© НИКИТА КИРСАНОВ

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Прекрасен наш союз...» » Олизар Густав Филиппович.


Олизар Густав Филиппович.

Сообщений 1 страница 10 из 24

1

ГУСТАВ-ГЕНРИК-АТАНАЗЫ ФИЛИППОВИЧ ОЛИЗАР

гр. Gustaw Olizar-Wołczkiewicz h. Chorągwie Kmitów (3.05.1798 - 2.01.1865).

Бывший киевский губернский маршал дворянства. Польский поэт.

Уроженец Киевской губернии (имение отца Коростышев в Радомском уезде). Отец - Филипп-Нереуш Олизар (польск. Filip Nereusz Olizar-Wołczkiewicz h. Chorągwie Kmitów; ок. 1750 - 1816, Brody) - крупный подольский помещик.

Представитель шляхетского рода герба Радван Совитый. Во времена Речи Посполитой - подчаший Великого княжества Литовского, камергер польского королевского двора, маршалок коронного трибунала при короле Станиславе Августе Понятовском, посол (депутат) сейма 1792 г., член Комиссии национальной эдукации в Литве.

Граф Олизар унаследовал от предков местечко Коростышев и окрестности, где построил новое имение, украшенное семейными реликвиями и произведениями искусств. В 1785 г. достроена каплица к костелу, открыта больница и школа. На их содержание он выделял значительные средства. При Филиппе-Нереуше Олизаре земли имения давали хорошие прибыли от железорудного и лесоперерабатывающих промыслов.

В связи с болезнью выехал в Италию, где и умер в 1816 г. Автор мемуаров «Głosy miewane na sesyjach sejmowych roku 1792».  Мать Густава Олизара  - Людвика Немирович-Щитт (Ludwika Niemirowicz-Szczytt h. Jastrzębiec; 30.05.1769 - 2.01.1802).

Воспитывался в Житомирской гимназии, с 1808 - в учреждённом Ф. Чацким Кременецком лицее, но не окончил курса и уехал в Италию с больным отцом. С 1814 жил в Кременце, в 1821 избран волынским губернским маршалом, но не утверждён губернатором, в том же году избран киевским губернским маршалом и занимал эту должность до 1825. Масон, член лож «Совершенная тайна» в Дубно и «Увенчанная добродетель».

Член Патриотического общества.

Приказ об аресте - 4.01.1826, арестован в Киеве - 15.01, доставлен чиновником особых поручений Даниловым в Петербург на главную гауптвахту - 21.01, в тот же день переведён в Петропавловскую крепость («присылаемого г[рафа] Олизара содержать строго, но хорошо») в №12 Кронверкской куртины.

Высочайше повелено (12.02.1826) освободить с оправдательным аттестатом, освобождён - 14.02. Вторично арестован в Киеве и отправлен в Варшаву в связи с двумя масонскими дипломами, обнаруженными в бумагах, потерянных им по дороге в Киев. Вновь оправдан и освобождён, но за ним установлен секретный надзор.

Во время польского восстания 1830-1831 выслан на жительство в Курск, разрешено выехать в Италию - 1832, вернулся из-за границы - 1836, жил в своих имениях Коростышеве и Горынке. После польского восстания 1863 уехал в Дрезден, где и умер.

Жёны: первая - с 1814 дочь сардинского министра гр. Каролина де Молло (Karolina de Molo h. wł.(ок. 1791 - 6.04.1851, Dubno), развод, во втором браке за генерал-лейтенантом Ф.Г. Гогелем); сын: Кароль (Karol Olizar-Wołczkiewicz; ok. 1818 - 18.10.1877, pochowany - Warszawa, cm. Powązkowski, Pod Katakumbami, rząd 1, miejsce 61,62: Karol Hr. Olizar inw. 3017), женат с 1840 на  Jadwiga Dziekońska h. Korab; вторая - с 1830 гр. Юзефа (Жозефина) Ожаровская (Jadwiga Józefa Gr. Ożarowska; 1808 - 1896).

В 1824 сватался к М.Н. Раевской (впоследствии жена С.Г. Волконского), но получил отказ.

Брат - Narcyz Olizar-Wołczkiewicz (1794, с. Загоров Волынская губерния (ныне Загоровка (Маневичский район) Волынской области Украины) - 9.08.1862, Сады возле Познани Польша (Sadach, pochowany w Lusowie)), во время восстания 1830-1831 сенатор-каштелян Царства Польского, затем в эмиграции; женат на Teofila Giersdorff.


ГАРФ, ф. 48, оп. 1, д. 71; ф. 109, 1 эксп., 1826 г., д. 61, ч. 198.

2

К истории Артека и его владельцев

Оставив службу в Киеве, влюбленный в Марию Раевскую граф Густав Олизар решил предпринять длительное путешествие на восток через Крым, Кавказ, Персию. По дороге в Крым он заехал в Одессу, чтобы дальнейший путь совершать в обществе генерал-губернатора Михаила Семеновича Воронцова и его супруги Елизаветы Ксаверьевны. На предоставленной в их распоряжение адмиральской яхте, которой командовал капитан Румянцев, 14 июня 1824 года Олизар в сопровождении гостей Воронцовых, до 30 человек, отправился к берегам Крымского полуострова. На восьмой день утомительного плавания яхта, наконец, подошла к Ласпинской бухте, расположенной на западном побережье Южного берега Крыма.

Воспользовавшись полным штилем, путешественники сошли на берег. Графиня Е.К. Воронцова со своей приятельницей госпожой Бларамберг и служанкой поднимались на крутую гору в двухколесной татарской арбе, запряженной быками, мужчины двинулись пешком по узкой тропе, каждый нес свой дорожный чемодан. Так как плавание в море было продолжительным, о приезде графа Воронцова в Крым никто не знал. Поэтому, пока курьер был послан к ближайшему начальству, чтобы сообщить о приезде генерал-губернатора, приезжим пришлось остановиться в двух небольших домиках, в которых обитала семья француза Компера, арендатора имения.

Гостеприимные хозяева подали на ужин картофельную кашу на молоке. По этому незатейливому блюду, очень распространенному в Польше, графиня Воронцова догадалась, что кухарка в доме полька. Позже Елизавета Ксаверьевна была приятно удивлена, узнав, что госпожа Компер оказалась так же, как и она сама, по национальности полькой. На следующий день все было готово для дальнейшего путешествия, и путники направились верхом через Ялту в воронцовское имение, расположенное в Гурзуфе. В то время там был единственный удобный дом на Южном берегу Крыма, построенный еще бывшим генерал-губернатором Новороссии герцогом Ришелье.

На некоторое время Густав Олизар остановился в Симферополе. Сохранились письма его из Симферополя к Станиславу Проскуре. В них граф жаловался на скверную почту и расспрашивал приятеля о том, что говорят в Киеве о его прошении об отставке. Он желал, чтобы его отъезд приписывали политике, но не любви, которая по-прежнему продолжала его мучить. В письме он просил друга: «Наконец, сообщи о М., как она там».

Однажды во время визита к Андрею Михайловичу Бороздину, жившему недалеко от Гурзуфа в имении Кучук-Ламбат, внимание Олизара привлекла красивая пустынная местность у подножия горы Аю-Даг, мимо которой он проезжал. Узнав, что клочок невозделанной земли, прилегающей к самому морю, называется Артек, граф поинтересовался, не продается ли он? На следующий день этот участок, принадлежавший татарину из деревни Партенит, занимающий всего ¾ десятины на скале, совершенно не пригодной для обработки, но покрытой дикорастущим цветущим кустарником (а был тогда декабрь), был куплен графом всего за 2 рубля серебром. Так неожиданно для себя богатый польский аристократ стал землевладельцем в Тавриде.

Со временем по мере возможности он стал прикупать соседские земли и увеличил свои владения до 200 десятин. Вскоре появились хозяйственные строения, были посажены виноградники, плантация масличных деревьев. (Кстати, дом Густава Олизара сохранился, он находится в Артеке, правда, в перестроенном виде, на территории современного лагеря «Горный»). Свое имение, стоимость которого составляла в скором времени уже 80 тыс. рублей, владелец окружил стеной. Все это он делал в надежде, что, быть может, дорогая его сердцу Мария Раевская снова посетит когда-то любимые места. Назвал свое имение граф греческим словом «Кардиатрикон», что означает «страдания сердца». Он очень хотел, чтобы это название заменило старое татарское Артек, в переводе - перепелка.

Название «Артек» эта местность получила неслучайно. Действительно, поздней осенью сюда слетались стаи перепелок, перекочевывая на зиму из украинских степей через Черное море в Турцию. Здесь они на некоторое время оставались с целью попоститься, чтобы перед большим перелетом через море потерять часть веса. Скалы покрывались целыми мириадами птиц, которых местные жители сбивали на лету, бросая вверх палки.

В красивой и романтической, но очень пустынной местности граф Густав Олизар практически в полном одиночестве провел два года. Кроме близкого соседа А.М. Бороздина и навещавших его иногда супругов Воронцовых, поляк никого в своем доме не принимал.

В начале XIX в. из-за отсутствия удобных дорог усадьбы М.С. Воронцова в Гурзуфе и А.М. Бороздина в Кучук-Ламба-те долгое время оставались единственными в этом районе. Несмотря на прекрасные природные условия Южного берега Крыма, трудные и неудобные пути сообщения не позволяли быстро развиваться здесь помещичьей колонизации. Специфика местности требовала вложения больших капиталов, и поэтому только богатые знатные фамилии, среди которых был и граф М.С. Воронцов, могли позволить себе вести здесь строительство.

