и представляется совершенно ясным, что речь в нем идет о планах возможного брака Петра Муханова. Иносказательный и завуалированный смысл послания объясняется тем, «что в письмах, которые просматриваются, было бы непростительно распространяться о семейных делах». Только поэтому, как пишет М.Н. Волконская, обращаясь к Елизавете Шаховской, «Вы вынуждены оставаться в неведении о мнении Вашего брата по одному <...> важному обстоятельству».

С другой стороны, это была очень деликатная внутрисемейная тема, полная намеков и недосказанности даже в обычном общении, а тем более перенесенная на страницы подцензурного письма, – поэтому мы имеем дело с таким сложным для смысловых толкований текстом. Не случайно сразу же называется имя княжны Лили, как ключевой фигуры ситуации: «Ваша сестра Лили, правда, могла бы Вас осведомить о многом, но Ваш брат отказывается от такого адвоката, он будет слишком к нему благосклонен. Никто из вас не видит неблагоприятную сторону этого обстоятельства, как Ваш брат <...>. Ему хотелось бы изложить вам причины, по которым он желает остановить решимость одного сердца, столь способного на жертву и слишком щедрого, так как он боится последствий подобной решимости. Но это невозможно для Вашего замечательного брата, если только он не откажется от бескорыстия <...>. Он далек также от стремления казаться более эгоистичным, чем он есть. Но ему тяжело видеть в себе причину стольких жертв».

Основной вопрос: от «решимости» какого «сердца» отказывается Петр Муханов? По смыслу письма наиболее вероятным представляется, что речь идет не о Варваре, а о Лили. Варвара была рядом с Мухановым и на деле доказала и доказывала ежедневно, что ей по плечу любые трудности и любое самопожертвование – она не только самоотверженно помогала ссыльным декабристам, но и стала настоящей опорой в ссылке для своей сестры Полины и ее детей. Констатируя, вероятно, свою неуверенность, П.А. Муханов всетаки явно высказывался о Лили – возможно, он чувствовал, что, в отличие от Варвары, подобная жертвенность ей не по плечу, что в Сибири она будет несчастна и не сможет разделить его участь, она, при всех ее достоинствах, не сможет войти в тот круг декабристок, где требовались «героизм» и «самоотверженность».

Еще ранее (14 августа 1830 г.) П. Муханов писал, что для него нет возврата к прошлой жизни, что теперь он навеки связан с тюрьмой, а княжны Шаховские (Лили и Клеопатра) воспринимают его прежним человеком и в тех обстоятельствах, как знали его прежде: «Все ваши желания, все ваши надежды – не что иное, как игра воображения, разгоряченная добрыми вашими сердцами. <…> Жалею, что Вы обманываетесь и не можете привыкнуть знать меня в тюрьме <…>. На мою долю тюрьма, нищета и болезни – вот что всегда будет составлять предметы моей жизни. <…> Ожидать лучшего стыдно и неблагоразумно. Что прошло, того не воротишь, и не здесь, в Сибири, в моих обстоятельствах могу я найти то, чего я напрасно искал в благоприятном времени моей жизни. Привыкайте меня знать тем, что я есть. Не разлучайте меня от тюрьмы <…>».

Вероятно, за следующий год переписки с родными он убедился, что по-иному его воспринимать так и не стали… Естественно, он очень боялся, что если Лили, живя старыми стереотипами, желая найти его прежним, вдруг приедет к нему и увидит на месте совсем другое, то последствия будут самыми тяжелыми, а вместо семейного счастья двух наконец соединившихся влюбленных получится сильнейшая жизненная драма: Лили либо станет глубоко несчастливой и будет влачить в Сибири тяжелое существование, прежде всего в морально-психологическом плане, либо будет вынуждена, не выдержав тягот ссылки и разочаровавшись в своем муже, уехать обратно домой – по ее письмам он явно видел, что она не понимала новых обстоятельств его жизни и тех перемен, которые произошли.

П.А. Муханов, прекрасно зная ее, предвидел возможные последствия такого шага, также он понимал, что все это сделает его еще более несчастным, а может быть, и окончательно погубит. «Жертвы Сезама ужасны для того, кто вынужден их принимать, когда человек сам чувствует себя недостаточно достойным и слишком слабым для той серьезной ответственности, которая легла бы на него», – говорит он, подразумевая под «жертвой Сезама», что сама жертвовательница не понимает внутреннего содержания и ответственности, которую потребует от нее эта «жертва». В свою очередь, он «чувствовал» и себя достаточно слабым, чтобы принять подобную «жертву», взять на себя ответственность за свою будущую супругу и быть готовым и способным хоть сколько-нибудь поддержать ее. Ему самому нужна была помощь и поддержка.

Таким образом, в этом письме П.А. Муханов делает наконец попытку окончательно разрушить всякую надежду на счастье с Лили, прежде всего для себя. Впрочем, он все равно не в силах разорвать эту связь до конца и как будто дает возможность все очень хорошо взвесить и обдумать, но это, скорее, в утешение самому себе: «Однако <…> Ваш брат не считает себя вправе говорить с Вами категорически по этому поводу. Вот все, что можно противопоставить тем, кто слишком его любит, и заставить их рассмотреть неблагоприятную сторону данного обстоятельства». В семействе Шаховских планировали этот брак серьезно, об этом может свидетельствовать намек на материальную составляющую вопроса. «У него разрывается сердце при мысли, что в данном случае он в какой-то степени посягает на ваше благосостояние», – пишет о Муханове М.Н. Волконская, обращаясь к Е.А. Шаховской. Дело в том, что в случае замужества Лили получила бы в качестве приданого часть общего имения князей Шаховских, которое пришлось бы разделить.

В действительности шансы на то, что правительство разрешило бы брак Е.М. Шаховской и П.А. Муханова, были весьма велики – как раз в это время в Сибирь одна за одной отправлялись жены и невесты декабристов. Когда два года спустя начались хлопоты по поводу женитьбы Петра уже на Варваре Шаховской, родственники, не принимая во внимание церковные правила, бывшие когда-то серьезной помехой для счастья Муханова, совершенно не сомневались в успехе. Истинным поводом для отказа послужил вовсе не установленный порядок венчания, а раскрытая тайная деятельность В.М. Шаховской по оказанию помощи декабристам. Роковую роль, конечно, здесь сыграли доносы безнадежно влюбленного в нее Р. Медокса, желавшего отомстить и любой ценой разрушить планируемый союз В. Шаховской и П. Муханова; доносчик потому и предпринял все возможное, так как был уверен в положительном решении властей и хотел всеми силами помешать Варваре выйти замуж.

С начала 1832 г. в настроениях П.А. Муханова намечается окончательный перелом. 4 марта 1832 г. М.Н. Волконская по его просьбе писала Елизавете Шаховской о княжне Лили: «Попросите Вашу милую сестру не беспокоиться о нем и не выражать ему надежд, слишком тягостных для такого любящего сердца, как ее, и не оставляющих в нем ничего, кроме сожаления». Затем имя Лили практически исчезает из переписки Волконской и Шаховской. Тем временем рядом с Мухановым была княжна Варвара, которая, как никто другой, прекрасно «знала» его именно «в тюрьме», в новых обстоятельствах его жизни, которая доказала, что ей по силам их разделить и облегчить, которая, собственно, уже давно добровольно делила вместе с ним его нелегкую судьбу. Возможно, как раз в это время П.А. Муханов начинает в полной мере ценить подвиг, чувства и самопожертвование той, которая, не колеблясь ни минуты, по велению сердца последовала за ним в Сибирь, не будучи, как справедливо заметил М.Д. Сергеев, ни женой, ни невестой, а просто «прекрасной и высокой женщиной, совершившей подвиг во славу любви».

С начала 1833 г., выйдя из Петровской тюрьмы, П.А. Муханов начинает писать все свои письма лично, и в них имя Лили отсутствует. Зато в письме от 20 июля 1833 г. из Братского острога он решительно говорит о «единственном и многолетнем» своем «желании» вступить в брак с В.М. Шаховской и просит родных всеми силами способствовать его скорейшему осуществлению.

Чуть ранее, 12 июля, ходатайство о браке с Мухановым на имя А.Х. Бенкендорфа подает Варвара Шаховская, а 31 августа того же года и сам Петр Муханов. Как известно, разрешение на брак П.А. Муханова и В.М. Шаховской так и не было получено, 6 ноября 1833 г. пришел окончательный отказ. Позже Петр Муханов просил вторично, но и здесь его постигла неудача. В.М. Шаховская уехала из Сибири вместе с семейством А.Н. Муравьева, переведенного на службу в Вятку в самом начале 1834 г., осенью 1836 г. она умерла в Крыму, практически в это же время скончалась и сестра П.А. Муханова Елизавета Шаховская. Нет нужды говорить, как тяжело все это поразило декабриста – он лишился любви и заботы тех, кто был ему наиболее близок.

Что касается чувства к Лили Шаховской, то оно и спустя годы в той или иной степени было сильно в его душе, хотя она практически не писала к нему. 3 сентября 1846 г. П.А. Муханов писал Валентину Шаховскому: «Дружески кланяйся твоим добрым сестрам и в особенности к[няжне] Лизавете, к которой особенные чувства мои считают много времени». В свете вышесказанного становится ясным, насколько справедливо мнение о П.А. Муханове Г.В. Чагина и В.А. Федорова, сводящееся к тому, что биография декабриста нуждается в монографическом исследовании. Это видно на примере первоначальной попытки реконструкции ключевого момента его частной жизни, во многом наряду с деятельностью в тайном политическом обществе являющегося основополагающим сюжетом для описания его судьбы и понимания логики его поступков и поведения в ссылке, воссоздания характеристического типа ссыльного декабриста.

17

18

П. Попов

П.А. Муханов в Сибири

Нам смерть не может быть
страшна;
Своё мы дело совершили...

(Из «думы» Рылеева, посвящённой Муханову).

Самый культурный и самый энергичный слой аристократической молодёжи 20-х годов прошлого века оказался заброшенным волею судеб в далёкие дебри Сибири. Эта молодёжь, сдвинутая под наплывом новых идей с прежнего бытового уклада, находясь в самых недрах государственного механизма - служа в армии, порывисто устремилась куда-то в даль, но порыв этот застыл при первом же движении, и карающая рука отбросила эти молодые жизни от их поприща и кинула их в глушь. Жизненные силы, однако, не замирают сразу, крылья продолжают трепетать. Никакой деспотизм не может приглушить всё мгновенно; сознание ещё бьётся, деятельность, хотя бы, простая, продолжается, жизнь ищет себе выхода и простора.

Только упорные неудачи, постоянные препятствия и тянущаяся годами мгла существования могут загасить жизненные силы. Тогда энергия иссякает. Остаются крохи воспоминаний, некоторые намерения, которые замыкаются в себе, натыкаясь на неприступную скалу. Такое угасание жизни не должно навевать меланхолию: ведь не изнутри жизнь умирает; её затирает тихое безвременье, внутри же источник жизни остаётся светлым. Но замкнутое, трагическое изживание сил у декабристов определялось многими сторонами жизни: тут и климат Сибири, податливость края, внешняя отрешённость - с одной стороны, глухие, тупые и безнадёжные препятствия со стороны властей - с другой. У некоторых декабристов к этому времени присоединились и личные несчастья.

У декабриста Петра Александровича Муханова дело обстояло именно так - судьба его нигде не щадила. Его одиночество и вынужденная бездеятельность подтачивали его силы из года в год. Но его духовные качества оставались непроникнутыми, и нежной теплотой веет от его писем; сначала они полны энергии и написаны тщательно и обстоятельно, а затем переписка становится всё более монотонной, сжатой и поневоле пессимистичной.

Пётр Александрович Муханов родился в 1798 г., сын шталмейстера, штабс-капитан л.-гв. Измайловского полка, он был адъютантом у генерала Раевского; в 1819 г. он примкнул к Союзу благоденствия. Пётр Александрович занимался историей и опубликовал целый ряд интересных исторических работ; кроме того он был литератором, беллетристом и занимался издательским делом. Его статьи мы находим в «Сыне Отечества» и «Московском Телеграфе»; из него мог выйти незаурядный русский историк. Муханов был хорошо знаком с Погодиным, Полевым, он близко сошёлся с Пушкиным, и Пушкин упоминает его в своих письмах 25 года. Друг Муханова Рылеев посвятил ему свою думу «Смерть Ермака»; из других декабристов он был близок с Ал. Бестужевым, С. Муравьёвым, Орловым и др.

Якушкин рассказывает о том, как он встретился с Мухановым у Орлова в Москве, уже после восстания, и как они вместе отправились к Митькову, хотя никто Муханова по-настоящему не знал. Муханов, однако, в чужом обществе был чрезвычайно разговорчив и на совещании предлагал убить царя. Это и была главная вина Муханова, выяснившаяся после его ареста в Москве. Он был обвинён в том, что «произносил дерзостные слова в частном разговоре, означающие не умысел, а мгновенный порыв на цареубийство, и принадлежал к тайному обществу, хотя без полного понятия о сокровенной цели относительно бунта».

Причисленный к IV разряду, Муханов был осуждён на временную ссылку на каторжные работы, а потом на поселение. Обстоятельства его ареста, отправления в Петербург, заключения, приговора над ним и т. д. описаны его сестрой, кн. Е.А. Шаховской. После суда Муханов был заключён в Выборгскую крепость. В 1827 году он был отправлен в Сибирь. После пребывания в Читинском остроге, он был переведён в Петровский завод. В 1832 г. Муханов был освобождён и отправлен на поселение в Братский острог Нижнеудинского округа, Иркутской губернии. Там он прожил до 1842 г. после чего перебрался в селение Усть-Куда в 24-х верстах от Иркутска; в Иркутске Муханов и скончался в 1854 г.

Муханов тянулся из своего далека к Москве, к родным, к друзьям. Он был влюблён в княжну Варвару Михайловну Шаховскую и мечтал о женитьбе и переезде дорогого ему человека в Братский острог. Очень дружен он был со своей сестрой, Елизаветой Александровной Шаховской, которая нежно его любила: большим другом Муханова был и муж её, князь Валентин Михайлович. Мы располагаем неопубликованной перепиской Муханова из архива Шаховских (в имении Белая Колпь). В архиве с лишком 110 писем Петра Александровича с 1833 по 1849 г. В начале этого периода до 1837 г. Муханов чаще всего писал своей сестре; связь с нею была регулярной и не прерывалась до внезапной кончины Елизаветы Александровны в октябре 1836 г.