Одними из первых поселенцев Крыма были княгиня Анна Сергеевна Голицына, ее приятельница баронесса Беркгейм и старый учитель Циммерман из Страсбурга. Иногда Олизар посещал княгиню Голицыну в Кореизе, в доме которой, по его мнению, «проглядывала какая-то таинственность». Вызывала его любопытство и старая француженка Жанна де Гаше, которая была частой гостьей хозяйки. Анна Сергеевна, баронесса Беркгейм и загадочная француженка, женщины столь различные по положению и происхождению, русская, немка и француженка, привыкшие к роскоши, отреклись от своих привычек, вкусов и объединились, чтобы по примеру первых христиан, пытавшихся обратить в свою веру язычников, распространять христианство в мусульманском крае.

Появление этих женщин, конечно, не осталось незамеченным на Крымском полуострове. Горячо желая обрести единоверцев, они ходили в монашеских костюмах, с крестом и евангелием в руках, поднимались в расположенные высоко в горах татарские деревни, но их убедительные речи имели мало успеха среди местного населения. Прошло совсем немного времени, они поняли тщетность своего предприятия и бросили проповедничество.

Таинственная француженка по примеру княгини Голицыной сбросила монашеское платье, оделась в мужской костюм и стала жить на Южном берегу в полном уединении вместе со своей горничной недалеко от горы Аю-Даг. Дом, в котором она обитала, один из старейших на всем побережье, был построен еще в XVII в. местным мастером по обжигу извести и служил ему сторожкой. (В настоящее время артековцы называют его «чертов домик»). Эту даму в длинной амазонке, в камзоле из зеленого сукна, в шляпе с широкими полями местные жители нередко видели во время ее верховых прогулок вдоль берега моря, для которых она выбирала часто самое ненастное время.

Совершал поездки верхом и Густав Олизар, так как в те годы в Крыму, особенно в горной его части, не было удобных проселочных дорог. Существовало два способа передвижения: на воловьих арбах или верхом. Первый был чрезвычайно медленный и утомительный из-за тряски и толчков, получаемых ежеминутно, — путь проходил по каменистой и неровной местности. Невыносимой была и визгливость мажар (мажара - большая телега с решетчатыми стенками, в которую впрягали пару волов или лошадей), оси колес которых татары не смазывали из экономии. Езда же верхом на горных лошадях, сильных, спокойных и осторожных, доставляла удовольствие.

Олизар ездил за провизией в губернский город Симферополь, там польский аристократ находил привычное для себя окружение. Это был прежде всего дом губернатора Д.В. Нарышкина, который прежде состоял адъютантом при графе Воронцове. Хозяйкой дома и душой компании была его жена, Наталья Федоровна, дочь известного графа Ростопчина, женщина умная, сердечная и гостеприимная. В ее обществе любил проводить время граф Олизар, и, уехав из Крыма, он еще долгое время поддерживал с ней переписку. Через несколько лет они встретились в Санкт-Петербурге, где Наталья Федоровна, овдовев, поселилась со своими детьми.

За исключением встреч с соседями и поездок в Симферополь, граф целыми неделями жил совершенно один, погруженный в самого себя и в свои мучительные воспоминания, связанные с любимой. И не случайно именно в этот романтический периоду Густава появляется поэтическое настроение. Он стал писать лирические стихи, которые позднее были напечатаны под названием «Spomnienia».

Жил в Артеке молодой граф и осенью 1825 года, когда Крым посетил Император Александр I. С приездом Императора связан небольшой курьезный случай...

Александр I должен был прибыть на ночлег к графу Воронцову. Михаил Семенович предупредил Олизара, что вечером Государь будет проезжать мимо стены, ограждавшей его сад, и поэтому просил, чтобы владелец Артека осветил стену, а у ворот своего владения ожидал Императора с хлебом и солью.

Управляющим у Олизара служил сержант наполеоновской армии Бальи, взятый в России в плен в 1812 году. Ему и поручил граф зажечь иллюминацию, когда тот увидит, что с вершины горы приближается кортеж Государя. Сам же хозяин, предполагая, что Александр I может на него гневаться и ему будет неприятна встреча с лицом, находящимся в опале, и будучи уверен, что сержант точно выполнит его указания, со спокойной совестью уехал в Симферополь. Но так случилось, что Государь изменил свой маршрут и приехал в Гурзуф не на ночлег, а к 4 часам на обед.

Свита Императора проезжала мимо владений графа Олизара в 3 часа дня, и тем не менее дисциплинированный Бальи, привыкший не рассуждать, а выполнять приказания, поспешил выполнить распоряжение хозяина. Неожиданная иллюминация при ярком свете солнечного дня удивила и рассмешила Государя. Он остановился у ворот и поинтересовался именем владельца. Услышав имя Олизара, он спросил, дома ли граф, и, узнав, что тот в отъезде, продолжил свой путь.

Ни граф Воронцов, ни граф Олизар тогда и не предполагали, что Александру I осталось совсем немного земной жизни.

Вскоре крымское романтическое уединение польского графа было нарушено. Его арестовали по делу о восстании декабристов. Олизар был заключен в Петропавловскую крепость, но вскоре освобожден, затем вторично арестован в Киеве и препровожден в Варшаву, где предстал перед военно-следственной комиссией Великого князя Константина Павловича. И на этот раз его быстро выпустили, так как точных свидетельств о какой-либо его роли в действиях польского патриотического общества не оказалось. Вынужденное отшельничество в Крыму помогло Олизару, по его словам, «счастливо выпутаться из сетей, могших вовлечь меня в заговор и тем подвергнуть окончательной гибели».

Но на этом злоключения графа не закончились, так как во время польского восстания в 1830-1831 гг. он не скрывал своего сочувствия к соотечественникам и был выслан русским правительством на жительство в Курск.

После освобождения и путешествия по Италии граф Густав Олизар поселился в своих юго-западных имениях. По свидетельству русского издателя его мемуаров, он имел «всеобщее расположение своим веселым нравом и любезностью». Поддерживая знакомства с некоторыми из высокопоставленных официальных лиц, он все-таки всегда был верен культу Польши. Его отношение к России, русскому обществу характерно для польского патриота, земельные владения которого находились на русской территории.

Интересен и такой факт в биографии польского аристократа, как знакомство с известным французским писателем Бальзаком. В 1850 году Оноре де Бальзак посетил юго-западный край России, чтобы жениться на Эвелине Ганской, урожденной графине Ржевуской. В Киеве в честь знаменитого француза губернатором И.И. Фундуклеем (владельцем имения в Гурзуфе) был дан обед, на котором присутствовали представители русской и польской аристократии. Среди них - и граф Олизар, которому впоследствии суждено было сыграть заметную роль в важном событии в личной жизни Бальзака. Именно Густав Олизар организовал венчание известного писателя с Эвелиной Ганской и был единственным свидетелем на их свадьбе, не считая родных. В семье Ганских к Олизару относились с исключительным доверием, и сам Бальзак был к нему весьма расположен.

Личность графа Олизара была значительной и по своему положению в русско-польском обществе, и по своим связям и влиянию. Богатый аристократ, полный сил и честолюбивого влечения к деятельности, которая могла бы прославить его имя, он был, несомненно, явлением далеко не заурядным. И, несмотря на молодость, на него возлагали надежды как на человека, который мог бы занять в дворянском представительстве высокий пост. Несовершеннолетним юношей он стал губернским предводителем киевского дворянства. Тогда Олизару приходилось проводить продолжительное время в Киеве, который в то время был русским городом, и ему нужно было поддерживать отношения с русскими властями и их семействами.

В Киеве молодой польский граф познакомился со своим ровесником русским поэтом Александром Пушкиным, которому Густав написал стихотворное послание на польском языке «Do Puszkina». Послание это датируется 1822 годом. В нем, в частности, говорилось:

Пушкин! Ты еще так молод!
А отчизна твоя столь велика!..
Еще и слава, и награды, и надежда
У тебя впереди!

Возьми лиру и мужественным голосом
Пой... Не я укажу на предметы твоих песен!..
Не издевайся лишь над побежденными судьбой,
Иначе потомки такой твой стих отвергнут.


В 1824 году А.С. Пушкин написал графу ответное послание. Вероятно, стихотворение было завершено, так как поэт намеревался опубликовать его, но до нас оно дошло, к сожалению, только в виде чернового наброска.


Графу Олизару


Певец! Издревле меж собою
Враждуют наши племена:
То [наша] стонет сторона,
То гибнет ваша под грозою.

И вы, бывало, пировали
Кремля [позор и] плен,
И мы камнями падших стен
Младенцев Праги избивали,
Когда в кровавый прах топтали
Красу Костюшкиных знамен.

И тот не наш, кто с девой вашей
Кольцом заветным сопряжен;
Не выпьем мы заветной чашей
Здоровье ваших красных жен;
[И наша дева молодая],
Привлекши сердце поляка,
[Отвергнет,] [гордостью пылая,]
Любовь народного врага.

Но глас поэзии чудесной
Сердца враждебные дружит -
Перед улыбкою небесной
Земная ненависть <?> молчит,
При сладких <?> звуках вдохновенья,
При песнях <лир>...
И восстают благословенья,
На племена <?> [ни] сходит мир...


Густаву Олизару и его несчастной любви посвятил сонет «Аюдаг» польский поэт Адам Мицкевич, который в 1825 году две недели гостил у своего соотечественника в его имении в Крыму.

Мне любо, Аю-Даг, следить с твоих камней,
Как черный вал идет, клубясь и нарастая,
Обрушится, вскипит и, серебром блистая,
Рассыплет крупный дождь из радужных огней...
Не так ли, юный бард, любовь грозой летучей
Ворвется в грудь твою, закроет небо тучей,
Но лиру ты берешь - и вновь лазурь светла.
Не омрачив твой мир, гроза отбушевала,
И только песни нам останутся от шквала -
Венец бессмертия для твоего чела!


Со временем Олизар пережил безнадежную любовь к Марии Раевской и стал счастливым мужем одной из своих Волынских знакомых, польской графини Джозефины Ожаровской. Девушка всем казалась некрасивой, и, кроме Олизара, никто к ней не сватался. Джозефина, или, как звали ее домашние, Юзя, стала ему верной подругой, вот только детей у них не было.

Это был не первый брак Густава. Совсем молодым человеком, в возрасте 17 лет, он женился на падчерице одного из наполеоновских генералов. Брак этот оказался несчастливым и, несмотря на то, что у супругов родились сын и дочь, был расторгнут, а двадцатилетний Олизар остался снова одиноким.

Незадолго до развода он посетил в Белой Церкви своего соотечественника гетмана К. Браницкого, который, хотя и женился на русской - Александре Васильевне, урожденной Энгельгардт, племяннице светлейшего князя Г.А. Потемкина, - желал, чтобы его сын Владислав взял в жены польку, а дочери вышли замуж за поляков. Олизар обратил тогда внимание, что в доме гетмана, а было ему в ту пору около 80 лет, никто, кроме хозяйки и ее толстой русской служанки, по-русски не говорил. Вся прислуга общалась на польском языке.

«Петр Потоцкий, - писал позже в своих мемуарах Олизар, - бывший послом Речи Посполитой в Стамбуле, а впоследствии моим предшественником по званию киевского предводителя, рассказывал мне, что, приехав однажды к Браницкому, он вынужден был слушать жалобы его, что не встречаются хорошие женихи для младшей дочери гетмана (речь идет о Елизавете, будущей жене М.С. Воронцова. - Прим. авт.) Ухаживает за ней Потоцкий, говорил Браницкий, но у меня уже обе старшие дочери за Потоцкими, и, пожалуй, скажут, что я отдал свое семейство этому дому в собственность. Однако мне желательно, чтобы и третья дочь моя пошла поскорее за поляка, ибо по смерти моей жена распорядится иначе. В ответ на замечание слушателя, что и между русскими попадаются порядочные люди, гетман с жаром возразил: «О! Не верьте этому!».

По долгу службы Олизару приходилось много общаться с русскими, и если даже он не окончательно избавился отложных представлений о русском обществе, все же больше интересовался им и был больше к нему расположен, чем значительная часть его шляхетских земляков, продолжавших жить в России особняком.

Как среди соотечественников, так и среди русских Густав Олизар пользовался репутацией безукоризненного семьянина, а личные свойства характера, «веселость и любезность в обращении», которые до конца жизни не покидали его, дарили ему много друзей и почитателей.

В 1863 году граф Олизар переехал на постоянное жительство в Дрезден. В этом городе ему было суждено встретить Марию Волконскую, приехавшую сюда вместе с мужем на воды. Шестидесятилетний граф написал ей письмо: «Сон ли это? Снова увидеть Вас, дорогая княгиня! Значит, я не умру, не сказав Вам, что Вы были моей Беатриче...».

Скончался Густав Филиппович Олизар в 1865 году в возрасте 67 лет. Похоронен был на местном римско-католическом кладбище. Так он закончил свою богатую испытаниями жизнь, наполненную любовью, дружбой и знакомством с великими людьми своего времени.

Незадолго до смерти убеленный сединами граф писал: «Нельзя не сознаться, что если во мне пробудились высшие, благородные, оживленные сердечным чувством стремления, то ими во многом я обязан любви, внушенной мне Марией Раевской. Она была для меня той Беатриче, которой было посвящено поэтическое настроение, и, благодаря Марии и моему к ней влечению, я приобрел участие к себе первого русского поэта и приязнь нашего знаменитого Адама (Мицкевича)».

3

Разбитое сердце Густава Олизара

Е.М. Литвинова

Вдруг граф увидел среди серых камней куст шиповника, покры­тый розовыми цветами. Шипов­ник расцвёл вопреки всем зако­нам природы в ноябре, не боясь, что совсем скоро налетят холод­ные зимние ветры и погубят, со­рвут нежные лепестки… - Кто владелец этих земель? - спросил Олизар у проводника. - И нельзя ли их купить?

Али обещал узнать, и уже на следующий день участок в четыре десятины был куплен у богатого татарина из соседней деревни всего за два рубля се­ребром. Граф Олизар решил поселиться в Крыму. Приобретённые им земли на­зывались Артек, но новый хозяин дал своему имению имя «Кардиатрикон», что переводится с греческого как «исцеление, утешение сердца». Здесь, вдали от света, Олизар решил построить дом, жить спокойной жизнью среди ди­кой природы и лечить своё разбитое сердце.

Род польских аристократов Олизаров славился знатностью, в истори­ческих хрониках эта фамилия встречается с XIV века. Густав Олизар ро­дился в 1798 г. в Киевской губернии. Мальчи­ку было всего три года, когда умерла мать, и он её совсем не помнил. Отец стремился дать единственному сыну лучшее по тем временам образова­ние, Густав учился сначала в Житомирской гимназии, затем в польском лицее в Кременце. Но учёбу ему пришлось прервать из-за серьёзной бо­лезни отца. Чтобы поправить здоровье, они вдвоём в 1814 г. отправи­лись путешествовать по Италии.

Рим с его многовековой историей, замечательной архитектурой, необык­новенной атмосферой веселья и беззаботности буквально вскружил юноше голову. Одним из них, наибо­лее ярким, стала первая влюблённость. Юная француженка Каролина де Мелло покорила Олизара лёгким и весёлым характером, она обожала красивые наряды, любила танцевать. Две недели пролетели в головокружительном ве­селье, и молодые люди решили обвенчаться - отец не возражал.

Вернувшись в имение, Густав и Каролина начали обживать свой новый дом, однако семейная жизнь вскоре разладилась. Четыре г. прожил Гус­тав с молодой женой, которая родила ему сына Кароля и дочь Людвику (Лили). А затем Каролина объявила Густаву, что уходит от него, и с детьми и родите­лями переехала к новому мужу в другой город. Олизару пришлось долго и труд­но оформлять развод.

В 1821 г. молодой граф Олизар был выбран на должность губернского маршалка в Киеве (так здесь именовался губернский предводитель дворян­ства), а киевская масонская ложа Соединённых славян избрала его почёт­ным членом и Великим Мастером кафедры. В ложе, в числе прочих, состоял генерал Николай Николаевич Раевский. Радушный хлебосольный хозяин, Раевский принял в своем доме Олизара как родного. Здесь Густав познако­мился с пятнадцатилетней Машей, которая показалась ему «замученной на­уками», худой и нескладной, но очень милой. Впоследствии он вспоминал: «Мало-помалу из ребенка с неразвитыми формами она стала превращаться в стройную красавицу, смуглый цвет лица которой находил оправдание в черных кудрях густых волос и пронизывающих, полных огня глазах». Образованная, умная, одарённая музыкальным талантом, Мария стала украшением балов, её красота восхищала и увлекала многих. Граф Оли­зар не стал исключением, он был очарован Марией и влюбился в неё без па­мяти.

В начале лета 1823 г. Раевские отправились в имение Александрия в гости к старой графине Браницкой. Густав последовал за ними, он чувствовал, что не совсем безразличен Марии, и со стороны Николая Николаевича видел доброе к себе расположе­ние. Наконец он решился сделать предложение, написал письмо Раевскому, в котором просил руки его дочери.

Вежливый, но категорический отказ Раевского сокру­шил Олизара. Генерал, человек честный и прямодушный, писал: «Самая тя­жёлая обязанность, какую можно вообразить, - это мне, дорогой граф, отве­чать отказом на ваше письмо, которое я предчувствовал… Но предопределение, которое сильнее нас, воздвигло непреодолимый барьер: это разница наших религий, образа мыслей, понятий о долге, наконец, национальностей. Сказать Вам после этого, что мы надеемся по-прежнему видеть Вас в нашем доме как лучшего из друзей - значит засвидетельствовать, что я ценю Вашу душу ещё более, чем Ваше сердце. Вы не можете не понять, насколько тяжела моя потеря и скол искренни мои сожаления».

Пришло письмо и от Марии: «Я получила Ваше письмо и предложение которые Вы мне делаете, дорогой граф: оно ещё более привязывает меня Вам, несмотря на то, что я не могу его принять. Нисколько не сомневайтесь в моём уважении к Вам, моё поведение должно Вас в этом убедить и оно никогда не изменится. Но подумали ли Вы сами, дорогой граф, о том положении, котором находитесь? Отец двух детей, разведённый муж; на что у нас смотрят совсем не так, как в Польше... Я надеюсь, это не лишит нас возможности видеть Вас в нашем доме, где Вы были приняты так дружественно. Будьте уверены, что во всех обстоятельствах можете рассчитывать на меня, как ис­тинного друга».

Две ночи, не смыкая глаз, Олизар вновь и вновь перечитывал оба письма. Разница в ответах отца и дочери была очевидна: Мария не могла стать его женой, потому что он разведённый муж, отец двух детей; генерал отмечал различие религий и национальностей. Появилась слабая надежда: возмож­но, пройдёт время и она передумает…

Его друг Сергей Муравьёв, знавший о неудачном сватовстве и душевной трагедии графа, решил помочь ему своим способом: революция - вот лучшее средство от несчастной любви. В кон­це 1823 г. руководители Васильковской управы Южного тайного общества Сергей Муравьёв и Михаил Бестужев-Рюмин начали переговоры с членами Польского патриотического общества. Обе организации желали реформ и перемен, но цели у них были разные. Муравьёв и Бестужев-Рюмин гото­вили вооружённое восстание на Украине и хотели заручиться поддержкой поляков.

Однако не все представители Польского патриотического общества были готовы к столь решительным действиям. Князь Яблоновский, глава киевского отделения ППО, имел крайне консервативные взгляды: он мечтал вос­становить польскую монархию, иные реформы его не интересовали. Другое влиятельное лицо, граф Ходкевич, умный и осторожный, занял выжидатель­ную позицию. Самым деятельным оказался заседатель губернского суда Афа­насий Гродецкий, поддержавший намерение Муравьёва совершить покуше­ние на цесаревича Константина. Отноше­ния складывались непростые, порой очень запутанные. Граф Олизар, хоро­шо знакомый со многими представителями Польского патриотического об­щества, стал посредником между сторонами.