После этого муж Елизаветы Александровны взял на себя попечение и заботы о Петре Александровиче. Отношение его к сосланному родственнику было заботливое и внимательное. Переписка продолжалась и после переезда Муханова в Усть-Куду. Впрочем, с новым браком Шаховского, с началом шумной жизни его в Петербурге, вследствие его занятий в банке, где он был директором, и постоянных поездок за границу, письма в Сибирь стали приходить реже, но Шаховской не забывал своего друга юности.

Правда, Муханов часто жалуется Шаховскому, что его письма становятся редкими и краткими, но тут прежде всего сказывается тяжкое настроение Муханова, терявшего все связи с Европой и родными и поэтому поневоле становившегося мнительным. Ему кажется, что все старые знакомства отпадают, а новые не могут установиться. Близкие умирают; другие забывают его. Тут Муханов не мог не испытывать горечи. Под конец остались лишь Валентин Михайлович, его сестра Елизавета Михайловна и старушка мать Муханова. Пётр Александрович дорожил этими последними нитями и боялся, как бы и они не порвались. Другие родные оказались ему чуждыми.

Павел Александрович Муханов, писатель и учёный, деятель народного образования в Царстве Польском, попечитель Варшавского округа, бежавший тайно из Варшавы, причём в Петрокове его провожали ругательствами и камнями ученики гимназии, впоследствии член Государственного совета, украшенный орденом Александра Невского, относился к сосланному брату с полным равнодушием, почти не писал ему и только под давлением Шаховского принял меры к денежному обеспечению обездоленного брата.

В продолжение всего времени, которое может быть подробно охарактеризовано благодаря наличным письмам за все эти 16 лет, настроение Муханова всё более и более падает; неблагоприятные обстоятельства обрушиваются на него со всех сторон; все начинания его не удаются; даже переезд в более благоприятную местность, Усть-Куду, не мог поднять слишком уже подавленного настроения Петра Александровича. Попробуем проследить по письмам основные стороны его жизни.

Пачка писем начинается с большого послания Шаховскому, бодрого, наполненного разнообразнейшими планами и чаяниями. Привожу его целиком.

5 мая 1833 года, Братский Острог.

«Я весьма рад, любезнейший друг, что дружба твоя ко мне оскорбилась от собирательного имени, в которое я включил твоё. Я вижу, что ты любишь меня ревниво. Впрочем ты напрасно даёшь худое толкование моей ошибке; истинная причина такому смешению вас в одно была поспешность, с которой я писал первое письмо. Я не перемещу тебя с той степени, на которой поставили тебя мои чувства и твоя внимательная, заботливая, братская дружба, разве ты думаешь, что обстоятельства извели моё сердце? Но всё это многословие лишнее.

Благодарю тебя за оказанные мне вновь важные услуги, об которых получил я подробное известие через других. Желаю, чтобы ваш общий труд увенчан был совершенным успехом, столь необходимым для меня. Из моих последующих писем, которые должны быть для вас не весьма приятны, ты ещё не мог видеть положение, в котором я нахожусь. Ты знаешь, что не только по характеру и привычкам моим, но и по долгой опытности в сём роде жизни я могу много перенести; но здесь едва ли кому достанет сил терпеть.

Три месяца сряду я в болезни и в праздности. Здесь нет средства помочь первым и избавиться от последней. Перевод мой в другое место, сколько-нибудь выгоднейшее для существования, будет настоящим освобождением моим из тюрьмы, и по многим отношениям не милостью, а благодеянием. Пользуясь доверием начальства, в прямом ведомстве которого я нахожусь, доверием, ежедневно внушаемым моим образом жизни, может быть нашёл бы я средства увеличить мои занятия; но всё, что я могу приобрести не через письменные приказания губернатора, а от попущений, почитаю я злоупотреблением, и по тому самому я не выстрелю в утку из чужого ружья, хотя всякий день в тридцати шагах от избы моей стреляют не только уток, но и в коз и сохатых, и эта запрещённая для меня стрельба меня очень соблазняет.

Я надеюсь, что такая строгая осторожность избавит меня навсегда от сибирских выдумок и клеветы. Поведение моё тем более должно быть осторожно, что мне не объявлены ни мои права, ни обязанности; я знаю только по слухам, что состою вне общего постановления о поселенцах, и от неведения сего мне трудно узнать, что, действительно, позволено и что запрещено. Что же касается до главной вашей заботы, т. е. до здоровья моего, - оно худо, но весна может его поправить. Впрочем, не получив до сих пор средств к лечению, несмотря на данные окружному начальнику приказания, я вынужден был вторично просить губернатора о приказании ему поступать почеловеколюбивее. Я знаю, что просьба получать от лекаря лекарства не может быть противозаконною, ибо есть постановление лечить больных поселенцев, и надеюсь, что в сём случае я не составлю исключения. Хотя, действительно, смешно лечиться заочно и писать о болезни и лекарствах, когда знаешь, что ответ едва ли придёт через три месяца: но я повинуюсь обстоятельствам.

Если должен я буду остаться здесь, я не имею другого занятия в виду, как завести лошадиную мукомольную мельницу и заниматься переводом книг. Писать из головы почти невозможно за неимением книг для совещания. А получив хотя очень ограниченную от худой местности свободу, я получил обязанность трудиться и стараться как можно меньше быть в тягость тем, которые семь лет содержали меня. О доставке мне плана и подробного описания такой мельницы писал я тебе и с нынешней партией пишу А.А. Саблукову [дядя П.А. Муханова, брат его матери Наталии Александровны], который вызвался помогать мне своими занятиями.

Что-ж касается до второго занятия, которое может быть для меня прибыльнее, приятнее и занять более времени, то я прошу тебя посовещаться с Александром [А.А. Муханов, двоюродный брат декабриста] и Погодиным и доставлять мне по одному тому в месяц хорошего сочинения, но стараясь, чтобы оно было не огромно. Я могу в день легко перевести один печатный лист, но с поправкой это много. Пришли мне каталоги графа от 30 №. В сём случае вы будете поступать со мною коммерчески. Я знаю, что все мои намерения сего рода вам кажутся смешными, но вы должны убедиться, что при малейшей свободе человек должен действовать и приносить пользу по крайней мере себе. Я не думаю, чтобы дремать было честно, когда можно делать. Всё, что я могу делать теперь, ничтожно с моими желаниями; но должно опять начинать жить.

Я просил сестру прислать мне собрание русских законов, но как я узнал, что вышел Свод оных, который продаётся у Селивановского по сто руб., я прошу доставить мне оный переплетённым, за что вы прибавите Селивановскому деньги и попросите его переслать на имя губернатора для доставления ко мне. Я писал вам тогда, чтобы вы получили способы на покупку сию от Машеньки [Мария Михайловна Голынская, урожд. Шаховская].

Из всего сказанного ты видишь, любезный друг, как я живу теперь и что намерен я делать. И поэтому я вполне удовлетворяю твоё любопытство. Если по просьбе матери моей оказана будет мне милость и меня переведут на другое место (что вы уже знаете), то состояние моё весьма улучшится, ибо все отзывы моих всех прежних товарищей, которых судьба избавила Иркутской губернии, доказывают, что они блаженствуют в сравнении с нами; в противном случае, повинуюсь обстоятельствам и не имея даже надежды переехать из сей волости в соседственную, гораздо выгоднейшую во всех отношениях, я поставлю избу и стану жить как велит бог, благодаря вас за все ваши заботы и попечения, которые приносят вам много труда.

Но пора мне сказать хотя два слова жене твоей. Я очень благодарен ей за её два письма 12 и 20 марта, обещание писать чаще и распоряжение, которое она сделала насчёт отсылки моего письма матушке. Оно совершенно согласно с моими желаниями. В письме Лизы столько любви и хороших намерений, что оно вовлекло бы меня в нежности, если бы место было для оных. Если когда-нибудь сбудутся все се, мои желания и желания всех людей нам близких, тогда я буду сметь радоваться с нею, но мне кажется, этот переворот в моей жизни очень не верен или далёк, и заранее я не предаюсь никакой утешительной надежде. После ваших писем стал я покойнее и довольнее, ибо вижу, что вы желаете и действуете совершенно сходно с моими ожиданиями. А, признаюсь, я люблю, чтобы в важном для меня деле было совершенное согласие в наших мыслях.

Она желает знать, могу ли я ходить в церковь; в тюрьме за неимением церкви собирались мы (т. е. немногие) в общую комнату по воскресеньям и читали Завет, псалмы и проповедь. Здесь хожу я в церковь каждый воскресный и праздничный день, но с трудом, а часто не могу выстоять всей обедни. - К попу и другим людям я не хожу, кроме одного очень честного и очень умного мужика, который хорошо знает здешний край и рассказывает мне свои баталии с дикими зверями. Когда хорошая погода, я сижу на берегу реки, покрытой ещё льдом, и жду с нетерпением, чтобы она прошла, и тогда буду сидеть с удой. Встаю я в 5 часов утра, ложусь спать в 12 и живу без всякого дела, как-будто бы у меня много дела.

Вот вам весьма откровенное письмо - впрочем, я желаю быть сколько возможно прозрачнее. Прощайте, обнимаю вас обоих.

П. Муханов.

На письма Машеньки и Лизы, которые меня обрадовали много, буду отвечать следующий раз».

Мы видим, что у Муханова есть свои твёрдые нормы, которые так уверенно звучат в его словах. «Я не думаю, чтобы дремать было честно, когда можно делать». Он не хотел дремать, он хотел быть честным. Его привлекал всякий труд и, главным образом, умственный; но жестокая действительность разбила эти мечты: действительно, эти намерения оказались смешными в его положении. Работы над переводами не могли оправдать себя в реальных условиях его жизни. Вообще, литературные занятия оказались не имеющими практического результата. 21 октября 1833 г. Муханов сообщал сестре, что он было, написал для детей Шаховского краткую историю русскую, но в одно холодное утро подтопил ею сырые дрова. «Слишком три части славно вспыхнули - при недостатке книг и особенно с дружбою твоею с Погодиным мне писать или продолжать писать историю было бы безрассудно».

Тем не менее литературная деятельность продолжала привлекать Муханова. Он пишет: «Теперь я занят очень странным делом, вообрази себе, что я из памяти без всяких других источников, разве рассказов моей кривой кухарки, дополняю Академический русский лексикон - и вот уже у меня готова шестая сотня слов, пропущенных в труде почтенных мужей, - как скоро перепишут, пошлю тебе, чтобы ты велела их напечатать в Учёных Записках». Занятия переводами продолжают привлекать его; в том же письме он просит сестру поговорить с Погодиным, чтобы тот прислал Муханову какое-нибудь древнее сочинение иностранцев о России времён Петра I или царя Грозного для переводов; «я на досуге весьма рад бы заняться делом», добавляет Муханов. Но это всё оказывалось лишь работой для самого себя.

Не удалась и другая его мечта - перемещение в другое место, «сколько-нибудь выгоднейшее для существования», как он выражается. Просьба матери не была уважена. Пётр Александрович пока не теряет надежды, и ему кажется, что настанут ещё лучшие дни. «Бог даст когда-нибудь будет и для меня лучше». Но пока, если судьба пригвождала Муханова к Братскому острогу, то приходилось заботиться о жилье. Уже загодя Муханов был озабочен этим. В письме от 1 июня 1833 г. он пишет сестре:

«Из письма моего к матушке вы увидите, что я по выздоровлении, по получении решительных ваших писем и позволении губернатора намерен строить избу. Потеряв надежду и почитая неблагоразумным, непристойным искать новых средств к перемещению своему в выгоднейшие и приближённейшие места к городу или к средствам лечебным, я вынужден заботиться о нужном устройстве своём здесь и приступаю к мере необходимой, но совершенно противной моим желаниям и скудным денежным способам. - Иначе будущую зиму пришлось бы мне жить или на дворе или в семейном курене крестьянина. -

Не имея средств ни к каким сельским и торговым занятиям по причинам, мною откровенно вам изложенным, я прошу вас присылать мне понемногу, но часто книг по моим запискам и по совету Александра, стараясь прекратить для сего другого ваши для меня расходы - как-то платье, бельё и проч., в чём я на два и даже на три года обеспечен. Иначе от праздности и сильных головных болей, которым я стал подвержен, я попаду в число сумасшедших».

В самом деле, болезни стали донимать Муханова с самых первых лет его поселения. Он пишет так:

«Благодаря человеколюбивому распоряжению губернатора, я имел свидание с лекарем и получил от него необходимые лекарства, которыми немедленно воспользовался. Две недели прилив крови к голове и невозможность пособить довели меня до ужасного состояния. Я не мог заниматься даже самыми безделками и думал, что должен буду сойти с ума. Хотел заставить коновала поставить на затылке заволоку, но по несчастию он тоже занемог и ему нельзя было приехать ко мне. Теперь у меня хороший запас шпанских мух, и я надеюсь избавиться от этой временной боли, мешавшей мне лечиться от постоянной крепостной моей болезни, к чему вина и свежие травы могли бы много способствовать, между тем я лишился на днях 12-го зуба, так что теперь остались у меня одни парадные, а необходимых нет. Впрочем это меня не заботит. Но боль головы, что-то постороннее под черепом, беспрерывный жар, бред и бессонница - всё то, что препятствует умственному существованию, - вот что для меня нестерпимо. Надеюсь как-нибудь справиться и при помощи оставленных мне средств избавиться от ветеринарных пособий.

Что же касается до нравственной части моего существования, то вы, без сомнения, вполне уверены, что я принимаю все средства пересиливать действия болезни и, чем она суровее действует, тем упорнее становлюсь я сам. Впрочем, мне приходилось очень худо. Не сообщайте ничего этого матушке, которую намерен я тешить разными рассказами, чтобы унять её горесть». (1/VI - 33 г.).

В существующей литературе о декабристах мы находим упоминания о лицах, пострадавших от скорбута. Свистунов указывал на П.А. Муханова и И.В. Поджио. «Последний, пробывши 8 лет в крепости, выпущен был на поселение вовсе без зубов». Из приведённого отрывка мы видим, что у Муханова остались лишь одни передние, «парадные» зубы, как он их называл. Но более всего одолевали Муханова головные боли. Муханов выражает большую благодарность за разрешение властей на доставку ему врачом необходимых лечебных средств. Помимо этой выгоды, как он её называет, Муханов 14 июня 1833 г. получил позволение выезжать из деревни. Это было для него тоже большим облегчением. Что же касается первой льготы, то наличностью под руками лекарств, по мнению Муханова, была спасена его жизнь. Он так описывает этот эпизод:

«Два дня после отъезда лекаря застудил я голову; время было ужасное, сырой северный ветер дул резко. В 10 часов почувствовал я боль под самым черепом, которая возрастала ежеминутно и через четверть часа достигла до совершенного мучения. Самое легчайшее прикосновение к волосам заставляло меня кричать. Вспомнил смерть Керестури [профессор анатомии и хирургии Московского университета] и заметил, что первые признаки его болезни были совершенно сходны с моими. Следовательно, это - воспаление мозга. Я решился поступить отважно. Лекарь оставил мне шпанских мух. - Я помазал и прилепил 4 пластыря величиною в ладонь, и 3 огромных синопизма. Голова моя стала холодна, как лёд, и пот горошинами катился по ней. Я хотел послать за священником, но моя стряпка спит в другом доме, хотел написать вам несколько строк, но здесь я прилепил последнюю мушку; как я потерял все силы и что было со мной, я не помню - я пришёл в себя только в 4 часа поутру, когда мушка и горчица были в полном действии. Я взял 5 горячих полуванн и начал оживать, другой день был худ, на третий - я был вне опасности, и вчера первый раз вышел, но по слабости должен был плыть в лодке.

Если бы бог не сохранил мне присутствие духа и ума на столько времени, чтобы принять эти решительные меры, я не существовал бы более. Теперь я здоров и, кажется, здоровее, чем был прежде. Самое трудное было для меня заживить раны... ибо за 1.000 рублей нельзя здесь найти даже конопляного масла - даже в церкви не было елея. 12 суток кроме нескольких чашек чаю я в рот ничего не брал. Прошу вас быть совершенно покойными на мой счёт. Я в совершенном выздоровлении и по обыкновению смотрю на прошлую опасность с удовольствием и благодарностью к всевышнему . Я уверен, что в этом сообщаемом мною известии вы найдёте скорее предмет радости, чем новый случай в скорби или беспокойствам, которым вы беспрерывно предаётесь. Итак, лекарь нечаянно доставил мне средства к излечению, и что бы было, если бы мне должно было писать в уезд, из уезда к губернатору... от него в уезд, из уезда в волость. Теперь, как выражаются сибиряки, мало-мало лучше стало» (15/VI - 33 г.).

Муханов был совсем одинок в Братском остроге. Ни близких друзей, ни вообще равных ему интеллектуально, подходящих для общения лиц не было. Он вёл знакомство только с одним крестьянином. Тем более дороги ему были связи, оставленные в Петровском заводе, который он покинул всего год тому назад. В цитированном выше письме он любовно вспоминает своих друзей-декабристов и даёт очень глубокую оценку их общественного значения. Он пишет так:

«Я получил письмо от княгини Марии Николаевны [Волконской], которое меня очень обрадовало, прошу тебя сообщить ей известие о мне; только не весьма хулите мой Братский Острог, чтобы не отбить у них охоты на волю. Она пользуется хорошим обществом, множеством книг, искусным врачом; всего этого у них не будет здесь; но не следует марать их будущности. Нравственные наслаждения сообща для меня заменят многое, но воспоминания трёх-четырёх приятелей, с которыми, быть может, я расстался навсегда, часто наводят на меня грусть - Марию Николаевну я любил за отца её, за неё самоё, за мужа, которого оставил я без амуниции, ибо он всё раздаёт бедным в тюремниках своих. Большая часть его небольшого жалования идёт на корм в тюрьме и Сибири.

Скажи ей, что я желаю Мишеньке [сын Волконских, родившийся в 1832 г.] здоровья души и ума и более счастливых дней, чем она имела их в своей жизни. Обнимаю её мужа и прошу кланяться Басаргину, Пущину и Ивашеву. Да не возревнуете вы за огромное число друзей моих, которые до сих пор были вам неизвестны. Два первых исполнены таких высоких достоинств, душевных и умственных, что их нельзя мне не любить. С ними провёл я всю тюремную жизнь и, признаюсь, сожалею от души, что тайное общество вывело первого, а 14-ое число второго из гражданской деятельности.

Прибавлю к ним Глебова, который торгует теперь тесёмочками и серьгами на поселении, но не затушит этим пустым занятием своих деловых способностей, и вы теперь увидите, с кем единственно провёл я пять лет жизни... Кланяйтесь доброму Захару [З.Г. Чернышёву] - я душевно рад, что он выплыл на белый свет. После отъезда его из тюрьмы я пользовался хорошим расположением его родни. Нонушка [Софья Муравьёва, дочь Никиты Михайловича Муравьёва и Александры Григорьевны Муравьёвой, ур. Чернышёвой], племянница его, - такой прекрасный и умный ребёнок, каких я редко видал» (15/VI - 33 г.).

Судьба декабристов-сотоварищей живо затрагивает Муханова. 6-го августа того же 1833 года он писал: «Я сейчас узнал, что Пушкин соединился со своим братом и поехал в Красноярск, равно и два Беляева, которые будут жить оба в Минусинске. Я душевно рад за них. Все они прекрасные молодые люди и так дружны между собою, что эта временная разлука, вероятно, их сильно печалила».

Муханов постоянно вспоминал о своих прежних друзьях по заключению. Что могло их заменить на новом месте? Как в Братском остроге думал Муханов устроить свою личную жизнь? Дружеские и сердечные связи издавна влекли к семье Шаховских. Это те самые Шаховские, о которых в Москве шла молва, что они послужили Грибоедову прототипом для семьи Тугоуховских, изображённых в «Горе от ума». Правда, сам Грибоедов отрицал это, но внешнее сходство налицо: княжон действительно был целый выводок, даже на одну более, чем Тугоуховских.

Чтобы понять письма интересующего нас периода, надо отойти несколько в прошлое Муханова. В 1826 году, когда сестра Муханова Елизавета Александровна, уже после суда над декабристами, добилась свидания с братом, причём разрешение было получено и на княжон Шаховских - Варвару Михайловну и Елизавету Михайловну - Бабет и Лили, как их называла Елизавета Александровна, она записала следующее в своём дневнике: «Перед первым свиданием я немного боялась, что Пьеру будет больно видеть моих сестёр, потому что я знала, как он их любит, и всегда подозревала его в чувстве более нежном, чем простая дружба».

Далее мы читаем в том же дневнике: «Итак мы приехали вместе с сёстрами. Мне всегда казалось, что Пьер любит Лили, но в это мгновение, когда его душа была переполнена чувством и он не мог его скрыть, я ясно увидала, что сердце его целиком принадлежит Бабет... И она, обыкновенно очень скрытная, теперь была такой, какова она и есть на самом деле, - мне стало ясно, что она любит Пьера».

Варвара Михайловна не осталась в Москве, она разделила участь декабристов; её сестра, Прасковья Михайловна, была замужем за Александром Николаевичем Муравьёвым, который по суду над декабристами не был лишён чинов и дворянства; его лишь сослали на житьё в Сибирь. Его участь разделила его жена, а к ней присоединились сёстры - Варвара и Марфа. Таким образом, княжна Варвара Михайловна оказалась в Верхнеудинске.

И.Д. Якушкин в своих записках сообщает, как он в 1827 г. при переезде через Верхнеудинск принял меры к тому, чтобы свидеться с А.Н. Муравьёвым... «Но вместо Муравьёва я нашёл тут княжну Варв. Мих. Шаховскую. Она приехала как-будто для того, чтобы приискать кормилицу, для сестры своей, и надеялась встретить здесь Муханова, с которым она была в родстве и очень хорошо знакома». Связавшись с Муравьёвым, чтобы быть поближе к Муханову, Варвара Михайловна жила последовательно в Верхнеудинске, Иркутске и Тобольске; таким образом сравнительно Пётр Александрович был не слишком далеко. Но для осуществления сердечной связи было препятствие - свойство могло помешать браку. Об этом сокрушалась в своё время и Е.А. Шаховская. После того, как Валентину Михайловичу удалось при свидании с Петром Александровичем передать последнему портрет Варвары Михайловны, Елизавете Александровне пришли на ум тяжкие мысли. Она боится, что портрет заставит ещё больше мучиться Пьера, и тот, глядя на него, будет думать: «Если бы Лиза не вышла замуж за Валентина, я мог бы быть мужем Бабет». Её утешали лишь слова Бабет, что она не видит в Елизавете Александровне человека, ставшего на пути к её счастью.

Суждено ли было осуществиться сердечным мечтам Петра Александровича, когда он оказался на поселении? Нужно было добиться разрешения на брак. К этому стремятся все помыслы и мечты Петра Александровича. В письме от 6-го августа 1833 года Муханов пишет:

«Благодарю твоего мужа за обстоятельные извещения о мерах, к которым приступает Варенька, и, как скоро я узнаю, что она уже обратилась с просьбою о браке нашем к тому лицу, которое должно дать окончательное на оное позволение, я немедленно буду писать губернатору о том же, несмотря на то, что представление, которое он должен будет сделать высшему начальству, дойдёт позже в Петербург, но я не почитаю приличным писать прежде получения от неё извещения об отправлении её письма. Не думаю, чтобы дело затеявшего сие воспрепятствовало положить окончательное решение на просьбу её, ибо из писем моих к вам известно желание моё. Без сомнения, нужно будет для сего письменное изъявление согласия матушки; я уверен, что вы озаботитесь, чтобы она во-время отправила оное, куда следует.

Дай бог, чтобы дело сие кончилось по радостным предчувствиям обоих наших семейств или совершением общих, искренних и многолетних желаний, мы все с одинаковым чувством возблагодарим бога.

К этим радостным ожиданиям примешивается много опасений насчёт будущего её местожительства. Всё, что я писал вам на сей счёт, вас печалило, тревожило и, может быть, несколько вредило мне. Но повторяю, всё это вы должны были знать, прежде чем принять меру, на которую она решилась. Если я теряю надежду на скорое перемещение на лучшее место, то уверяю вас, что я сохранил надежду быть перемещённым со временем. После неудачной личной моей просьбы местному начальнику я имел в виду ожидать прибытия жандармских офицеров, которые посещением сего края лично убеждаются в нашем положении; человеколюбивым попечением их многие из товарищей одной со мной судьбы уже переведены в такие места Сибири, где они блаженствуют в сравнении со мной - я сохраняю эту надежду и желаю передать оную всем тем, которые опасаются за долговременное пребывание Вареньки здесь. Письмо её от 6-го июля, подтверждающее желание её, которое вы мне сообщили, и убеждает меня, что вполне знает, на что она решается».

В предыдущем письме Муханов писал так: «Что касается до ожиданий моих насчёт исполнения единственного и многолетнего моего желания, то тут я нетерпелив и прошу вас делать всё, что вы можете, для достижения цели и достигать оной скорее. Не советы и увещевания ваши меня успокаивают, но ваша ревность, деятельность благоразумия и убеждение, что в семействе вашем ни одно старое и малое существо не в состоянии произвести veto против этого. Глупое сватовство [свойство] наше не есть родство - многие примеры в Петербурге, Москве и в России убеждают меня, что подобные старообрядческие препятствия ныне не существуют. - Самая ссылка, разрушающая связи между мужем и женой, неужели не разрушает сватовства и не благоприятствует совершению наших желаний?» (20/VII - 33 г.).

В письме от 26-го августа 1833 года он тоскует, почему нет давно известия от Вареньки и добавляет: «Я не просил ещё через Гд. Губернатора позволения на брак наш, ибо, как вам уже известно, я решил ожидать извещения от неё об отправлении просьбы ею». Прошение о разрешении брака было отправлено Мухановым 31-го августа 1833 г. В ноябре месяце он сообщает: «Варенька пишет мне исправно, и в письмах её утешительны для меня одни её намерения» (15/XI - 33 г.).

Надеждам Муханова и Вареньки не суждено было сбыться - разрешение на брак не было дано. В бумагах III отделения имеется официальный отказ на имя губернатора Лавинского от 6-го ноября 1833 года за № 5076. Муханов описывает своё состояние по поводу этого удара, вероятно, самого тяжёлого среди многочисленных его невзгод, следующими мрачными строками: «Скорбь моя всё так же мучительна и одна мысль, что просьба наша не была доложена государю императору, оставляет во мне последнюю надежду. Что мы будем делать, я решительно не знаю. - Отказом, мне объявленным, - все законные пути для меня закрыты. - В письмах Вареньки убийственная скорбь. Дай бог, чтобы мысли мои несколько прояснились»... «Мне стало тяжело писать к тебе», - добавляет Муханов Елизавете Михайловне (20/II - 34 г.).

Через неделю он пишет о Вареньке так: «Я давно не писал ей. Мне так же мучительно тешить её надеждами, как и говорить о последствиях отказа. Но как скоро прояснятся чёрные мысли мои, которые меня совершенно покорили, я буду писать ей... Несчастная отрада... Но не вините меня». Муханов, всегда религиозно настроенный, тут, однако, не может примириться с церковным правилом, отнявшим у него счастье и расстроившим его жизненные планы. Он добавляет: «Покориться провидению легко, но покориться монашеским причудам тягостно - и невозможно - с противными убеждениями. Это жертва... всего будущего - слишком велика...» (1/III - 34 г.).

Варенька жила в Сибири вместе с Муравьёвыми; в 1843 году Александр Николаевич Муравьёв покидал Тобольск и переезжал в Вятку, где он получил место председателя уголовной палаты. Вареньке пришлось вместе с Муравьёвыми покинуть Сибирь. Вследствие этого, конечно, и она, и Муханов должны были почувствовать себя ещё более отторгнутыми друг от друга. Муханов писал сестре: «Я получил от Вареньки письмо от 1-го февраля, в котором нет ни одного слова без скорби: сожалею, что и в самом переезде её через Урал не будет ничего радостного собственно для неё, - несмотря на окончание самовольного и великодушного её изгнания. - Что же касается до Александра, то, вероятно, друзья и недоброжелатели его примут с равными чувствами известие о перемещении его из Сибири в Россию. - Я, с своей стороны, напутствую его искренно желанием, чтобы он пробыл на новой станции менее времени, чем на предшествовавшей» (14/III - 34 г.).

15 февраля Варенька отправила из Тобольска последнее своё письмо Муханову. Пётр Александрович замечает по этому поводу сестре: «Что во мне теперь, ты догадаешься». В конце этого письма мы находим мрачные строчки: «Прошу тебя кланяться твоим и обнять мужа дружески - я уверен, что он разучился писать. Я также разучился писать к Вареньке. С тех пор, как возвестили мне наше бедствие, мой ум в таком тумане, что я не умею сказать ей ни слова» (2/IV - 34 г.).