В марте 1824 г. в Киев из Петербурга с полицейскими целями прибыл генерал Эртель. Ему тут же донесли: на недавних дворянских выборах граф Олизар произносил сомнительные речи, грозящие нарушением обществен­ного порядка. Эртель начал осторожное расследование.

А граф Олизар, вновь избранный губернским маршалом, отправился в Петербург - выполнить деловые поручения от киевского дво­рянства и встретиться по просьбе Сергея Муравьёва с его братом Матвеем и князем Трубецким - одним из руководителей Северного тайного общества. Но в столице над Олизаром сразу установили секретный надзор полиции.

Каждый губернский предводитель дворянства, приезжая в Петербург, дол­жен был представиться императорскому двору. Однако граф Олизар не только был лишён высочайшей аудиенции, но и получил предписание немедленно покинуть Петербург. Причину монаршей немилости объяснили так: Алек­сандру I стало известно об участии Олизара в запрещённой к тому времени масонской ложе и о его свободолюбивых речах.

Граф почувствовал себя униженным, оскорблённым: ведь в его лице была затро­нута честь всего киевского дворянства. Но с сильными мира не спорят. Он уехал в Киев, а вслед полетело письмо Аракчеева с указанием расследовать деятель­ность Олизара. Узнав об этом, граф подал прошение об отставке…

Граф решил уехать далеко и надолго. Неважно куда, может, через Крым и Кавказ добраться в сказочную Индию. Но в Крыму он хотел побывать обя­зательно, ведь Мария посетила этот край и сохранила о нем восторженные воспо­минания. В июне 1824 г. он оставил Киев, его путь лежал в Одессу. Здесь состоялось знакомство с Александром Пушкиным. Олизар был наделён очень скромным поэтическим даром, но своё восхищение поэтом выразил в стихотворных строках: «Искра Твоего гения померяться может с блеском солнца...» В ответ Пушкин написал стихотворение «Графу Олизару», оставшееся незавершён­ным. Зная о неудачном сватовстве и любовной тоске графа, поэт предлагает свой способ примирения:

Но глас поэзии чудесной
Сердца враждебные дружит -
Перед улыбкой муз небесной
Земная ненависть молчит...


Из Одессы Олизар направился в Крым, где неожиданно для себя стал хо­зяином участка, очарованный величием диких скал, и решил поселиться здесь навсегда. Скоро в имении появился дом с галереей, откуда открывался чудесный вид на скалистый бок Аюдага и синюю даль моря. Здесь, удалившись от мира, Густав сочинял стихи о своей несчастной любви на польском языке. Позднее он вспоминал: единственная надежда жила тогда в нём, что когда-нибудь Мария вновь посетит места, которые любила в юности, и «взглянет с жа­лостью, а может быть, и с поздним сожалением, на нелюдима, отшельника Аю-Дага».

В 1825 г. в усадьбе у Олизара гостили Александр Сергеевич Грибоедов, возвращавшийся из Петербурга к месту службы, и польский поэт Адам Миц­кевич. Восхищённый красотой крымской природы, он посвятил ей цикл со­нетов. В сонете «Аю-Даг» есть строки, возможно, навеянные любовной тос­кой Густава Олизара:

Не так ли, юный бард, любовь грозой летучей
Ворвётся в грудь твою, закроет небо тучей,
Но лиру ты берёшь - и вновь лазурь светла…


Как ни твёрдо было решение не покидать свой уединённый уголок, Олизар тем же летом поехал в Одессу. В то время там была Мария Волконс­кая. Их встреча состоялась вечером 14 июля на морском берегу. Эти несколь­ко часов запомнились Олизару на всю жизнь: «Когда последний луч солнца тонет в море, чудный прощальный блеск освещает её висок! В чёрных глазах блестит слеза, вздыхает грудь, ощущаю милый запах распустившихся волос! Кроткий взгляд уже не избегает моих глаз, дрожащая рука несмело ищет дро­жащей руки! Ревность не может проникнуть в блаженные тени сумерек, мы умолкли...» Возможно, Мария была не так уж равнодушна к молодому графу, скрывая свои нежные чувства за холодностью светского воспитания.

Между тем в стране назревали бурные со­бытия. И кто знает, как сложилась бы судьба графа, если бы в эти дни он не находился в добровольном уединении. Наверное, принял бы участие в актив­ных действиях и оказался в числе прочих декабристов на каторге.

Узнав о неожиданной смерти Александра I в Таганроге, Олизар хочет ехать в Киев, но получить подорожную сразу не удается. Тем временем подданные Российской империи принесли присягу новому императору Константину. Наконец, 28 декабря граф приехал в свою усадьбу в Коростышеве. В обед раз­дался звон колокольчика, и в дом в ужасной спешке вбежал Бестужев-Рюмин. От него Олизар узнал о восстании 14 декабря на Сенатской площади в Пе­тербурге. Надеясь спасти положение, Бестужев с Муравьёвым намерены были поднять восстание в Черниговском полку, где Муравьёв командовал батальо­ном. Граф помог торопившемуся Бестужеву достать лошадей, но настроение от всего услышанного было подавленное: «Ибо можно было без труда предви­деть печальный конец всех этих иллюзий, раз уж петербургская попытка не привела ни к чему».

Началось следствие по делу декабристов. 2 января 1826 г. следствен­ный комитет занёс имя Густава Олизара в список лиц, коих надо было не­медленно арестовать и доставить в Петербург. В этот же день у Марии Вол­конской родился сын. Сергею Волконскому тоже угрожала опасность, но он отверг предложение тестя бежать за границу, спустя несколько дней после рождения первенца вернулся к месту службы в Умань и там был арестован. В Петербурге Волкон­ского, как одного из опаснейших преступников, заключили в Алексеевский равелин Петропавловской крепости.

3 января в семидесяти верстах от Киева сложил оружие восставший Чер­ниговский полк. С этого дня каждый, кто был знаком с декабристами, мог ожидать ареста. Граф Олизар был арестован 15 января 1826 г. в своей усадьбе в Артеке.

21 января Олизара привезли в Пе­тербург и сразу же допросили. Он от­вечал, что Муравьёв и Бестужев - его светские знакомые, о существовании тайных обществ ни в России, ни в Польше он ничего не знал. Графа отве­ли в Кронверкскую куртину, в каме­ру № 12. Однажды он услышал: кто- то довольно громко поёт по-французски. Но, прислушавшись, понял: это не песня, а разговор, и голос принадлежал Бестужеву. Потянулись медленной чередой серые зимние дни. Бестужева часто уводили на допрос, а Олизара не беспокоили. Наконец, он догадался: арестованных так много, что о нём по­просту забыли…

Следующий допрос состоялся 11 февраля. Следствию оказалось известно, что Олизар каким-то образом связан с Польским патриотическим обществом: об этом вскользь упомянули братья Муравьёвы и Пестель. Но в течение двух­часовой беседы следователю не удалось добиться никаких признаний. На следующий день Олизару принесли в камеру бумагу, перо и чернила. Он дол­жен был ответить на множество вопросов. Отвечал кратко, обдуманно - след­ственный комитет не узнал ничего нового...

15 февраля Олизара освободили… На этом, однако, его мытарства не закончились. Спустя две недели он вновь был арестован и отправлен теперь в Варшаву, где Великий князь Константин лично вёл следствие о деятельности Польско­го патриотического общества. Накануне отъезда из Киева Олизар узнал о свершившейся в Петербурге казни: «Мурашки побежали у меня по коже...» - среди повешенных были его друзья Муравьёв и Бестужев-Рюмин, с Пестелем доводилось встречаться.

В дороге размышлял, как вести себя на допросе, что отвечать Великому князю. Внезапно пришла мысль: в Варшаве не догадываются, что он уже знает о казни пяти декабристов. Понимая, что его имя упомянули в своих показаниях Пестель и Муравьёв, Олизар всё отрицал: «Показание Муравьева, якобы я принадлежал к какому-то Польскому обществу безосновательно, и я хотел бы это доказать очной ставкой с ним». Об очной ставке Олизар просит неоднократно, понимая, что её не будет. В авгу­сте 1826 г. граф был выпущен из варшавской тюрьмы и вернулся в Киевс­кую губернию под надзор полиции.

Дома Олизар узнал, что Сергея Волконс­кого осудили на 20 лет каторжных работ в Сибири, а Мария Николаевна, вопреки воле родителей, выехала за мужем вслед. Он был удивлён и восхи­щён той решимостью, с какой Мария преодолела все препятствия. И ещё одна мысль потрясла его: возможно, они больше никогда не увидятся. Но любовь в его сердце будет жить всегда!

Густав Олизар зажил одиноко в своей коростышевской усадьбе. Бывая в Киеве, навещал дом генерала Раевского, узнавал, что пишет из Сибири Мария. Весной 1827 г. граф посватался ко второй дочери Раевского - Елене, девушке скромной и серьёзной… Но Елена отказала графу, понимая, что в его сердце живёт любовь к её сестре Маше. В 1828 г. умер маленький сын Марии, а годом позже - генерал Раевский. Олизар перестал бывать у Раевских. Вскоре от чахотки умерла Елена.

Дальнейшая жизнь Олизара протекала без серьёзных потрясений. Он женился на некрасивой, но доброй и верной девушке Юзефе Ожаровской, к которой искренне привязался. Поддерживал дружеские отно­шения с первой женой, заботился о своих детях. В крымскую усадьбу Густав больше никогда не возвращался, и в 1832 г. ее приобрёл Алексей Михай­лович Потёмкин, племянник Светлейшего князя. Название «Кардиатрикон» со временем забылось, по-прежнему эти места стали называть Артеком.

Весной 1850 г. граф был шафером на свадьбе писателя Оноре де Бальза­ка, обвенчавшегося в Бердичеве с Эвелиной Ганской. После женитьбы своего сына Кароля Густав уехал с женой, которая часто болела, за границу, и большую часть времени жил в Дрездене. Он начал писать мемуары. В них, ко­нечно, есть слова о Марии: «Нельзя не сознаться, что если во мне пробудились высшие, благородные, оживлённые сердечным чувством стремления, то ими во многом я обязан любви, внушённой мне Марией Раевской. Она была для меня той Беатриче, которой было посвя­щено поэтическое настроение, и, благодаря Марии и моему к ней влечению, я приобрёл участие к себе первого русско­го поэта и приязнь нашего знаменитого Адама (Мицкевича)».

Жизнь Марии Волконской сложилась не слишком счастливо. Замуж за Сергея Волконского, который был старше её на семнадцать лет, она вышла по воле отца. Вряд ли успела хорошо узнать мужа за короткое время «спокойной» семейной жизни: князь по службе и делам тайного общества часто бывал в разъездах. Узнав о его аресте, Мария Николаевна пишет мужу: «Какова бы ни была твоя судьба, я разделю её с тобой, я последую за тобой в Сибирь, на край света, если это пона­добится, - не сомневайся в этом ни ми­нуты, мой любимый Серж. Я разделю с тобой и тюрьму, если по приговору ты останешься в ней».

Скорее не любовь, а чувство долга движет молодой женщиной, желание помочь, поддержать близкого человека в трудное время. Приняв твёрдое решение разделить участь мужа, как бы тяжела она ни была, Мария упорно добивается своего. Получив разрешение Николая I следовать за му­жем в Сибирь, Мария Николаевна пишет отцу: «Мой добрый папа, вас долж­на удивить та решимость, с которой я пишу письма коронованным особам и министрам, но что вы хотите - нужда и беда вызвали смелость и, в особенно­сти, терпение. Я из самолюбия отказалась от помощи других. Я летаю на соб­ственных крыльях и чувствую себя прекрасно».

Терпение - вот то качество характера, которое позволило выдержать су­ровую, полную лишений жизнь в Сибири. В 1838 г. Волконская писала сестре Елене: «Я совершенно потеряла живость характера, вы бы меня в этом отношении не узнали. У меня нет более ртути в венах. Чаще всего я апатич­на; единственная вещь, которую я могла бы сказать в свою пользу, - это то, что во всяком испытании у меня терпение мула: в остальном - мне всё равно, лишь бы только мои дети были здоровы…». Жизнь Марии Нико­лаевны заполнена сначала заботами о муже, о том, чтобы сделать его и свою жизнь более сносной, а впоследствии о детях - сыне Михаиле и дочери Елене.

Постепенно стало ясно, что с мужем они слишком разные люди. Сергей Григорьевич после перенесённых страданий хотел жить на поселении спо­койной, тихой жизнью. Его тянуло к земле, нравилось общаться с крестья­нами. Гордая, надменная Мария Николаевна желала оставаться светской дамой, любила общество, развлечения. Свой дом в Иркутске она превратила в центр общественной жизни.

В 1855 г. княгиня Волконская получила разрешение уехать в Москву для лечения. А через год была объявлена амнистия декабристам, Сергей Григорьевич вернулся тоже. Отношения между супругами становились всё бо­лее прохладными. В 1858 г. они порознь уезжают для отдыха и лечения за границу, порознь и возвращаются...

И вот, на закате жизни, судьба подарила графу Олизару и Марии Волкон­ской нежданную встречу. 8 июня 1859 г. Мария Николаевна всего на один день остановилась в Дрездене, не зная, что здесь поселился Густав. Они встре­тились на улице, случайно. И хотя ему был уже шестьдесят один год, ей пять­десят три, а с момента последней их встречи пролегла целая жизнь, Олизар вновь счастлив, влюблён, восхищён: «Сон ли это? Действительно ли это? Снова увидеть Вас, дорогая княгиня?., После тридцати четырёх лет расставания? Значит, я не умру, не повидав вас ещё раз здесь, на земле, не сказав Вам, что вы были моей Беатриче... В своих старых бумагах я нашел стишок, написан­ный под впечатлением встречи с Вами в первый год Вашего замужества… Мне кажется, что возраст ничему не повредил. Он прибавил только ту патину времени, которая дает возможность отличить истинное от подлинного...»

Мария Николаевна ответила, и граф окрылён надеждой, что это послание не последнее: «Как же я был счастлив, княгиня Мария, получив Ваше письмо с большим опозданием... Да, наши две фотографии служат подтверждением времени, которое прошло... Я надеюсь, что наша переписка будет поучительной и даже удивительной через столетие, когда всё, вплоть до чувства, будет проноситься со скоростью пара».

Однако переписка не стала оживлённой - время и пространство раздели­ло их. Но Олизар был по-настоящему счастлив тем, что однажды смуглая де­вочка с горячими глазами всколыхнула его душу, что он узнал блаженство и муки любви. Эта любовь сделала его выше, светлее, щедрее.

«Крым. Истории любви». Сост. Е.М. Литвинова и М.А.Филиппова. Симферополь, ООО «Рубин-плюс», 2013.

4

Мемуары графа Олизара 

Перевод и комментарии Раисы Добкач

Оригинал: Olizar G. Pamiętniki. 1798-1865. Lwów, 1892.

Русская публикация в сокращении: "Русский вестник", 1893, №№ 8-9.


От переводчика и составителя

Среди источников по истории движения декабристов (и вообще по истории Российской империи эпохи 1820-х годов) мемуары графа Олизара используются мало и редко, - что, на мой взгляд, совершенно незаслуженно: это прекрасный текст, живой, человечный, исполненный мягкого юмора, в нем масса деталей, не повторяющихся больше нигде.

Сокращенный перевод (скорее, вольный пересказ) мемуаров Олизара был опубликован А. Копыловым еще до революции, в журнале "Русский вестник" (1893 год, №№ 8, 9). Полный же текст на русский язык не переводился никогда.

Густав Хенрик Атаназы Олизар (Gustaw Henryk Atanazy Olizar; 1798-1865) - польский аристократ, мемуарист и публицист, в описываемое время - Киевский губернский маршал дворянства. Он был знаком с Пушкиным, Мицкевичем, Бальзаком, декабристами, семьей генерала Раевского.

Род Олизаров восходит к XVI веку. Отец мемуариста – граф Филипп-Нереуш Олизар (ок.1750-1816) и мать Людвика, урожденная Немирович-Щитт – владели имением Коростышев в Радомском уезде Киевской губернии (ныне г.Коростышев Житомирской области Украины). Здесь, в Коростышеве, 3 мая 1798 года, родился Густав Олизар. Он учился сначала в Житомирской гимназии, а в 1808-1813 годах – в знаменитом в то время учебном заведении – Кременецком лицее, в котором учились многие будущие выдающиеся деятели польской культуры и общественного движения. Не окончив курса, в 1814 году Олизар с больным отцом уехал в Италию, где вскоре в возрасте 16 лет женился на Каролине де Моло, дочери одного из сардинских министров – в прошлом наполеоновского генерала. В том же году Олизар вернулся на родину, а после смерти отца наследовал имение Коростышев.

В своем доме молодой граф Олизар устроил салон искусств, собирал картины и книги. Кроме того, он организовал в имении образцовое по тем временам сельское и плановое лесное хозяйство. В это же время Олизар проявил себя и как литератор: в Кременецком лицее одним из его наставников был выдающийся польский поэт своего времени Алоизий Фелиньский, с которым Олизар впоследствии сблизился и основал «Союз объединенных друзей Фелиньского».

После смерти Фелиньского Олизар на собственные средства выпустил собрание его сочинений. Сам Олизар в это время писал стихи, посвященные выдающимся польским деятелям – национальному герою Тадеушу Костюшко, астроному Николаю Копернику, историку Тадеушу Чацкому и др. Кроме того, в годы юности Олизар написал много басен и стихов в стиле классицизма.

Брак Олизара с Каролиной де Моло оказался неудачным, вскоре он развелся с молодой женой (которая вскоре вышла замуж за русского генерала Гогеля) (о детях Олизара от первого брака см. далее подробнее в примечании 116).

В 1821 году Олизар был избран маршалом (предводителем дворянства) Волынской губернии. Однако Волынский губернатор не утвердил выбор, сославшись на слишком юный возраст кандидата. Несмотря на это, Олизар вскоре был избран и утвержден предводителем дворянства Киевской губернии – и, показав себя способным администратором, в 1823 году был переизбран повторно. В эти годы Олизар жертвовал немалые собственные средства на общественные и благотворительные цели и выдвинул проект освобождения крестьян, который, однако, не получил поддержки местных помещиков. В 1824 году Олизар посватался к Марии Николаевне Раевской, дочери генерала Н.Н.Раевского (подробнее о датировке этого сватовства см.примечание 48 к тексту мемуаров), но получил отказ ее отца (а его возлюбленная вскоре вышла замуж за декабриста Сергея Волконского).

Потрясенный Олизар, чтобы забыть свои любовные страдания, задумал путешествие на Восток: он выехал в Одессу, а оттуда в Крым, где приобрел заброшенный участок земли у подножия горы Аю-Даг. Свое отстроенное там имение Олизар назвал «Кардиатрикон», что значит «Утешение сердца». Здесь Олизар встречался с Мицкевичем (по некоторым данным, также с Грибоедовым).