В конце июля Муханов уже получает от Вареньки письма из Вятки. Он сызнова начинает соображать, нельзя ли как-нибудь повернуть дело в благоприятную сторону после постигшей неудачи. Он пишет сестре о письмах Вареньки так: «Они исполнены самой убийственной горести, которой я самый худой врач. Я не отвечаю ей. У меня нет сил писать с мыслями отчаянными и чувствами самой глубокой скорби. Я имею столь же мало средств к её и собственному успокоению, как и к достижению наших желаний. Сколь ни кажется мне непристойным возобновить просьбу мою, но я решился бы на меру сию, если бы предвидел другой ответ. Я полагал всегда, что официальное ходатайство встретит препятствие и эта мера была более внушением откровенного сердца, чем зрелой обдуманности. Мы имели в виду множество случаев, подобных нашему, которые разрешены были только словесно, без форм законности, другие были после терпимы. Но можем ли мы иметь ещё сию меру в виду? -

Мы сделались бы теперь ослушниками воли нам известной и ничтожное и простительное ослушание сего рода для людей, в других обстоятельствах находящихся, может быть для нас пагубно. Есть ли надежда получить словесное позволение и вместе с тем убедиться, что мы не будем преследованы? Это - мера, которую я вместе с нею признаю единственною, но она не в силах моих, а я не могу более считать на содействие тех, которые бы прежде вызывались бы сами содействовать нашему счастью. -

Вот те мысли, которые беспрестанно теснятся в голове моей, и сообщать их Вареньке я не могу, потому что, будучи совершенно сходны с собственными её мыслями, сообщение сие может поставить её в необходимость возобновить с своей стороны ходатайство, которое, судя по опыту, не может нам принести никакой пользы. Если те, которые обещали вам лично переговорить о сём предмете с графом [Бенкендорфом], сдержут слово, тогда нечего думать ей и мне о других средствах. Дай бог, чтобы мы не потеряли сию последнюю надежду - и я повторяю вам, что получение частного негласного позволения есть единственное средство; других, от собственных сил наших зависящих, я не вижу. - Все они будут носить форму нарушения воли высшей, хотя ни она, ни я не имеем желания нарушить её» (2/VII - 34 г.).

Эти соображения и мечты проходят красною нитью во всех последующих письмах Муханова. То он пишет так: «Письмо Вареньки от 28-го августа заставляет меня видеть всю её горесть и всю опасность её положения. Я ума не приложу, что нам делать, и не могу поверить, чтобы из сострадания, из милости, из благодеяния нельзя было бы ожидать совершения нашего ожидания» (10/X - 34 г.).

В других письмах отпечатлеваются те же мечты, но в сопровождении слёз, причём всё сызнова возвращаются те же мысли и соображения: «Письмо от Вареньки было от 13-го ноября, и я над каждой строчкой плачу. Решительно я ума не приложу, как помочь ей и себе, и нахожусь в состоянии, которого описать не могу. После мер, нами принятых, самовольный приезд её сюда невозможен. Прежде мне казалось, опираясь на бывших примерах, - что возможнее получить прощение за нарушение церковного постановления, чем получить формальное позволение на сие нарушение. - Но после отказа - таковой поступок будет явным нарушением воли изъявлённой и может повергнуть наш брак - разрыву. Одно средство - повторение прежних мер через человека, могущего сердцем постигнуть то, что сделает нам. - Впрочем для вас это так же ясно, как и для меня, - и я бы желал, чтобы последние искры надежд были для нас благодатнее той живой и несомненной надежды, с которой вы меня встретили из тюрьмы» (26/XII - 34 г.).

Но всем надеждам Муханова было суждено разбиться. Варенька начинает постепенно отходить от него. В 1835-ом году он уже жалуется, что не имеет от неё ни слова. На следующем году она ушла совсем: 24-го сентября 1836-го года её не стало - она скончалась. Умерла она в Симферополе, переехав туда вместе со своим beau frere'ом. А.Н. Муравьёв был там председателем уголовной палаты.

Так погиб порыв Муханова, и его мечты о личном счастье распались в прах. Личная жизнь не удалась, не удавались и мелочи жизни, та повседневная ткань бытия, которая составляет серый тон нашего будничного существования.

19

*  *  *

Уже по первым письмам из Братского острога мы видим, что Муханову с самого начала его поселения приходилось заботиться о жилье. Самое село Братский острог - в сущности небольшая деревня, которая в 1890-х годах насчитывала всего 60 дворов. Самое имя отзывало тюрьмой. Эпитет Братский получился от названия бурятов, которые в том краю так назывались. От первоначального острога 17 века остался лишь погост; сохранились также две бревенчатые двухэтажные башни. До города было более 300 вёрст. Местом поездок могла служить лишь река Ангара; жители занимались на ней рыбной ловлей. С постройкой собственной избы у Муханова дело шло туго. Он пишет сестре: «Матушка думает, что я достраиваю избёнку свою - разуверьте её - я не начинал ещё - и не получил ещё позволения строить - я не имею ещё угла; как скоро получу место, буду покупать лес и возить оный, а строить до весны, и к тому времени узнаю, нужен ли для меня хорошенький домик или узкий гроб» (15/XI - 33 г.).

Через три месяца Муханов сообщал: «Зима тепла, я хожу и езжу ежедневно. - Успокойте на счёт сего матушку, которая почитает меня оледеневшим. Я получил позволение на постройку избы, не знаю буду ли строить: цены ужасные - на перевоз леса, потому что сена вовсе нет и кони изнурены постом» (20/II - 34 г.).

И весной 1834 года Муханову казалось невозможным быстро устроить собственное жилище. В марте он писал так: «Я надеюсь летом перейти в избу, которую строит моя кухарка и которую я временно сделаю удобнее, ибо необыкновенная цена на постройку собственного дома меня может расстроить в нынешний худой год. Я ограничусь заготовлением леса и будущей весной буду строить. - Неурожай, недостаток сена подняли цену на все работы - и благоразумнее приготовить способы свои, а между тем, если будет земля, стану пахать» (14/III - 34 г.). В следующем письме опять жалоба на тяжёлое время.

Впрочем, осенью изба уже отстраивается, и это обстоятельство, несомненно, улучшило жизнь Муханова, но с другой стороны это же обстоятельство давило, потому что таким образом человек оказывался осевшим: уже подняться, бросить наладившееся хозяйство было трудно, и Муханов даже начинает просить, чтобы близкие и родные оставили заботы о его переводе в другое место. Он даёт Шаховскому следующее поручение относительно своей матери: «Прошу тебя настаивать, чтобы она не принимала никаких просьб на счёт моего перевода в другое место. Я предан себе - своей судьбе, и притом перемещение сие для меня разорительно. Я отвык желать и искать лучшего» (29/III - 37 г.).

В следующем письме мы читаем: «О перемещении моём в Туринск я ничего не слышу, да и не думаю. Переезд сей лишит меня собственного угла и, может быть, куска хлеба. В другой раз приобретать его мне нечем. Я желал бы, чтобы это дело кончилось ничем, и особенно желаю, чтобы с вашей стороны не было никаких ходатайств» (3/IV - 37  г.).

Наступает по временам тупое настроения равнодушия: «Я нисколько не думаю о неслучившемся опять перемещении в лучшее место. И признаюсь теперь, несколько опомнясь, вижу, что приобретение этих улучшений материальной жизни стоило бы мне весьма дорого. Всё равно - там и здесь. Эти слова служат утешением во всех неудачах» (29/IV - 37 г.).

Суровый климат и тяжёлые снежные зимы с трудом переживались Мухановым. Так, он писал: «Здоровье моё кое-как - порядочно; я стараюсь не сидеть, но боюсь утонуть в снегу. Никто не помнит такого глубокого и рыхлого снега - и Братский Острог стал так же мерзок, как и тот несчастный день, в который я с ним познакомился. Всё бело вокруг, всё дико, но не величественно - какая разница с Кавказом!» (15/XI - 33 г.).

Осенью 1834 года Муханов писал: «Осенняя погода и ежедневные дожди не сделали меня ни ленивее, ни ветше. Я нисколько не отсырел и продолжаю жить столько же на земле, как и на воде - в течение двух месяцев не было трёх дней ясных, дождь залил нас, и по сей день [7-е сентября] не только большая часть хлеба на корню, но и сенокос ещё в самой середине. Такого сумасшедшего климата я нигде не видал, хотя только один угол России мне неизвестен. В середине лета мороз, а в середине осени не пахнет зимою» (26/VIII - 33 г.). И действительно, в июле предыдущего года был мороз.

При нецелесообразности и невозможности использовать умственные способности, Муханову оставалось обратиться к физическому труду, и он отдался тем занятиям, которые были возможны в Братском остроге; это - хлебопашество, рыболовство и охота. Он испробовал всё, но и тут ждали его неудачи. Правда, они его подчас не останавливали, ибо праздность угнетала его, поэтому он был рад прицепиться к любому делу - всякая деятельность оказывалась для него облегчением. Безделие было для него мукой. Он писал так: «Сижу я почти всегда дома и перестал заводить часы, чтобы потерять размер своей праздной жизни, но благодаря бога для меня праздность есть страдание, а не мать всех пороков, как писано в азбуке» (20/I - 35 г.).

Муханов готов был отдаться сразу и рыболовству и хлебопашеству. Он писал так: «В жизни моей большая деятельность, ибо я совершенно сделался рыбаком, не схожу с воды - но по несчастью погода почти с вскрытия реки бурная. День тёплый, ночи морозные, засуха - в некоторых местах опять показалась кобылка - род малой саранчи, и крестьяне унывают, служат молебны, пьют с горя; - я тоже насеял немного хлеба исполу: я - за неимением земли, крестьяне - за неимением достаточного количества семян» (20/V - 34 г.).

Зимой 1834 года Муханов уже покупает себе три десятины брошенной земли, намереваясь весной начать пахать (12/XII - 34 г.). В 1837 году как-будто обстоятельства стали благоприятнее. Муханов писал: «Зима во всей форме: приготовление к пашне, неводьбе и стрельбе. Нынешний год будет у меня 17 десятин посева - ибо надеюсь вступить во владение отведённой тому два года от казны земли» (3/IV - 37 г.). Но уже летом этого же года Муханов писал: «Хожу смотреть на худые хлеба... всё худо» (12/VII - 37 г.).

В 1839 же году Петра Александровича ждало настоящее разочарование с земледелием, и ему кажется, что целесообразнее было бы заняться каким-нибудь промыслом. «Хлебопашество без успеха и дохода, кажется, скоро кончится. Работники стали очень дороги, кругом ищут и находят золото. Хлебопашество стало втрое дороже, а хотят, чтобы хлеб продавали дёшево. Советую тебе рисковать 5 т. и попробовать столь счастливо испытанную здесь золотопромышленность» (Письмо к Шаховскому от 1/IV - 39 г.). И в следующем письме слова: «Занятия мои весьма скучны; плохое дорогое хлебопашество, решительно не возвращающее расхода»... (16/IV - 39 г.). Итак с хлебопашеством дело не клеилось.

В связи со своими повседневными занятиями и бытовыми условиями очень любопытную картину дал Муханов в письме от 15-го сентября 1836 года: «Однообразная жизнь моя и самая однообразность моих чувств делает из меня самый скучный предмет разговора. - Тоска, которой я сильно страдаю, прошла и от довольно странного образа лечения. Моя стряпка, подверженная запою и во время запоя ужасной злости, заставила меня с семейством, состоящим из коров, куриц и собак, страдать, голодать и исправлять для спасения жизни все домашние требы. Если вы склонны к смеху, вас позабавил бы образ моей жизни - часто сижу я на хлебе и воде, часто она на меня ревёт, и единственный глаз её блестит от злости.

Хлебопашество моё идёт посредственно - работа дорога, а цена хлебу будет от 25 до 30 коп.; следовательно никакой выгоды. До сих пор я выезжал из селения только один раз; без цели поездки глупы. И что я делаю из времени, я решительно не знаю. На часы и в календарь глядеть совестно. Я что-то много прожил». Жизнь действительно была скудная. Ничего не было под руками и достать было трудно. Только дважды в год - в начале мая и октября - проезжали через Братский острог разные торгаши и можно было купить кое-что; к этому времени Муханов и просит приурочить присылку денег (2/VIII - 34 г.).

Но Муханов был организатором; он любил содружества. Вспомним, как он в бытность свою в Петровском заводе с Пущиным организовал артель, имевшую целью обеспечить будущность тех, кто выходил на поселение. Это так называемая малая артель. Тот же интерес к общественным организациям сказывался у Муханова и в земледелии. Правда, тут ему поневоле приходилось говорить иронически: «Здесь я... в роде какого искателя лесных приключений, и, когда мне надоедает, я делаюсь рыбаком. За хлебопашество же меня не сделают членом общества сельского хозяйства, что охраняет меня от сего последнего сочленства» (28/X - 37 г.).

В следующем письме он сообщает: «Я здоров, ногами несколько разбит, волосы стали белее, принадлежу к неудачным членам безымянного сельского общества, зато с наступлением весны, которая к несчастью начинается с 1-го мая, начнутся мои похождения по лесу и на водах. Тебя удивляют эти Делилевы [Делиль - поэт, знаменитый переводчик «Георгик» Вергилия], эти монгольские, эти глупые или как угодно наслаждения. Вам же надо для ума и сердца - об этом у меня и в помине нет» (25/III - 38 г.).

Рыбная ловля увлекала Муханова; вода, природа были ему любы; он чувствовал жизнь природы и отдавался ей. В письме от 26-го августа 1833 года он рассказывает о себе следующее:

«Здоровье моё хорошо, и на сей счёт вы можете быть спокойны. Что я делаю - мне трудно вам сказать. - Почти ничего, и весь день проходит в том, что я ищу дела. Читаю, брожу, мечтаю. Надеюсь со всем этим, что не выучусь праздности. На днях предпринимал я маленькое путешествие. Под предлогом закупки сена, но, чтобы не лгать, из любопытства. Мне хотелось осмотреть славные опасностью здешние пороги. Я выехал рано поутру в лодке и приехал обратно к обеду верхом. Поездка эта мне весьма понравилась, место дико, но не величественно, подобно Кавказу, пороги опасны, но самого главного, на котором и мы просидели два часа, можно было бы избавиться небольшим обводным каналом. От этого тридцативёрстного перегона почти зависит всё сибирское судоходство. Прогулка эта была приятна, но я забыл взять сетку и возвратился весь в крови. Дней пять должен был я сидеть дома. Вы не можете постигнуть, какое бедствие мошки, особенно жителям, занимающимся хлебопашеством. Все они носят двойную одежду и, несмотря на это и дёготь, которым они помадятся, часто бегут с полей. Вот вам мои похождения».

Или вот ещё описание Мухановым своего самочувствия на лоне природы. В письме от 8-го июня 1837-го года к Шаховскому он извиняется за то, что мало пишет, хотя Шаховской прислал ему целых четыре письма.