Еще ранее он познакомился с Пушкиным, многими декабристами – членами Южного общества, еще до своего отъезда в Крым он, по-видимому, вступил в члены Польского патриотического общества. Из-за этих связей он был арестован после восстания декабристов в январе 1826 в Киеве и доставлен в Петербург, где некоторое время находился под следствием в Петропавловской крепости, после освобождения вскоре вновь арестован и находился под следствием теперь уже в Варшаве. Олизар был оправдан и освобожден, но за ним был установлен секретный надзор. Свою тюремную и следственную эпопею Олизар не без юмора описывает в своих мемуарах.

Отъезд Марии Волконской, в которую Олизар был по-прежнему влюблен, в Сибирь к мужу потряс графа. Через некоторое время он сделал попытку посвататься к Елене Раевской – сестре Марии Волконской, но вновь получил отказ. В 1830 году он женился на Юзефе (Жозефине) Ожаровской (1808-1896), родственнице героя войны 1812 года А.П. Ожаровского, - но брак был бездетным. Во время Ноябрьского восстания Олизар был выслан на жительство в Курск, но уже в 1832 г. ему по ходатайству волынских властей разрешено было выехать в Италию. За границей он вновь встречался с Мицкевичем и сблизился с консервативными кругами польской эмиграции, в которых активную роль играл его родной брат Нарцыз.

Олизар вернулся из-за границы в 1836 г. и отправил в Петербург «Предварительную докладную записку», в которой протестовал против национальных и религиозных гонений, последовавших после Ноябрьского восстания. В 1841 году он вновь предпринял попытку стать предводителем дворянства Киевской губернии, но неудачно, и получил лишь должность «честного» судьи. После этого он долгие годы жил в своих имениях Коростышеве и Горынке (периодически ненадолго выезжая за границу), где активно занимался благотворительностью и улучшениями сельского хозяйства, а также продолжал литературную деятельность – издавал стихи и переводы.

В 1850 году он организовал свадьбу знаменитого французского писателя Оноре де Бальзака и своей знакомой, польской дворянки Эвелины Ганьской. Свадьба состоялась в Бердичеве в марте 1850 года; Олизар был шафером на свадьбе. Во время Январского восстания он выехал в Дрезден, где в последние годы жизни вновь встретил любовь своей юности – Марию Волконскую, вернувшуюся из Сибири. Они успели обменяться несколькими письмами. 2 января 1865 года Олизар умер в Дрездене, где и был похоронен на римско-католическом кладбище на Фридрих-штрассе. Его вдова Жозефина Олизар пережила его на треть века.

Мемуары Олизара были им написаны в основном в 1850-е годы. Они состоят из двух частей: в первой части описываются кратко события детства и юности мемуариста, его учеба в Кременецком лицее, его поездка с отцом за границу и свадьба с Каролиной де Моло. Во второй части (перевод которой я здесь частично представляю) описываются события с 1821 по 1826 год, от момента избрания Олизара губернским предводителем дворянства до его освобождения из Варшавской тюрьмы после следствия по делу декабристов и Патриотического общества.

Живой и наблюдательный свидетель эпохи, Олизар - помимо прочего - еще очень добрый человек. Не без недостатков, не без предрассудков, не без слепых пятен - свойственных эпохе, нации, сословию, - но в целом его мемуары оставляют ощущение очень ясного взгляда на жизнь, вообще характерного для этого времени, и какой-то удивительной внутренней душевной опрятности.

Перевод выполнен с бумажной публикации, изданной во Львове в 1892 году (данное издание было подготовлено друзьями покойного Олизара). Я не являюсь профессиональным переводчиком и не имею опыта литературного перевода. При этом важно отметить, что я историк, а не филолог, поэтому считаю, что исторический текст - не средство художественного самовыражения. Поэтому я старалась переводить максимально приближенно к оригиналу, и везде при прочих равных жертвую художественностью ради точности.

Кроме того, мне показалось интересным сравнить текст сокращенной русской версии Копылова и полный авторский вариант. Не всегда это можно сравнить дословно (так как Копылов очень вольно обращался с текстом), но в целом я обозначила особо слова, фразы и целые абзацы, которые - по цензурным или каким-либо еще соображениям не вошли в дореволюционную публикацию. Это, возможно, интересно именно потому, что хотя в конце девятнадцатого века о декабристах писать уже было можно, но - в определенных рамках, поэтому выпущенные переводчиком и публикатором места кое-где явно намекают на цензурные купюры.

* звездочками обозначены авторские примечания мемуариста

1) цифрами обозначены примечания переводчика (Р. Добкач)

Глава 1, краткое содержание: Олизар рассказывает подробно историю того, как он был выбран и не утвержден Волынским губернским маршалом, затем был избран Киевским губернским маршалом и рассказывает про свой первоначальный проект освобождения крестьян, который не был поддержан местным дворянским обществом.

5

Глава II

Аренду казенных шинков в Киеве держал полковник Юзеф Понятовский1, достойный и зажиточный обыватель, но когда вооруженные банды из Заднепровья приспособились провозить алкоголь мимо него контрабандой, что приводило порой и к злодеяниям, он выпросил у военной власти следствие на этот счет. Под видом такого случая прислали тогда в Киев из штаба главной армии под командованием фельдмаршала Сакена2, какого-то генерала Эртеля3.

Повсеместно, впрочем, многие были уверены, что этот Эртель скорее был прислан для политического шпионства и преследования впадающего уже в немилость генерала армии Раевского, нежели для дела контрабандистов4; а так как Эртель был немеряно гордый и, не сделав мне визита, сам ожидал его от меня, я приказал ему сообщить, что я хозяин, а он гость, а хотя его ранг действительно выше моего, ибо он был полным генералом5, однако если бы я приехал в своем должностном мундире6, то представлял бы всех обывателей нашей провинции, а среди них есть некоторые выше рангом, чем он, поэтому первым к нему я приехать не могу.

Быть может, я не имел таких изысканных раздумий по поводу этикета, хотел лишь, чтобы этот знаменитый подлец не пытался покарать человека, которого я очень уважал и с семьей которого был дружен. Не думал я вообще о последствиях, которые могли бы произойти из этого обстоятельства, и оказывал явное пренебрежение врагу Раевского. Оскорбленный немец делает секретное донесение, что якобы он узнал о том, что я, губернский маршал, во время недавно прошедших выборов, на которых был повторно избран на эту должность, провозглашал подстрекающие патриотические речи, грозящие нарушением общественного спокойствия7.

Опереженный таким доносом, ничего о нем не ведая, прибываю я в столицу8. Рекомендательные письма гр. Браницкой9 и прочих отворили мне вход в известнейшие дома, но нужно было представиться императору и его высочайшей семье. Итак, еду я к заместителю главного управляющего двора Лассуньскому10, который вписывает меня в список тех, кто представляется владетельным особам.

В назначенный день я призываю цирюльника, ибо тогда еще без пудры ко двору не допускали и начинаю туалет, когда прибывает дворцовый курьер и просит, чтобы я немедленно отправился к князю Петру Волконскому11, старшему императорскому адъютанту.

Рассуждая, естественно, что прямо оттуда я отправлюсь во дворец, наряд не меняю, но какое же было мое удивление, когда князь, хотя и с великой любезностью по-французски ко мне обращаясь, уведомил, что для того хотел меня предварительно видеть, чтобы исполнить печальное поручение данное ему сиятельным государем, «что император не желает, чтобы я или кто-либо из членов моей семьи был ему представлен». Obstupui!12 и спрашиваю: «откуда такая со мной приключилась немилость? На это князь Волконский: «Не мое дело об этом знать, а только сообщить вам, что мне было поручено. Сиятельный государь, добавил он, в этот раз только этим и ограничится, но если бы все дольше продолжалось, вы можете ожидать гораздо худших последствий».

В нетерпении я бросил болвана дипломата, и в страшном негодовании пишу императору письмо следующего содержания: «Наказание, которое мне отмерил Ваше Императорское Величество, для виновного может быть малым, для невинного же слишком велико. Я прошу Ваше Императорское Величество о милости, в которой наибольшему в своем государстве злодею не отказал бы, то есть, об объявлении моих вин и суде над ними, либо о возвращении мне явно утраченной, не знаю за что, монаршей милости, что в моем лице касается обывателей целой провинции, которой я еще имею честь быть представителем».

Мое письмо могло быть еще обширнее, но посетивший меня в эту минуту правитель польской канцелярии из министерства Игнация Соболевского13 молодой человек Игнаций Туркул14, ныне сделавший высокую карьеру, добрый приятель, быстрый умом и лучше привыкший к формам двора, с поспешной любезностью совершил редакцию этого письма, которое мы отдали в первое почтовое бюро, адресуя его в такой форме:

«В собственные руки Сиятельного Государя».

Через несколько дней прибывает ко мне генерал-полицмейстер Горголи15 с просьбой, чтобы я немедленно явился к петербургскому генерал-губернатору гр. Милорадовичу16, который будет меня ожидать в своем кабинете. Еду я в ту же минуту на этот вызов и мой разговор на этой аудиенции, как характерный для царствования, правительства и личности, описываю дословно. Милорадович был когда-то киевским губернатором, поэтому наша фамилия и моя особа были ему достаточно известны. Этот человек зарекомендовал себя военной доблестью, называли его «Мюрат Севера»17. Импозантный, всегда влюбленный в «очаровательные предметы», в то время он убрал свой кабинет картинами, гравюрами, мрамором и бронзой, воображая себе образ известной красавицы Ольги Потоцкой, младшей из дочерей Щенсного от Гречанки, ныне вдовы Нарышкиной18. В такой любовной атмосфере, на третьем этаже, жил этот правдивый рыцарь, а одновременно начальник явной и тайной полиции города.

Когда обо мне доложили, он вышел ко мне с изрядно напыщенной миной и произносит:

- Вы граф Олизар из Киева? - Да, ваше превосходительство. - Вы писали на днях Его Величеству? - Да. – Итак, Император, мой повелитель, повелел вам сказать через меня, что он не желает, чтобы вы оставались в Его столице, и что вам следует покинуть город в 24 часа, иначе… - я хотел его прервать, когда Милорадович, повысив голос, произносит далее – и не забывайте, господин, что это черезменя Его Величество передает вам свое желание, следовательно из уважения к вам я льщу себе, что вы не злоупотребите этим, иначе жандармы сделают остальное.

- Я чрезвычайно тронут таким образом действий Е. И. Величества, но вы мне позволите, Ваше Превосходительство, смиренно вам доложить, что я не знаю совершенно о своих грехах и прибыл сюда в интересах дворянства моей провинции, а не как простой путешественник, поэтому для меня подобные обстоятельства были бы почти невозможны. Он, вновь прерывая, но со смягчившимся уже взглядом: - Двадцать четыре часа, мой дорогой, иначе жандармы…

Тогда я ответил с чувством: Я не хочу в государственной особе видеть начальника полиции, простого исполнителя высших приказов. Я явился к генералу как к мужественному вождю, который всегда умел со славой проливать свою благородную кровь за свою страну! Заклинаю генерала офицерским словом! Поведай мне, что стало причиной такой строгой немилости, этого преследования, так как князь Волконский, который первым имел поручение уведомить меня о гневе сиятельного государя, об этом меня просветить не изволил.

На это Милорадович: - И мне этого не положено, но, однако ты с таким уважением обо мне отзываешься, а я всегда помню, что вами управлял, итак, открыто тебе скажу: Вы вели речи… Император такого не любит… и я, я тоже этого не люблю! – и вновь задрал голову.

Хорошо он мне объяснил, подумал я про себя, поэтому спрашиваю его: Что же дальше делать? - Слушаться; сегодня вечером выезжай из города, а друзей попроси, чтобы твои вещи отослали в Царское Село, или где остановишься, и там можешь развлекаться, пока тебе это нравится, никто за это ничего не скажет.

Я поклонился, а выходя, расслышал еще, как он договорил: - Мой дорогой, я очень огорчен!

Нечего было делать… в тот же день я уехал из столицы, ожидая в двух станциях в Гатчине в течение нескольких дней различных отправлений, предписаний из Петербурга, какого-либо изменения или дополнения такой строгой монаршьей воли, но напрасно. Я отправился далее в Белоруссию, задерживая с умыслом свое возвращение после такой неудачной экспедиции.

В Витебске в добрую пору приключился со мной сломанный возок, починка которого заняла несколько дней, я использовал этот случай, чтобы познакомиться с местными жителями, и тут убедился, как мало мы знаем собственный давний край!19 Я представлял себе, что Витебск это чистая Москва, особенно после удаления иезуитов20. Витебчане надивиться не могли, что в архи-московском городе Киеве21 гражданским правителем служит поляк.

Губернским маршалом шляхты был тогда г.Цехановецкий22, я явился к нему как к коллеге, чтобы он захотел меня с другими домами познакомить. Приятно мне было выражение гостеприимной любезности, а особенно польского духа витебского товарищества; там я познакомился с домом гр. Яна Плятера – это был один из подканцлеровичей, женатый на Ржевуской23 – и с семьями Хвалибогов, Богомольцев, Карницких24, я чувствовал себя совершенно как в Польше, возможно даже более, чем в Киеве, где земельных собственников тогда было не много.

Едва я вернулся в нашу столицу, вбегает ко мне доверенное лицо Ковалева25, приятель мой секретарь Жандр26 и на мое удивление, что уже о моих приключениях и происшествиях в столице знают, сообщает следующее: «что как только было приказано вам выехать из Петербурга, граф Аракчеев выслал к нам курьера с вопросом, действительно ли губернский маршал говорил во время последних выборов подстрекательские речи, и чтобы таковые ему в оригинале прислать. Мы на это ответили, добавляет он, что хотя закон запрещает губернатору присутствовать в выборной зале во время гражданских выборов, мы об обязанностях высшей полиции не забыли, и она нам донесла, что граф Олизар действительно несколько раз обращался к обывателям на польском языке, тогда еще разрешенном, в один из которых поблагодарил их за очередной выбор, которым оказали ему такое уважение*; в другой раз он советовал, чтобы они ценили милостиво сохраненную монархом привилегию свободных во мнениях выборов, не склоняясь ни к одной стороне, рекомендовал складки на киевский католический костел27, который был бы одновременно памятником императорской милости, а также различные местные административные улучшения, но оригиналов всех этих речей послать мы не можем, так как Олизар не писал, а лишь импровизировал».

Отсюда вывод Жандра был, что нужно лишь время, терпение и молчание, и можно будет надеяться на подлинную сатисфакцию в понесенном мной ущербе. Мой же внутренний вывод был, что меня заблаговременно покарали и приструнили, а не желали узнать о настоящих причинах.

Я молчал соответственно… около года28, прося все время о продолжении отпуска под предлогом здоровья, а в конце без отпуска выехал в Крым.

* Я имел действительно на повторных выборах на один отрицательный голос меньше, то есть 6 на четыреста с чем-то десятков голосующих (примечание мемуариста).

6

Примечания к главе II

1 Вероятнее всего, речь идет об этом человеке: Понятовский Юзеф (Poniatowski Józef) (1762-1845), полковник польской армии в отставке, из княжеского рода Понятовских, родственник последнего короля Речи Посполитой Станислава Августа Понятовского. Во время русско-польской войны в 1792 году служил адъютантом у другого своего известного родственника Юзефа Понятовского – будущего наполеоновского маршала; после окончания войны вышел в отставку и поселился в своих имениях на Украине.

В 1806 году основал на Украине первую суконную фабрику (мануфактуру), ткани которой считались в то время лучшими в Киевской губернии, на его мануфактуре работали около 1000 человек. Одна из дочерей Понятовского, Аврора, вышла замуж за графа П.Д. Бутурлина, адъютанта графа М.С. Воронцова, впоследствии секретаря русского посольства в Италии (в дальнейшем ее муж тоже принял католичество и остался жить в Италии, где и умер).

2 Остен-Сакен Фабиан Вильгельмович, граф (Фабиан Готлиб фон дер Остен-Сакен; 1752-1837), из остзейских дворян, русский генерал (впоследствии с 1826 года фельдмаршал). Участник суворовских военных походов, наполеоновских войн, отличился во время заграничных походов в 1813-1814 годах, командуя в это время корпусом. С 1818 года командующий 1-й армией, расквартированной в основном на Украине. С 1835 года в отставке, умер в Киеве и похоронен в Киево-Печерской Лавре.

3 Эртель Федор Федорович (1768-1825), русский генерал, происходил из обедневшего прусского дворянского рода, с 1785 года на русской службе. Занимал в разное время, помимо прочего, должности обер-полицмейстера Москвы и обер-полицмейстера Санкт-Петербурга. Участник войны 1812 года. С 1815 года – генерал-полицмейстер 1-й армии (вновь зачислен на службу в 1823 году после отпуска по состоянию здоровья – как раз об этом периоде его службы пишет Олизар).

О личности Эртеля Ф.Ф.Вигель писал так: «сама природа» создала Эртеля «начальником полиции: он был весь составлен из капральской точности и полицейских хитростей. Когда, бывало, попадешь на Эртеля, то трудно от него отвязаться… всякий мог опасаться сделаться предметом обвинения неотразимого, часто ложного, всегда незаконного, и хотя нельзя было указать ни на один пример человека, чрез него пострадавшего, но ужас невидимой гибели, который вокруг себя распространяют такого рода люди, самым неприязненным образом располагал к нему жителей» (Ф.Ф. Вигель. Записки. М., 2000).

4 Сам Эртель в автобиографической записке сообщал, что был послан в Киев: «1-е) для следствия о корчемниках, убивших трех и ранивших шесть человек; 2) для открытия масонской ложи с членами; 3-е) для отыскания азартных игроков» (РО ИРЛИ. Ф. 617. Д. 1. Л. 6. Цит. по: Киянская О.И. Декабристы. М., 2015, с. 260). Наибольший интерес полицмейстера вызвала слежка за масонами (деятельность которых к этому времени уже была официально запрещена), однако Эртель стремился также доказать, что «на самом деле они занимаются «подстреканием революции».

Руководил же «подстрекателями», по его мнению, генерал Раевский. «Отставной из артиллерии генерал-майор Бегичев тотчас по уничтожении масонов прибег к отрасли масонского заговора, то есть… открыл магнетизм, которому последовал и г. генерал Раевский со всем усердием, даже многих особ в Киеве сам магнетизировал, - сообщал он в марте 1824 ода в Могилев, в штаб 1-й армии» (Там же, с.261). После следствия Эртеля генерал Раевский в ноябре 1824 года был уволен в отпуск по собственному прошению «до излечения болезни».

5 Полный генерал – обычно генерал какого-либо рода войск (кавалерии, инфантерии и др.), в данном случае Эртель, как уже выше сказано, генерал-полицмейстер.

6 То есть в гражданском мундире Киевского губернского предводителя дворянства (губернского маршала). Выборная должность губернского маршала соответствовала 5-му классу Табели о рангах, должность же Эртеля соответствовала 2-му классу; поэтому Олизар и пишет о том, что «его ранг был действительно выше моего».

7 Когда Олизар отправился в столицу, К.Ф. Толь (начальник штаба 1-й Армии) известил Дибича: «Легко может быть, что цель поездки графа Олизара есть та, чтоб посредством тайных связей или членов своих, в различных управлениях в С-Петербурге находиться могущих, выведать о последствиях поездки генерала Эртеля и стараться отвращать меры, которые против сего принимаемы будут» (Цит. по: Киянская О.И. Декабристы. М., 2015, с. 263).