«Мне вздумалось выехать прокатиться, и две недели я путешествовал по всем изгибам реки. Это не позволило мне писать к тебе. Но мои выезды так редки, что не надеюсь скоро в другой раз быть неисправным. Я провёл это время на воде и в дремучем лесу, с неводом и с винтовкой, в каком-то мрачном диком удовольствии и совершенном утомлении, не по силам, но... для поддержания сил и развлечения своей грусти».

Так коротал свои дни Муханов в дремучем краю Сибири, на водах, в лодке кочуя по реке и блуждая по угрюмым берегам, подобно Ермаку в стихотворении Рылеева, посвящённом Муханову:

В стране суровой и угрюмой
На диком бреге Иртыша...

Муханов любил бродить по лесу, любил охоту. Он так писал сестре в Москву: «Не могу послать тебе лебяжьего пуха - лебеди летят высоко и кроме соли мне нечем их ловить. Ружьё, посланное Саблуковым [Ник. Ал. Саблуков - дядя Муханова] в марте, ко мне не дошло. Если оно было послано обыкновенным путём, то оно и не дойдёт. Я просил переслать через канцелярию его и. в., имеющую авторитет, иначе и дядя, и я будем без ружья. Вы должны знать, что оно попадает под запретительные пункты» (10/IX - 36 г.). Ружьё долго не получалось. Он пишет об этом и в октябре. Но в феврале он уже сообщает: «весною стану стрелять - получил ружьё».

Муханов был самым образованным человеком в округе; в связи с этим всякие нововведения и проекты новых орудий и приспособлений им неизменно культивировались. Мы помним его заботы касательно лошадиной мукомольни ещё по первому его письму. В 1837 году он просит прислать ему рисунки и маленькую модель с описанием веялки (3/IV - 37 г.). Муханов даже оказался quasi-архитектором. 12-го июля 1837-го года Муханов писал Шаховскому: «Теперь просьба - ты вместе с братом исполни поскорее: крестьяне хотят строить церковь. Для оной нужны фасад и план. Нельзя ли доставить от хорошего автора на условиях при сём прилагаемых? Профили сделайте подробнее для нас, глупых, кажется, мне доведётся разбирать их».

Большую отраду доставляли Муханову получаемые им письма. На корреспонденцию он тратил много времени. По его собственному признанию, лучшими минутами его жизни в Сибири были те, когда он держал в руках письма любимых и близких людей. Он писал: «И лучшее моё занятие, полное сердечной жизни, - прочесть две строки, писанные рукой родных». Его не забывали; с особенною любовью и вниманием всегда относилась к нему сестра. От неё получал он и деньги и посылки. Он любил читать, любил следить за литературой. Что присылала ему сестра и какими книгами интересовался он сам? В письмах мы находим отзвуки этих интересов.

20-го февраля 1834-го года он сообщал: «Я получил печать, часы, календарь и роман Бальзака. Благодарю тебя. По несчастью часы стоят, как судьба моя, на одной точке. Буду стараться переслать их в Иркутск. Роман расшевелил на мгновение моё воображение, но я лучше желал бы, чтобы ты употребила деньги на книгу, которую можно было бы изучать. Постарайтесь прислать мне часть свода законов, в которой уголовные законы, и русский словарь Reiff».

В письме от 14-го марта 1834-го года мы читаем: «Благодарю тебя за Revue Etrangere, но лучше бы сделала, если бы вместо этого дамского журнала прислала мне Revue Brittanique или Bentham, ибо извлечение из записок французских старух и их сплетни меня не занимают. Всё это стоит дорого, а читается скоро - пришли мне 4-ый том Полевого [«История народа русского»], который давно вышел, и сверх этого какую-нибудь получше политическую экономию на русском языке для руководства и терминологии».

В приписке мы находим следующие слова: «Ожидаю журнал Смирдина [«Библиотека для чтения»] и морского романа, и попросите Арк. Ал., чтобы переслал мне «Учёные Записки Московского университета», которые он вероятно получает». Аркадий Александрович Альфонский - профессор, а затем ректор Московского университета, был женат на сестре Муханова - Екатерине. Среда, таким образом, была всё весьма культурная. Обратим внимание на то, что сам Муханов, его брат Павел и Елизавета Александровна Шаховская были в дружбе с знаменитым Погодиным. В следующем письме Пётр Александрович выражает свою благодарность сестре: «Я благодаря твоим заботам получаю весьма исправно Библиотеку для чтения и Revue Etrangere». Далее мы читаем: «Я получаю, благодаря канцелярии губернаторской, весьма исправно журналы, доставляемые вами, из которых Смирдина читаю с удовольствием; от Revue Etrangere прошу меня на будущий год избавить, ибо записки M. de Crequis, которыми единственно они наполнены, мне тоскливы. Нельзя ли что-нибудь поголоволомнее?» (20/V - 34 г.).

2-го августа он просит: «Пришлите мне Les devoirs de I'homme par Pelico, auteur de Mes prisons». Вполне понятно, что Муханов интересовался этим автором. Пелико Сильвио, друг Джоберти, этот талантливый итальянский писатель, за борьбу против австрийского правительства был арестован и попал в Венецианскую тюрьму. Затем он был отправлен в carcere duro в Шпильберг около Брюнна. Там он сидел одно время в одиночном заключении. Помилованный затем и высланный в Турин, он опубликовал свои мемуары Le mie prigioni (Мои тюрьмы) - книгу, которая в 1836 году уже была переведена на русский язык. «Обязанности человека» были написаны в 1834 году; в том же году Муханов в далёкой Сибири уже выражает интерес к этой новой книге Пелико.

Сходство в судьбе возбуждало острый интерес у Муханова - он искал у Пелико выражения своих собственных дум и переживаний. 7-го января 1835 года он пишет: «Я получил книгу Pelico и пробежал её с жадностью. Ко всем достоинствам присоединяется однообразие нашей судьбы, и вы можете представить, как мне и книга и автор по душе. Я только не испытал чувств, с которыми въезжают в родину». Зато у Муханова был свой собственный запас других чувств и переживаний, которые превышали испытания Пелико: в это время как раз Муханов был в трагическом одиночестве в связи со своей неудачей в личной жизни. Он пишет: «Я не имел писем от Вареньки и жду их всегда с таким сердечным страхом, что для меня нет страдания выше его. Дела наши худы, очень худы. Дай бог, чтобы она сохранилась. Этих чувств не испытал Pelico в Шпильберге, а мучительнее их нет в мире ничего» (7/I - 35 г.).

В другом письме мы находим следующие данные об интересах Муханова в области книжной и об его литературных вкусах. Он пишет: «Читаю журналы, вами присылаемые - кроме Пчелы, которая так глупа, что я называю воровством деньги, собираемые Булгариным. Надеюсь, что вы не будете содействовать его обогащению на будущий год» (12/XII - 34 г.). Повести Бестужева и Масальского Муханов читает только оттого, что другого читать нечего (26/XII - 34 г.).

Сестра присылала Петру Александровичу помимо книг и другие вещи. Так, получил Муханов портреты Шаховских. Об этих портретах мы находим в письме Муханова от 20-го января 1835 года следующие забавные строки: «Я уже уведомлял тебя о получении портретов, они украшают мою избу. Часто случалось, что приходящие ко мне почитали их за иконы и крестились. Твой чепчик играл роль венца, а алый жабо твоего мужа - омофора. Вас почитают за Кирика и Улиту - двух модных здешних святых».

Нежное внимание сестры и других было единственной отрадой Муханова. Его помнили и относились со вниманием. Даже брат Павел в первые годы писал Петру Александровичу и отправлял посылки. Это Муханов очень ценил и противопоставлял себе судьбу других декабристов, к которым родня относилась подчас довольно небрежно... «В дружбе, связующей нас всех, даже умерших, есть что-то схожее на дружбу отцов, и прошу тебя благодарить снова наших за то, что они любят и не забывают того, кто исключён из списка живых. По крайней мере многие из прежних моих товарищей тюремных суть только предметы поминовений при кутье и по воспоминанию. Вообрази себе нежность семейства Спиридова, которым я надоел тебе, когда был в тюрьме. Братья заставляют писать ему своих управителей вместо себя и содержат его на постной пище. А Анненкова занимается пристанодержательством французов и передаёт имение сына не детям его, а M. Meyron. Если бы она знала, как бедно живёт он, может быть, вместо румянца румян, зарумянилась бы она стыдом. Неужто её никто не презирает!» (21/X - 33 г.).

В семье Мухановых и Шаховских была особая душевная теплота. Сам Пётр Александрович был причастен такому гуманному и отзывчивому умонастроению. Заботы его иногда очень трогательны и говорят о высоком культурном уровне его эмоциональной жизни. 20-го февраля 1834 года он пишет: «Постарайтесь, любезные друзья, помочь и исправить бывшего слугу моего Николая, о котором дошли до меня жалкие известия. У меня он был 10 лет хорош - это доказывает, что есть надежда на его исправление. Я вижу примеры, что люди из отчаяния делаются худыми. Я взял худого работника ссыльного и стараюсь сделать из него хорошего. Теперь я нанимаю самую худую пашню и стараюсь сделать из неё хорошую. И в этом я чувствую истинное наслаждение».

С 1837 года наступает перелом в письмах Муханова. 23-го октября 1836 г. разыгралась новая для Петра Александровича трагедия: скончалась его сестра и самый близкий друг - Елизавета Александровна, всего 33-х лет от роду. Смерть была совсем внезапной. Три последних письма к ней Муханова от 1-го сентября, 15-го сентября и 13-го октября - пришли в Москву, когда сестры уже не было в живых; письма сохранились с пометками Валентина Михайловича о получении. Письма обычно шли два, два с лишним месяца. О смерти сестры Муханов узнал накануне нового 1837-го года. В последних письмах к сестре мы находим строки, из которых видно, что Муханов никак не мог ждать чего-либо подобного. Так, в первых письмах к ней он благодарит Валентина Михайловича за приписку, шутя называя себя первым членом его богадельни и опекунства. «Впрочем, - добавляет Муханов, - право этого надзора передал он тебе и я сверх братских чувств люблю оказывать тебе всё почтение моей опекунши». А в конце письма мы находим следующие строки: «Я бы прибавил ещё одно: желаю тебе закопать меня в церковной ограде вашей хотя бы на сотом году от моего рождения». 13-го октября Муханов писал: «Я в большом отдалении от вас, но не почитаю себя отдалённым, брежу о вас, о тебе всегда радостно». И вот можно себе представить, в какой ужас повергла Муханова эта новая трагическая весть. Елизавета Александровна была в ожидании рождения сына, и Муханов с нетерпением ждал известия об этом. Сын родился 22-го сентября, а в октябре мать скончалась. Муханов реагировал на это известие письмом, которое и привожу целиком:

Его Сият. М. Г.

кн. В.М. Шаховскому

в Москве в Шереметьевской больнице.

1-го января 1837 г.

«Вчера получил два письма ваши от 18-го ноября, любезный друг; они исполнены той горести, которой страдает моё сердце, и горестью для обоих нас неизлечимой. До сих пор мысль о потере твоей для меня не понята: до такой степени я верил в одно ваше счастье. И она была так весела, молода и счастлива, что трудно было бы выдумать такое бедствие. Благодарю тебя и Лили за вашу любовь и попечение. В течение 11-летней трёпки у меня не бывало таких чёрных дней и таких чёрных мыслей. Пишите почаще, хотя нет ничего убийственнее ваших писем. Но теперь никто не любит тебя более меня и не имеет права на излечение твоей печали. Старайся сохранить своё здоровье для семейства твоего. Надеюсь на обещание Лили. Я в жизни потерял всё, но ещё не чувствую свою потерю и весь предан тебе, мой любезный друг, зная всю тяжесть этого удара. С тех пор не имею писем ни от матушки, ни от сестры Катерины. Одна стара, другая хила, и при мысли о смерти не могу не страшиться за них. Немного осталось в новом году дорогих сердцу моему: один, два и только. Эти дальние похороны ужасны.

Обнимаю тебя и Лили с благодарностью за вашу дружбу и надеюсь, что вы сдержите насчёт переписки ваше слово. Здоровье моё не завидно, а грусть моя решительно сильна. Не могу не сообщить вам благодарности, которой обязан г. генерал-губернатору за человеколюбие, с которым сообщены были ваши (письма) ко мне. Вы присовокупите тихое (?) чувство. Прощайте, любезные друзья.

Ваш друг и брат Пётр Муханов».

Этот удар - смерть любимой сестры - Муханов изживал на чужбине очень длительно. Настроение у него было мучительное, и он весь был подавлен одною думою. Все мысли приводили его к этой утрате. В одном письме он прямо восклицает: «Научите меня не думать ни назад, ни вперёд». Вся дальнейшая переписка характеризуется этим основным чувством...

Прошло два года. Шаховской взял на себя обязанности покойной жены и поддерживал свою связь с Мухановым. Муханов видел в нём почти единственную для себя опору. Но жизнь шла вперёд для всех, кроме заброшенного в глушь декабриста.  Шаховской задумал новый брак. Его второй женой стала Софья Гавриловна Раймонд-Моден (1805-1884). В связи с этим, по-видимому, Шаховской и занял место директора коммерческого банка и переехал в Петербург. Конечно, Муханову тяжело было пережить это и по своему прежнему любовному отношению к семье Шаховских, и в связи со своею привязанностью к памяти сестры. Но он любил Валентина. Рядом с этим он не мог не бояться, что он ещё более окажется отдалённым для Шаховского, когда тот с молодой своей новой женой отдастся столичной жизни Петербурга. Да и невольно претила ему эта мысль о шумной светской жизни по контрасту с его прозябанием в далёкой Сибири. Эта сложная психологическая ситуация становится более наглядной, если взять целиком одно из писем Муханова, написанное в связи с данными обстоятельствами.

16 апреля 1839 года.

«С большим удовольствием получил письмо твоё от 18 января, любезный друг; это - первое из Петербурга. Я писал тебе два раза. Это очень редко для меня; но и этих двух писем ты не получил. Вероятно, они не были приняты швейцаром твоего палаццо, куда адресовал я их. Благодарю, что ты не забыл меня в Европе среди самого приятного путешествия. Как писать тебе туда из Сибири и мешать твоим чувствам, стоящим на меже прошлого несчастья и наступающего благополучия? Не думай, что я из родственной ревности, из досады отравил твои намерения. Ты молод, способен к счастью; ты и дети твои совершенно оправдывают эти намерения. Дай бог тебе старого или похожего на старое счастье. Всего, что человек с сердцем и рассудком ожидает найти в браке. Одно не извиняю я, зачем переменять жизнь семейную на шумную, блестящую, которой ты вовсе не сроден и которая вовсе не соответственна твоему характеру. Служба твоя в Москве была по твоим чувствам и довольно выгодна. Но это ваше дело, и ты довольно силён в исчислениях, чтобы не терять из виду окончательное различие выгод прежних с наступающими. В моём смиренном быте я не могу оказывать предпочтение пышному и весёлому существованию столицы. Благодарю тебя за доставленные деньги...

Не знаю, понравится ли тебе моё предложение, но намерен сообщить его тебе. Избытков, годичных остатков в твоей кассе не будет. Род твоей жизни переменился. Не будет ли тебе в тягость продолжение этого срочного исправного вспомоществования? Дети сестры требуют более, чем прежде; прошу тебя, сообрази всё это, умерить твою щедрость ко мне. Не думай нисколько отяготить... меня этим. Соображая мои ограниченные потребности с твоими вынужденно роскошными, по праву дружбы сознаюсь тебе, что мне гораздо легче обойтись без твоих денег, чем тебе присылать их. Настолько, может быть, увеличится условное благосостояние твоих бытий и настолько, может быть, уменьшится дефицит твоей приходо-расходной книги. Один человек лишённый всех нравственных наслаждений, что значит лишиться того, что уже сверх первых потребностей? Благодаря бога я привык к суровой жизни, я вышел из нужды тюремной и не знаю нужд роскошной жизни.

Здоровье моё, конечно, с летами и после тринадцатилетнего тяжёлого перехода ослабло, но не имею надобности в дорогой починке, да не вижу и причин желать столетия. Занятия мои весьма скучны: плохое дорогое хлебопашество, решительно не возвращающее расходы; читаю одни письма ваши. Зима препятствует даже телесным занятиям, зато летом я утомляюсь. Довольно трудно забыть в этом глухом существовании прошлое, трудно и отшибить крылья у мечты. Возможно ли ничего не помнить и ничего не желать? Но это письмо слишком длинно для новобрачного. Кн. Лизавете М. мой дружеский поклон. Она теперь отдыхает после своих пожертвований; благодарю её за письма. Обнимаю тебя. Будь счастлив и здоров.

Твой друг П. Муханов».

Мы едва ли были бы правыми, если бы предположили, что в этом письме сказалась замкнутая гордость Муханова или недоброжелательство его по отношению к новому счастью родственника. Но писать это письмо Муханову, несомненно, было трудно, да и пережить всю создавшуюся ситуацию не легко. Он не мог не чувствовать, как поток жизни для других нёсся вперёд, иногда завлекая этих счастливцев своей мишурой, а он, отброшенный в сторону, скорбный и одинокий, как бы застыл в одном чувстве. Трудно ему было приладить это своё чувство к новым обстоятельствам жизни. Но Шаховской был его другом, и Муханов держался за него не просто, как за одну из последних связей с прошлым, с миром: он ему был ценен по существу. Рядом с этим скорбная нотка по поводу новой жизни Шаховского не могла не прозвучать у Муханова...

Из дальнейшей переписки Муханова и Шаховского видно, что отношения их не поколебались. Шаховской до конца жизни оставался неизменно доброжелательным другом Петра Александровича. Наряду с этим возобновилась прежняя привязанность к Елизавете Михайловне, имя которой всё чаще появляется на страницах его писем. Мы помним, как в своё время Елизавета Александровна сомневалась даже, кого больше любит её брат - Лили или Бабет. Лили после бедствий, перенесённых Мухановым, осталась для него прежним другом и своими письмами утешала закинутого в глушь спутника юности.

Последние годы пребывания Муханова в Братском остроге - 1839, 1840 и 1841 годы - были очень тяжёлыми и в отношении климатическом, и в связи с расстроенным здоровьем Петра Александровича. 16-го октября 1839 г. Муханов пишет: «На худых ногах и пешеходство для меня великое предприятие. Все мои подвиги стрельбы, рыбная ловля, всё, что требует силы, мало по малу прекращаются. Всё это делаю я через силу из методы, чтобы не излениться. Хлебопашество моё идёт худо, убыточно. Что более сказать тебе о себе? Это самая мудрёная статья... Мёрзну во всём полном смысле слова».

Климат, действительно, давал себя чувствовать. Особенно тяжкая была зима 1839-1840 года. Муханов писал: «Рождество у нас ужасно холодное; в целом доме не осталось ни одного стекла, которое бы не лопнуло. Хоть я и привык к холоду, но не могу хвалить его. Жизнь моя всё та же, с утра не знаешь, что делать. Сожалею, что не умею писать поэмы - славное занятие для людей, которым делать нечего. В 15 лет можно бы много бумаги извести. Ссылка с прекрасной женою и библиотекой в 5.000 томов, это другое дело» (21/XII - 40 г.).

Что оставалось Муханову делать в своём уединении? Созерцать огромный лес, «косматый снегом», как он выражается (19/XII - 40 г.). Летом тоже погода бывала неблагоприятная. Мы читаем в письме Муханова от 10 июля: «Опять шатаюсь по полям от безделия... Хозяйство моё плохо - работники дороги и пьяницы, хлеб худ, мороз был 8-го и 9-го июля. Вообще, что брось, то клин, как говорят по-русски».

О летнем времяпрепровождении он пишет так: «Что будет летом?Искать в поле, на реке, как убить 1840 год» (10/IV - 40 г.). В начале этого 1840-го года Муханов писал: «Я начинаю девятый год своей довольно несносной жизни, которую с помощью бога дотянул до той поры с большим терпением. Не знаю, что я делал в этот долгий срок. Страшно подумать, как можно человеку, любящему дело, ничего не делать восемь лет. Стал стар, сед и начинаю дряхлеть, ноги ходят худо, глаза стали видеть плоше. Право, пора бы к сестре в гости» (28/I - 40 г.).

Муханов мучается подчас сомнением, особенно, если ему приходилось долго не получать писем. Он сам пишет: «Моя мнительность часто внушает мне мысль, что я становлюсь вам в отягощение» (19/XII - 40 г.). При нездоровье и постоянных немощах невольно приходила мысль о необходимости лечиться. Муханов пишет об этом так: «Ноги стали отказываться от службы - нужно бы полечиться, хотел просить позволения съездить на Забайкальские минеральные воды; но в глушь Братской волости никто не ездит кроме разных [вырвано]..., так зовут здешних земских чиновников, люди особого рода, - и поэтому просить не через кого. Хозяйственные дела идут плохо, хлеб худой, едва ли достанет на два, на три обеда. Занятия те же, перечитываю с зевотою Карамзина и остальное старьё. Всё это только для поддержания себя в звании грамотного» (29/XI - 40 г.).

Муханову не удалось из Братского острога выбраться на минеральные воды; для этого нужно было быть ближе к городу, ближе к Иркутску. Об этом хлопотала мать Муханова. Сохранилось письмо её, адресованное Шаховскому. Письмо не датировано, но его легко отнести к этому времени. Написано письмо весьма безграмотно, так что с трудом поддаётся транскрипции.

Мы имеем по этому же вопросу письмо Муханова от 31-го декабря 1841 года. Муханов пишет: «Обещали перевести поближе к Иркутску и к добрым людям. Рад буду этому, но как я умерен в своих желаниях, то буду рад, если позволят, хотя временно, отлучиться из моего острога. Рад бы заняться какой-нибудь промышленностью или частною должностью, найти кусок заработанного хлеба и избавиться от этой невольной праздности. Хлебопашество идёт плохо, ещё убыточнее оттого, что продаю хлеб через людей, которые меня обманывают, не платят денег, а жалобы и тяжбы я ненавижу».

В письме от 3 марта 1842 года мы читаем: «Я... собираюсь на новое место. Одиннадцатый год пошёл моему пребыванию здесь. Трудно тому, кто не родился здесь, прожить терпеливо, одиноко, со всеми прелестями ссылки и мороза так долго. Я ставлю в милость божию, что я выезжаю с тем состоянием здоровья, в котором нахожусь, и выезжаю в Усть-Куду, а не в Бедлам. Здесь есть старик со старухой, детьми и полной избой внучек. По этим поколениям ты можешь рассчитать, сколько ему лет. Он с юга и, когда приходит весна, с ним делается такая тоска по родине, что он уходит в поле, лежит на земле и плачет, как ребёнок. Эта сцена прекрасна была бы в Параше Сибирячке. Подъём мой отсюда медлен. Мне дали время для уничтожения моего хозяйства и, кажется, я уеду с пустыми карманами - что было куплено за деньги, должно бросить».

Наконец, 27 марта Муханов уже пишет: «Возвещаю тебе мой отъезд из Братского Острога в Усть-Куду, который имеет последовать через два дня. Я убираюсь отсюда и довольно рад этому. Мне никогда не жаль старого места. Это одно доброе качество поселений и переселений. Жил и уехал без воспоминаний, однако с убытком. Старое жилище стоило денег, там опять нужно жилище и деньги. Теперь конец хлебопашеству. Оно меня часто оставляло без хлеба. Не знаю, чем буду заниматься».

20

*  *  *

Главное преимущество селения Усть-Кудинского заключалось в том, что оно находилось всего в 24-х верстах от от Иркутска. Кроме того, и в Усть-Куде, и поблизости в районе Иркутска уже жили на поселении многие декабристы; таким образом, у Муханова могло установиться общение с близкими по духу людьми. Под Иркутском был целый посёлок декабристов: в Малой Разводной жили Юшневские, Борисовы и Артамон Муравьёв. В Оёке - Трубецкие и Вадковский. В Урике находились Волконские, Вольф, Никита и Александр Муравьёвы. В семи - восьми верстах от Урика жили братья Поджио в той самой Усть-Куде, куда и попал Муханов. Глухая деревушка эта лежала несколько в стороне от Ангарского тракта, при впадении реки Куды в Ангару. Деревенька, по рассказу Н.А. Белоголового, была небольшая, вытянувшаяся в одну улицу из полусотни домов.

В своём письме от 27 апреля 1842 года Муханов сообщает о своём приезде в Усть-Куду. «Мне здесь веселее, но я надеюсь, что эта приятная мысль не заставит тебя залениться... Я был встречен здесь дружбою, и только здесь я мог увериться, что я жив, голова моя цела, что я не погиб в Братском Остроге, где уже надеялся праздновать юбилей своего несносного существования. Перемещение это более награда, чем милость. Но, уезжая из Братского Острога, первый долг был благодарность богу. Прожил более 10 лет - люблю прошедшее. Здесь живу у товарищей, они приняли меня весьма гостеприимно. Избы своей нет и, кажется, ещё не скоро заведу - не по деньгам, дороже Москвы. Доволен пока одной комнаткой, только, говорят, холодна к зиме».

26 мая он пишет более подробно о своём новом местопребывании:

«Я нахожусь с апреля в Усть-Куде. Деревня маленькая - бедная, но здесь должно быть несколько теплее и гораздо приятнее, чем в Братском Остроге. Здесь живут два брата Поджио, а в 8-ми верстах Волконский и Муравьёв, - поэтому я могу провести время довольно приятно. Я так привык к уединению; тюрьма и Братский Острог выучили меня, что ещё часто люблю сидеть один, что ещё редко бываю в нашем большом свете. Со стороны финансовой перемещение это меня совершенно расстроило, доходы мои слишком ограничены для того, чтобы я мог в одном месте бросить домик свой, а в другом строить. Ты удивишься, если узнаешь, что строение здесь очень похоже на малороссийское: худая изба мазаная, двор плетневый, несмотря на то, что куда глаз не окинет, - всё лес, но лес никуда не годный. Строение здесь дороже московского. Теперь я не имею никакой собственности. Братья Поджио дали мне комнатку, где и живу до тех пор, пока буду в состоянии выстроить себе избу».

Муханов не мог не чувствовать, насколько должно было улучшиться его моральное и психологическое состояние в связи с тем, что он из одиночества попадал в круг друзей и прежних приятелей. 21 ноября 1841 года он пишет:

«Я много потерял переводом сюда, но я имею удовольствие быть в соседстве с моими товарищами».

Друзья отказывали не только поддержку моральную; часто их помощь и внешне была очень существенной, хотя и в этом случае сердечные отношения были прежде всего дороги. 7 января 1843 г. Муханов писал:

«Провалявшись с 1-го января в постели, я сегодня только вступил обратно в мир божий. Кругом меня была помощь, друзья, всё что-то родительское, к которому я не привык: силой поили меня тёплою водою, не давали есть и обвязывали в сто шалей».

Плохое здоровье и некоторая замкнутость в связи с прежним образом жизни мешали подчас Муханову пользоваться обществом друзей; видался он с немногим; но ценил эту связь. 24 января 1843 г. он писал: «Здоровье моё порядочно, зима тёплая, жизнь сидячая, ленивая, пустая, бесполезная; езжу только за 8 вёрст к Волконским, к которым имею дружбу. Но благодарю бога... всё это могло бы и может быть хуже».

Кроме Волконских и живших в одной деревне Поджио, Муханов поддерживал связь с Артамоном Муравьёвым, о котором он даёт следующие сведения: «Я часто имею... обо всём семействе твоём косвенные известия через товарища моего, Артамона Муравьёва. Бедный Артамон был при смерти болен, он упал с дрожек и сломал два ребра. На этих днях болезнь его уменьшилась и есть надежда на выздоровление. Впрочем, мы все стали очень ветхи, у нас всё ломается и рвётся» (23/X - 46 г.). Это сообщение об Артамоне Муравьёве невольно сопоставляется со следующими словами о нём Белоголового: «И замечательно, его необычайная тучность не делала его не апатичным, ни неподвижным, хотя при его хлопотливости причиняла ему немало бед: так на моей памяти, он при падении из экипажа сломал себе ногу, а в другой раз руку».

В другом письме Муханова мы опять читаем о Муравьёве: «Артамон Муравьёв иногда сообщает мне известия о ваших сельских увеселениях. Некоторые известия были совершенно новы для меня» (26/XI - 45 г.). В одном письме того же года имеются следующие строки: «С пасхи самой со мной происходили все бедствия: сначала сделалось воспаление мышцы в ноге, потом сильный прилив крови в голову, от которого я едва ожил; а теперь разбила меня лошадь, и я с огромным фонарём на глазу сижу дома и вижу ещё менее, чем прежде. Надеюсь, однако, не быть кривым. Присоедини к этому беспокойство о состоянии матушки, и поэтому вывод моих бедствий будет довольно значителен. Товарищи мои явились ко мне на помощь и для получения последнего целования» (20/V - 46 г.).

Среди наиболее близких товарищей, конечно, следует иметь, прежде всего, в виду братьев Поджио; с ними Муханов виделся постоянно. Обратим внимание хотя бы на совместные охоты, описанные Белоголовым; тут обычными участниками бывали Поджио и Муханов. С Александром Викторовичем Поджио Муханов проделал в своё время весь нелёгкий путь из Европейской России в Сибирь. С ними тогда был и И.И. Пущин. Теперь он жил сравнительно далеко, в Ялуторовске, но и с Пущиным удалось свидеться Муханову. в 1849 г. Пущин ездил на минеральные воды, и вот Муханов рассказывает:

«Очень был обрадован приездом И.И. Пущина, тоже больного и весьма дряхлого, приехавшего лечиться на Забайкальские минеральные воды, - но они оказались ему вредными, и теперь он лечится от вод. Ты помнишь его; он принадлежит к приятнейшему времени нашей жизни. Но каждый из нас порознь - значительный субъект для врача, а в сложности - чудные субъекты для клиники» (4 октября).

В письме от 25 июля 1848 г. Муханов отметил проводы декабриста А.Н. Сутгофа: «Сегодня провожают товарищи мои Сутгофа, товарища нашего, всемилостивейше назначенного на Кавказ в солдаты». Муханову хотелось увеличить группу друзей, с которыми он мог общаться. Так, в 1842 г. он зовёт декабриста Горбачевского «в Урик или куда-нибудь поближе».

Помимо этих удовольствий встреч, дружбы и общества с переводом под Иркутск Муханов получил возможность и другого развлечения - перемены места и обстановки; в 1842 году ему разрешена была поездка для лечения на минеральные воды. Мы имеем следующее его письмо к Шаховскому:

17 июля 1842 г. Икугун.

«Письмо с новым тавром может доказать тебе, что я в движении, движение может доказывать свободу, и поэтому, чтобы дать тебе ясное понятие о себе, спешу уведомить, любезный друг и брат, что настоящее значение Икугун есть река, падающая в виде водопада в ущелье Саянских гор, где очутился я для купанья в тёплой воде. Я приехал сюда с позволения г. губернатора и живу более двух недель, пользуясь ваннами. Воды очень слабы, большой пользы ещё менее, совершенного излечения не ожидаю, но боль в ногах несколько унялась.

Место величественно своею дикостью, стены гранитные. Если бы Икугун был возле вашей столицы, то вероятно все ваши богини и модные люди проводили бы лето на берегу его, и кисти, карандаши - всё было бы в деле. Превосходно хорошо. Ты видишь, что в оплату за твои берега Рейна судьба привела меня видеть величественные красоты Монгольского или Саянского хребта. К несчастью, ноги мои совершенно не способны предпринимать странствия на вершины, где мог бы я остаться зимовать за болезнью, но я очень мало чувствую вожделений на красоты Сибири, которая стала лучше Америки для искателей золота, вернее агрономий и свекловичных заводов для доходов, но нестерпима для человеколюбца и для души, предпочитающей свободу изгнанию.

Писем твоих давно не читал, это большое лишение; надеюсь, возвратясь в Усть-Куду, найти несколько грамоток от тебя. Возвратно, вместо дороги гористой, поплыву Байкалом, что очень представляет много выгод для избежания тряски по горам и удовольствия. Обнимаю тебя, будь здоров и прошу тебя сто раз кланяться и тысячу сказать приветствий сестре твоей Лизавете Михайловне.

Твой брат П. Муханов».

9 августа того же года Муханов писал следующее о своей поездке: «Здоровье моё весьма мало поправилось от вод, не довольно горячих и не довольно серных для меня. Но боль несколько уменьшилась и я очень благодарен... двум губернаторам, давшим мне средства ехать за 200 вёрст лечиться после 17-летнего страдания от ревматизма. И вообрази себе - какое доверие, воды эти у самой границы Монголии».

После окончательного переезда из Братского острога в Усть-Куду приходилось вновь заботиться о своём жилье. Не мог же Муханов навсегда остаться в доме Поджио. Осенью 1842 года Пётр Александрович пишет:

«Начинаю после претерпенного разорения строить себе избу в Усть-Куде. Средства худы; и сердце не лежит к домозаведению. Но необходимость этого требует. Кто знает нашу жизнь - крышу и печь для старости» (30/VIII - 42 г.).

В другом письме Муханов иронизирует сам над собой: «Я теперь, как сорока, собираю прут на прут, чтобы сделать себе жильё». 4 декабря 1842 года Муханов описывает своё положение так: «О себе могу сказать, что живу приятнее, чем в прежнем месте, несмотря на все хлопоты, расходы домостроительства. Не стоит того, чтобы иметь владение в Сибири, но это необходимо - и, к сожалению,  разорительно два раза разоряться человеку, имеющему едва средства к существованию» (4/XII - 42 г.).

В письме от 24 января 1843 года мы читаем: «Я продолжаю существовать на прежнем основании; только перемещение моё сюда совершенно расстроило ход моих финансов; они вышли все из обыкновенной траты, к которой я привык, живя 10 лет на одном месте... Надеюсь скоро устроить с огородом своё жилище и опять жить скромно без долгов».

Постройка избы требовала много средств; у Муханова не было никаких лишних денег; его и без того стесняло, что ему приходится жить на средства Шаховского. Между тем Муханов мог претендовать на известные средства, имевшиеся у брата Павла, однако же Павел словно вовсе забыл думать о Петре Александровиче, и никакой помощи от него не получалось. В начале ссылки Павел ещё писал в Сибирь, но уже в 1840 году Пётр замечает о нём так: «Брат слишком занят древностями, простудами жены и свекловичным сахаром, чтобы писать ко мне более одного раза в два года» (15/III - 40 г.). А на другой год Пётр Александрович уже спрашивает Шаховского: «Не видал ли ты в ложе оперы или на водах минеральных брата с милой женою, требующей лечения... Я уже два года нахожусь в разрыве всех сношений с ним» (4/X - 41 г.).

17 октября 1842 г. Петру Александровичу пришлось писать так: «Брат мой весьма мало заботится об обеспечении меня на будущее время. Я сожалею, что ты не поговорил о мне дяде Саблукову. 17 лет сбирался я писать о делах моих ему и брату, но молчал, ибо находил средства существовать присылаемым тобою пенсионом, сколь ни совестно мне тогда было получать его от тебя - это значительная убавка от расходов детей твоих, которых требования увеличиваются. Что будет впредь - не знаю, но честно было бы подумать о существовании человека, который сам себе ничего сделать не может. Тебе я много, больше всех обязан».

Муханов писал и резче: «Мой брат мне... не пишет. Я почти остаюсь отдельным лицом и ценю по справедливости сердце и чувства человеческие. Не худо было бы ему подумать о моём существовании. Я постигаю, что законы могли лишить меня своего имения, но не думаю, чтобы права чести и совести могли бы заставить меня сомневаться в средствах [вырвано]... пропитания» (21/XI - 42 г.).

Наконец, Пётр Александрович обращается к Шаховскому прямо с поручением: «Если можешь вести негоциации с Павлом через дядю Саблукова, то сделай попытку. Если я выиграл много через переезд сюда, то это мне дорого стало - денег нет, разорение от переезда, разорение от нового переселения и неприятное чувство писать битшрифты прямые и косвенные Павлу, когда я никогда не вёл с ним никаких счетов. И теперь никогда бы не сделал этого, если бы был менее твёрдо засожен в место, где живу, которое почти то же, что фортрессия, окружённая вместо вала зелёною дубравою, к тому же ещё сосновою. Все выгодные занятия и промышленности, которые бы могли заставить меня хладнокровно смотреть на денежные угнетения Павла, при неподвижности моей почти невозможны. Жизнь созерцательная, жизнь, которой позавидуют все знаменитые ленивцы, вот моя жизнь, но жизнь, требующая пропитания... Это положение почти общее нас всех» (26/XII - 42 г.).

Шаховской исполнил поручение Петра Александровича. В письме Муханова от 11 июля 1843 года мы читаем: «Благодарю за сведения о намерениях брата, надеюсь, что они будут иметь исполнение, и тогда я буду более, чем обеспечен. Мне кажется, что в его арифметике есть небольшие ошибки, даже за исключением пересланных через него Николаем Ильичём [Н.И. Муханов, дядя декабриста, умерший в 1841 г.] денег сумма не сходится, но я очень обязан ему, что он дал средства завести себе дом после претерпенного мною разорения и от перемещения моего. Бог даст всё устроится; не желаю дорого и долго дорого стоить ему - от чего, кажется, состояние моего здоровья его избавит».

Мог ли, в самом деле, Муханов сам пропитать себя в Усть-Куде? Этому был целый рад официальных препятствий. Власти, можно сказать, обрекли ссыльных на полнейшее бездействие. У декабристов не оказывалось никакой свободы, никаких гарантий того, чтобы они, приступив к какой-либо деятельности, могли рассчитывать довести дело до конца. С этой точки зрения даже хозяйством заниматься было как-будто рискованно. 17 октября 1842 г. Муханов писал: «Занятия прибыльного никакого нет и быть не может при положении на существование наше; почти ни шагу из деревни, никакой свободы к производству промышленности. А, несмотря на это, я плачу государственные подати».

25 марта 1843 г. Муханов сообщал: «Я писал тебе, что уже два года тому назад помещён в платёж государственных податей - ожидаю, что это помещение даст мне те права, которыми законно пользуются люди податного сословия. Тогда я мог бы иметь возможность заниматься промышленностью, свойственной со здешней местностью. Но результатов ещё нет». Однако, этим ожиданиям Муханова не суждено было сбыться. Наоборот, положение вдруг, сразу ухудшилось, и поселенцы в Усть-Куде лишились возможности пользоваться теми небольшими правами, которые были допущены ранее. Басаргин охарактеризовал положение вещей так в своих записках: «Жившие в Сибири не имели права отлучаться от места своего жительства далее 30-ти вёрст, не позволялось им вступать ни в какие частные должности, ни в какие общественные сделки, ни в какие промышленные или торговые предприятия».

Мы знаем, что исключения из этого правила бывали, но здесь важно отметить следующее положение вещей, которое зафиксировано Басаргиным: «Во всех своих действиях относительно нас правительство в продолжение нашего долговременного пребывания в Сибири руководствовалось одним произволом, без всяких положительных правил. Мы не знали сами, что в праве были делать и чего не могли. Иногда самый пустой поступок влёк за собою неприятные розыски и меры правительства».

Так случилось и с нашими поселенцами. 25 июля 1843 г. Муханов писал следующее: «С некоторого времени я ещё более привязан к своей келье, ибо по новому, очень свежему распоряжению представлено нам право не отлучаться ни на полшага от места водворения. Сколь ни весело заниматься размышлением о событиях жизни сей и созерцанием природы из окошка, но это право очень невыгодно для житейских дел каждого человека».

В следующем письме мы читаем такие строки: «Следуя новым постановлениям, я живу без выезда дома и никого не вижу, даже ближайших соседей, если они вне забора моего селения. При отмежевании этой тесной границы все занятия, свойственные сельскому быту, все промыслы, законно дозволенные поселенцам, стали для нас невозможны. Приобресть пару сапог есть вещь презатруднительная. Для спокойствия наших друзей и родственников, вероятно, приятно будет знать, что эта довольно неспокойная для нас мера не была вынуждена нами собственно, и по крайней мере я и мои соседи не могут славиться нарушениями маленьких прав, прежде всего нам предоставленных Но, что делать!» (12/X - 43 г.). Далее, 10 ноября 1843 г. Муханов писал так: «Никогда поселённая жизнь не была стеснённее нашей и, не желая подавать повода к прицепкам, мы почти все сидим дома. Зимою это неприятно скучно, но делать нечего».

Как без всякой осязательной причины появлялись запреты и без всяких поводов ухудшались условия существования, так же внезапно наступало улучшение. Причины снятия запретов для поселенцев тоже оставались непонятными. Оставалось лишь констатировать факт и пользоваться им. 26 ноября 1845 г. Муханов писал: «С некоторого времени я свободно езжу за 17 вёрст, чтобы видеть своих товарищей». При такой неопределённости распоряжений, при этих постоянных колебаниях то в одну, то в другую сторону являлось невольное стремление как-нибудь зафиксировать, как-нибудь отгородить свои права, чтобы, имея даже самый скромный и ограниченный диапазон деятельности, чувствовать всё же под собой твёрдую почву. Но даже самые скромные желания тут не удовлетворялись.

Муханов писал 7 февраля 1845 г.: «Увлечённый примерами, что некоторых из моих товарищей произвели в штатские и военные чины, я просил сходно с законами о ссыльных - о зачислении меня только в число государственных крестьян, но на сию просьбу милости не последовало». Это было для Муханова чувствительной неприятностью. Ещё в 1842 г. он писал: «Рад был бы возвышению себя в чин крестьянина, ни в какой более, кроме этого скромного звания. Оно дало бы возможность освободиться от обременительных для вас вспоможений денежных» (27/IV - 42 г.). Таким образом хотел Муханов упрочить своё хозяйство. При неблагоприятно сложившихся обстоятельствах хозяйство Муханова в Усть-Куде стало ещё скромнее, чем ранее - хлебопашеством он перестал заниматься.

1 августа 1842 г. он писал: «Что тебе говорить о моих занятиях? Их ещё менее, чем в Братском Остроге, где мечтал я попасть ещё в общество агрономов. Теперь поклонился я этой самолюбивой мечте. Не пашу, не сею, и вы меня как птицу божию или как семейного инвалида, кормите - не имею ни дома, ни малейшей собственности, и живу и сплю не на дожде. Это очень утешительно, когда совесть моя молчит, когда не гляжу я в счёты, не вижу суммы похищенных мною денег у детей твоих и сестры моей и бедной матушки, которая на старости лет оставлена в стеснённом положении».

Всё хозяйство свелось у Муханова к огородничеству. В одном недатированном письме к Шаховскому мы читаем:

«Здоровье моё довольно хорошо - я провёл лето в трудах бабьих, т. е. садил и поливал свой огород. Занятие весьма глупое, но урочный труд этот полезен».

В другом письме - 3 сентября 1846 г. - мы читаем: «Я не потерял способности деятельности, но стараюсь только приводить её в исполнение в ограде моего владения. Нынешний год был очень дождлив, поэтому большая часть моей деятельности была в сидении и в проливании слёз над погибающими арбузами и мелонами».

Однако, никак нельзя было бы сказать, чтобы у Муханова не было инициативы, не было порыва к деятельности. Ему иногда приходили на ум весьма рациональные планы. Интересны в этом отношении его сообщения о золотопромышленности, которые мы находим в его письмах к Шаховскому. Муханову определённо хотелось втянуть своего родственника в это дело, как мы это видели ещё по письмам из Братского Острога. 20 февраля 1846 г. Муханов писал: «Ты так напуган спекуляциями, что при знании математики уже боишься и золотой промышленности, которой сильные успехи обогатили многих и успехи её ты видишь из газет. Я желал бы и даже советую взойти в часть к Аркадию Алексеевичу [Альфонскому] и начать что-нибудь. Не думаю, чтобы ты раскаялся».

В письме от 20 мая того же года мы находим следующие строки: «Ты весьма ошибся, отказавшись или устрашившись участвовать в золотой промышленности. Многие из жителей и жителей значительнейших и сиятельнейших вашей столицы различными путями, частными и непохвальными, ищут клочка земли сибирской, чтобы копать её. Промышленность эта при знании дела и употреблении частных людей очень выгодна. И ты напрасно отказался от оной, имея кому оставить наследство».

Но у самого Муханова уже были подрезаны крылья. Не удалась его личная жизнь, не удавались его материальные планы и предположения, рухнули и общественные связи. Близких людей оставалось немного. И вот, весь свой интерес и свою любовь Муханов переносит заочно на детей Шаховского - последний остаток и, вместе с тем, живой отпрыск прежней жизни; в этом подрастающем поколении Муханов ищет духовное наследие сестры, в нём он лелеет память о ней. Это красной нитью проходит в переписке.

Муханов лично не знал своих племянников. Только дочь Шаховского он видел мельком в колыбели до своего ареста (из письма от 19 мая 1848 г.), но она скончалась в 1848 году. Мальчиков же - Александра и Михаила - он никогда не видал, однако чувствовал и к ним живейшую привязанность. В 1842 г. семейство Шаховского увеличилось: в этом году от второй жены у него родился сын Гавриил. Муханов реагировал на это следующими строками: «Поздравляю тебя с сыном. Желаю ему всего доброго. Но мне не желательно было бы, чтобы он перещеголял моих племянников, о которых Лили пишет мне больше похвалы» (26/VI - 42 г.).

В следующем письме Пётр Александрович писал так: «Боюсь я за детей твоих, которые, право, ещё слишком молоды, чтобы путешествовать так часто и так скоро, и налегке. Извини это пристрастное к детям моей бедной, неограниченно любимой мною Лизы. Я бы желал увидеть одного из них, чтобы покрыть его лаской в память её, но я нарушаю приличие и закон, себе поставленный, говоря о ней и о них» (1/VIII - 42 г.).

В 1843 г. 24 января Муханов пишет: «Я имел постороннее известие о твоих детях, которые, говорят, восхитительно милы. Я с своей стороны, хотя видел только одну дочь твою и ту в колыбели, но люблю всех трёх. Чувства мои к покойной сестре моей направлены также на её детей». Мы читаем далее в письме Муханова от 10 июня 1844 г.: «Ты мне сделаешь большое удовольствие известиями о твоём сыне».

По отношению к любимым племянникам Муханов высказывает свои педагогические соображения. Он сам стал педагогом: в 1847 г., например, он занимался арифметикой с тринадцатилетним Н.А. Белоголовым. Муханов в своих письмах вспоминает прежние приёмы воспитания и пытается их сопоставить с условиями современности. Во всём этом чувствуется большая заботливость по отношению к мальчикам Шаховского.

Мы читаем: «Дети твои растут и попечение твоё возрастает. Надеюсь, что по чувствам отеческим ты избираешь лучшее для них: в наше время казённое воспитание было очень плохо - манежи были лучше университетов и поэтому большая часть молодёжи нашего времени поступала в манеж. Но теперь, если верить слухам, воспитательные заведения наравне с европейскими, и ты, будучи в Петербурге, мог бы поместить в лучшее из них хоть одного своего сына» (8/XII - 44 г.).

Муханов из своего далека следит за вкусами племянников и предостерегает отца относительно некоторых юношеских увлечений и пристрастий. Он так пишет 8 августа 1849 года: «Я был очень обрадован, узнав намерения твои отправить детей в Москву, я получил известие, что матушка не могла довольно на них наглядеться и налюбоваться. Сожалею только, что один из них непременно хочет попасть в моряки. На это нужно глядеть, как на детскую фантазию, и стараться рассеять во-время. В будущность его ты должен сам его направить, и плавание по Финскому заливу ничего не представляет ни блестящего, ни полезного. Славные способности мальчика ещё лучше разовьются хорошим учением и не полезнее ли будет приготовить его к генеральному штабу»...

Опасения Муханова были напрасны. Михаил Валентинович Шаховской моряком не сделался; сначала офицер Кавалергардского полка, затем генерал-майор, он был впоследствии начальником штаба и губернатором.

Интерес и любовь Муханова к племянникам, помимо указания на горячую привязанность к покойной сестре, свидетельствуют также о том, что на собственную свою жизнь Муханов уже не возлагал никаких особых надежд. Да и здоровье его становилось всё хуже и хуже, и к прежним болезням присоединились новые недуги. Муханов начинает страдать от глаз. В письме от 10 ноября 1843 года он пишет: «О себе не могу сказать ничего хорошего; здоровье плохое, глаза становятся слабы, и, может быть, ещё ждёт впереди несчастье потерять зрение. Это заставляет меня читать меньше. Следовательно убавляет одно удовольствие моей жизни».

В следующем письме опять жалоба: «начинаю плохо видеть» (27XI - 43 г.). В 1848 году Муханов прямо пишет: «Здоровье моё решительно расстроено... И так, что его устроить трудно, особенно при условиях моего существования. К сожалению, мелкие заботы жизни тягостной мешают мне доживать благоразумно. - Притом я становлюсь почти слеп» (8/III - 48 г.). По письму от 18 августа того же года дело обстоит совсем плохо: «Здоровье моё тоже плохо, и я живу постоянно месяц целый в Иркутске в лечении. Успех ещё плохой, едва могу двигать руками и пальцами. Всё это при образе моей жизни и способах очень неприятно и отяготительно. Болезнь и дряхлость, ...., - это самое худшее положение, которого ожидать было можно, но воля божья» (18/VIII - 48 г.).

Кроме того Муханов болел водянкой. В одном недатированном письме мы читаем: «Я провёл самым неприятным образом лето. Болезнь моя очень опасна (водяная). Но не знаю, на долго ли я опять справился и из рук врача возвратился в деревню. Величайшее бедствие - болезнь и дряхлость в ссылке, где и в нормальном положении существование очень тягостно».

Ослабление зрения мешало Муханову читать. К книгам у Муханова нет прежнего интереса: он в письмах последнего периода, уже не запрашивает о новинках, не просит прислать ту или иную интересующую его книгу, как в прежних письмах. Религиозность пускает в нём всё большие и большие корни. Единственное, о присылке чего Муханов хлопочет в своих письмах последнего периода - это о картине Бруни «Моление о чаше» - знаменитом в ту пору произведении религиозной живописи. В письме от 10 августа 1842 г. Муханов просит Шаховского: «Если финансы твои позволяют, пришли мне на новоселье литографию «моление о чаше Бруни», продаётся у Прево. Это будет украшение моей кельи».В письме от 4 декабря 1842 г. мы читаем: «Благодарю за обещание прислать картину». Наконец, в письме от 12 октября 1843 г. Муханов сообщает: «Кажется я благодарил тебя за литографию с Бруни. Жаль, что от дурной укладки сделалось в дороге повреждение, которое, однако, я надеюсь исправить».

Умонастроение у Муханова, разумеется тяжкое. Особенно мрачны были для него 1847-48 годы. Тут и болезни и грустные утраты. В смысле утрат наиболее тяжёлый год был 1848. В этом году скончался от холеры дядюшка Муханова Н.А. Саблуков; умерла также молодая племянница Муханова - дочь сестры. Скончалась и сестра Шаховского княжна Екатерина Михайловна. Мы приводим в дальнейшем два письма Муханова для характеристики его умонастроения. Второе письмо вызвано посещением Шаховским родного угла Муханова, близкого ему по впечатлениям детских лет.

Из письма от 8 марта 1848 г.

«В 23 года моей ссылки семейство наше опустошено смертью и вот ещё четыре почты, каждое письмо приносит смертное известие. Чувства мои остались на той же степени, как в день моего отъезда в тюрьму - с живыми я не имел времени проститься... Прощаюсь и с умирающими с конца Востока, но с чувством живой горести. Многие из живых и из умерших скоро и давно меня забыли, но я понимаю это различие: сердце в уединении любит одно прошлое, одно старое; вся жизнь его осталась там. Для них - и отпет на площади и похоронен в Сибири... Для меня - сердце моё только ими живёт. Но эти печальные известия вводят меня в сентиментальные изъяснения».

9 марта 1849 г.

«Письма твои из разных мест я получил, любезный друг и брат. Отвечаю собирательно. То тоска, то боль какая-нибудь, всё что-нибудь мешало писать к тебе. Во всех случаях я надеялся на милость твою и прощение. Благодарю тебя за твои дружеские приветствия и новости деревенские - семейные. Я очень давно не знал ничего о сёстрах твоих - не знал, что вы разрознились, и к этому, верно, большие причины или, лучше сказать, одна всегдашняя причина - недостаток денежных средств жить в столице. Я уверен, что ты был принят радушно и провожаем горестно. Это по сие время любимое наше место... Я бы сходил пешком на поклонение каждому кусту и не знаю, не умер бы в первый день с радости или от множества самых живых воспоминаний. Извини, что я позавидовал твоему последнему путешествию и несколько недоволен был, что ты так коротко писал мне оттуда; я продолжаю существовать в Усть-Куде, т. е. в своей каморке и более, чем когда-нибудь, живу дома, вольно и невольно. Страшная боль в голове мучает меня более 6 недель. Притом ничто вне этой каморки не занимает. - Жизнь прошла.

Благодарю за приятные известия о твоих детях. Эти славные ребята тебя утешают, желаю, чтобы они хорошо учились. Надеюсь, что меньшего ты поместишь в хорошее учебное заведение, чтобы вышел дельный и полезный человек. Очень благодарю сестру твою за письмо - раз в год, и то хорошо, в особенности потому, что ничего не изменилось в наших чувствах. Обнимаю тебя.

Твой брат П. Муханов».

Письма Муханова за последние годы написаны очень неразборчиво; иногда их трудно расшифровать. Часто не проставлены даты, и в письмах почти ничего не упоминается из внешних событий, так что историческая эпоха в них мало отражается. Только два события оставили след в переписке. Это холера, которая распространилась по России в 1848 году и дошла до Сибири. Муханов пишет: «Холера добралась только до Тобольска, и любители жизни уверены, что ей трудно будет сделать огромное путешествие на края России. Справедливо будет, если бедные жители Сибири будут избавлены хоть от этой беды».

Другое упоминание исторического события того времени в письмах Муханова облеклось в очень забавную форму, особенно для наших дней. Речь идёт о революции 1848 г. Шаховской был в этом году за границей. И вот, Муханов ему пишет 25 июля: «По моим расчётам письмо это найдёт тебя в отечестве - разве ты сделался коммунистом - избави бог от этой нелепости».

Письмами 1849 г. кончается переписка. 12 июня 1850 года Шаховской скончался. Корреспондент умер. Муханов пережил и его.

Какое же общее впечатление по данным материалам оставляет личность Муханова за 1840-е годы? Наиболее определяющими доселе были воспоминания Белоголового, где и описывается и наружность Петра Александровича. В этих строках говориться, что Муханов был несколько суров в обращении, благодаря чему не устанавливалось близости с ним. Эта фраза цитируется всеми биографами нашего декабриста. Письма Муханова к Шаховскому вносят новые черты. По ним, конечно, вполне можно себе представить, что внешне Муханов мог казаться нелюдимым и даже угрюмым. Но внутри у него билось нежное, доброе сердце. Есть даже какое-то трогательное обаяние в том печальном фоне, на котором замирала эта одинокая жизнь.

В недавно вышедшем сборнике о декабристах (1925 г.) напечатано донесения Куракина от 18 ноября 1827 г. с характеристикой Муханова. Краски здесь очень сгущены. По наружности Пётр Александрович выходит чудовищем, по поведению - фанфароном. Но нужно помнить, кто такое Куракин; это чиновник-карьерист, ревизор. Он и о других декабристах отзывается отрицательно и с презрением, думая, что, например, безумие государственному преступнику заботиться о своей наружности. Если принять слова Куракина за чистую монету, то фраза Белоголового как-будто ещё более усиливается. Но лучше дополнить характеристику Белоголового другими его воспоминаниями, на которые биографы Муханова почему-то не обращают внимания.

Я имею в виду описание нежных забот Муханова о полупомешанном ссыльном Гаевском, который находил постоянный приют у Муханова. Тут сказалась гуманная черта Муханова - его внимание к обездоленным. По словам Белоголового, Гаевский прямо благоговел перед Мухановым. Следует отметить здесь и ещё одно воспоминание, в котором даётся характеристика Муханова интересующего нас периода. Эта книга то же почему-то игнорируется некоторыми биографами. Именно, Б.В. Струве в своих воспоминаниях о Сибири 1848-1854 гг. пишет: «Пётр Александрович Муханов и Александр Викторович Поджио просвещённым своим умом, приветливостью обращения и выработанностью взглядов на условия сибирской жизни более всех пленяли нас своими беседами».

Дальнейшие годы жизни Муханова почти совсем покрыты мраком неизвестности. Мы знаем лишь о попытке матери Муханова, пережившей, в конце-концов, сына, исхлопотать у императора разрешение на возвращение его на родину. Николай оказался злопамятным, но согласие дал. Однако, Муханов не смог воспользоваться этим разрешением - он вскоре умер (17 февраля 1854 года в Иркутске). Но в конце жизни Муханова должна была произойти перемена. Пётр Александрович, по воспоминаниям Белоголового, должен был вступить в брак с директрисой Иркутского девичьего института М.А. Дороховой. Была ли это любовь или новая привязанность, пока можно лишь гадательно предполагать, имея в виду наличный материал, дающий понятие о характере Муханова и об его отношении к жизни.

Тюрьма и ссылка загубила этого талантливого человека. Сибирь оказалась для него могилой. Сам Муханов дал хорошую характеристику этого края с точки зрения ссыльно-поселенца. Он писал Шаховскому в одном из последних своих писем к нему (22/XI - 49 г.): «Ты, верно, не знаешь понятия здешних богословов-геогностов о падении ангела. Вот оно. Бог творил мир, в седьмой день устал - и послал ангела докончить мироздание. Ангел сделал Сибирь. Бог взглянул и сверг ангела. Не правда ли, тут есть правдоподобие?»


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Кованные из чистой стали» » Муханов Пётр Александрович.