8 Олизар был в Петербурге в период с 10 апреля по 3 мая 1824 года, за ним в столице был установлен секретный надзор. 3 мая петербургский обер-полицмейстер сообщил дежурному генералу главного штаба, что «граф Олизар бывает у статс-сектераря Кикина, исправляющего должность министра внутренних дел г. действительного тайного советника Ланского, ездит к обер-гофмейстеру графу Литте, генерал-лейтенанту графу Витту, но самое его короткое знакомство с служащим по министерству народного просвещения статским советником графом Плятером, квартирующим с ним в одном доме.

У Олизара, кроме Плятера, никто не бывает» (Цит. по С.С. Ланда. Мицкевич накануне восстания декабристов // Литература славянских народов, вып. 4. М., 1959, стр. 167-168). Во время своей поездки в Петербург Олизар встречался, в числе прочих, с декабристом членом Северного общества С.П. Трубецким, о чем тот упоминает в своих следственных показаниях – ошибочно датируя, впрочем, встречу с Олизаром, 1823 годом: «Он мне сделал визит… Между тем осведомился я также, что он здесь в подозрении, потому что слишком вольно говорит, я дал ему о сем сведения, прося, чтоб меня ему не называли, но посоветовали ему быть осторожным» (ВД, том II, стр. 331-332, показания С.П. Трубецкого в деле А.О. Корниловича).

9 Браницкая Александра Васильевна (1754-1838), урожденная Энгельгарт, графиня, вдова бывшего коронного гетмана Польши Ксаверия Браницкого (1731-1819), племянница фаворита Екатерины II Григория Потемкина (ее мать, Елена Александровна - родная сестра князя Григория Потемкина) и в молодости одно время – его любовница; одна из богатейших помещиц своего времени. После смерти мужа жила в своем имении в Белой Церкви на Украине. Родственница генерала Н.Н. Раевского (приходилась ему двоюродной теткой.

10 Ласунский Павел Михайлович (1777-1829), гофмаршал двора Его Императорского Величества (придворный чин III класса, ведал делами по довольствию двора, организации приёмов и путешествий, руководил придворными служителями, содержал стол императорской семьи). Происходил из дворянского рода, предки которого выехали из Польши в Новгородскую землю.

11 Волконский Петр Михайлович, князь (1776-1852), русский военный и придворный деятель. Во время войны 1812 года состоял при особе государя. В течение многих лет занимал должность начальника Главного штаба Е. И. В. Впоследствии занимал должности министра Императорского двора и др. Умер в Петербурге. Его жена – Софья Григорьевна Волконская (1786-1869), родная сестра декабриста Сергея Григорьевича Волконского.

12 Obstupui (лат.) – начало цитаты из «Энеиды» Вергилия: «Obstupui, steteruntque comae, et vox faucibus hasait» («Я оцепенел: волосы мои встали дыбом, и голос замер в гортани») (Энеида, II, 774).

13 Соболевский Игнаций (Sobolewski Ignacy; 1770-1846), польский политик и дипломат. В последние годы Речи Посполитой – секретарь польского посольства в Париже, в дальнейшем занимал различные административные и министерские должности в Варшавском княжестве, а затем в автономном Царстве Польском. Не вполне понятно, какое именно «министерство Соболевского» имеет в виду Олизар, так как в описываемый период времени в 1824 году Соболевский занимал должность министра-секретаря Государственного совета ЦП (с 1815 по 1824 год), а после, в 1825-1830 годах был министром юстиции. Член Варшавской следственной комиссии (см.об этом подробнее в гл.XV мемуаров Олизара). После поражения Ноябрьского восстания жил в эмиграции, умер в Генуе. Его двоюродный брат – Валентий Соболевский – см. примечание 210.

14 Туркул Игнаций (Тurkułł Ignacy; 1798-1856), польский и русский государственный деятель, впоследствии статс-секретарь Царства Польского, действительный тайный советник, сенатор, член Государственного совета и Комитета министров.

15 Горголи Иван Савич (1773-1862), русский военный деятель, генерал, грек по происхождению. Участник наполеоновских войн, обер-полицмейстер Санкт-Петербурга в период с 1811 по 1821 год. Однако Олизар ошибается, называя Горголи обер-полицмейстером в 1824 году, в это время (с 1821 по 1825 год) эту должность занимал генерал-лейтенант Иван Васильевич Гладков (1766-1832), который одновременно был председателем Попечительного комитета о тюрьмах.

16 Милорадович Михаил Андреевич (1771-1825), генерал, герой войны 1812 года и заграничных походов, с 1818 года – Санкт-петербургский военный генерал-губернатор. Должность киевского генерал-губернатора (о чем вспоминает Олизар) Милорадович занимал в 1810-1812 годах. Известно, что в этот период в Киеве он давал пышные балы в Мариинском дворе, на которые публика нередко являлась в национальных костюмах. Кроме того, во время правления Милорадовича 9 июля 1811 года в Киеве на Подоле случился разрушительный пожар, последствия которого пришлось ликвидировать генерал-губернатору.

Во время восстания 14 декабря 1825 года Милорадович пытался уговорить восставшие войска разойтись, и был убит, получив две раны: пулевую от П.Г.Каховского и штыковую от Е.П. Оболенского.

17 Мюрат Иоахим (Murat Joachim; 1767-1815), выдающийся французский военачальник, наполеоновский маршал, в 1808-1815 годах король Неаполитанского королевства, был женат на сестре Наполеона Каролине Бонапарт. Расстрелян в Неаполе. Наполеон писал о Мюрате: «Не было более решительного, бесстрашного и блестящего кавалерийского начальника… Он был моей правой рукой, но, предоставленный самому себе, терял всю энергию. В виду неприятеля Мюрат превосходил храбростью всех на свете, в поле он был настоящим рыцарем, в кабинете - хвастуном без ума и решительности» (Цит. по: Энциклопедический словарь Брокгауза и Эфрона).

По поводу сравнения Милорадовича с Мюратом можно сравнить с цитатой из мемуаров поэта и декабриста Ф.Н. Глинки, бывшего адъютанта Милорадовича: «Французы называли его русским Баярдом; у нас, за удальство, немного щеголеватое, сравнивали с французским Мюратом. И он не уступал в храбрости обоим» (Глинка Ф.Н. Очерки Бородинского сражения. М., 1839). По воспоминаниям А.П. Ермолова Мюрат и Милорадович друг друга стоили: «Генерал Милорадович не один раз имел свидание с Мюратом, королем неаполитанским… Мюрат являлся то одетый по-гишпански, то в вымышленном преглупом наряде, с собольей шапкою, в глазетовых панталонах. Милорадович - на казачьей лошади, с плетью, с тремя шалями ярких цветов, не согласующихся между собою, которые, концами обернутые вокруг шеи, во всю длину развевались по воле ветра. Третьего подобного не было в армиях!» («Записки А.П. Ермолова, 1798-1826». М., 1991).

18 Нарышкина Ольга Станиславовна (1802-1861), урожденная Потоцкая, дочь польского магната Станислава Щенсного Потоцкого и знаменитой авантюристки Софии Потоцкой-Глявоне, сестра графа Ивана Витта.

Потоцкий Станислав Щенсный Феликс, граф (Potocki;Stanisław Szczęsny Feliks; 1752 - 1805) - военный и политический деятель Речи Посполитой из рода Потоцких, хорунжий великий коронный, генерал-лейтенант польской армии (1784), в 1792 году - фактический руководитель пророссийской Тарговицкой конфедерации, приведшей ко Второму разделу Речи Посполитой и в конечном итоге к ее окончательному падению. Владелец обширных имений на территории современной Украины, включавших Умань и Тульчин. Основатель парка Софиевка, названного именем его жены Софии.

Глявоне София Константиновна (Glavani Zofia; 1760-1822), в первом браке Витт, во втором браке Потоцкая, - константинопольская куртизанка греческого происхождения, сожительница многих знаменитостей (в том числе Григория Потемкина), шпионка и авантюристка, сумела стать польской аристократкой. Замужем за графом Станиславом Щенсным Потоцким с 1798 года. От двух браков имела шестерых детей, в том числе от брака с С. Потоцким дочерей Софью и Ольгу. После смерти мужа в 1805 году графиня Софья Потоцкая на протяжении многих лет вела тяжёлый процесс за наследство с пасынками. Одним из главных адвокатов в деле Софьи Потоцкой был граф Милорадович, который влюбился в молоденькую Ольгу.

Графиня Потоцкая, зная, что тяжела больна, была озабочена устройством судьбы незамужней Ольги. Ольга с позволения матери нередко посещала Милорадовича, просиживала с ним наедине по часу в его кабинете и принимала от него великолепные подарки, но втихомолку потешалась над страстью 50-летнего генерала. После смерти матери Ольга осталась на попечении старшей сестры Софьи и ее мужа генерала Павла Дмитриевича Киселева (1788-1872). В марте 1824 года Ольга вышла замуж за генерала Льва Александровича Нарышкина (1785-1846), однако длительное время продолжался роман Ольги с мужем ее сестры, П.Д. Киселевым, что впоследствии привело к распаду брака Киселевых; ходили слухи и о других романах Ольги Нарышкиной.

19 Земли восточной Белоруссии, включая Витебскую губернию, были присоединены к Российской империи в результате Первого раздела Речи Посполитой в 1772 году.

20 Монашеский католический Орден иезуитов был упразднен 21 июля 1773 года специальным Папским посланием (бреве) Dominus ac Redemptor Noster. Упразднение Ордена связывают с развитием идей Просвещения и тем, что против его деятельности выступали многие европейские монархи. После Первого раздела Речи Посполитой на территориях, вошедших в состав Российской империи, оказался 201 иезуит в четырёх колледжах и двух резиденциях. Екатерина II, узнав о Папском послании в сентябре 1773 года, повелела считать Орден на территории империи несуществующим. Однако в 1801 году Папа римский по личной просьбе императора Павла I разрешил пребывание иезуитов в России. За период правления императора Александра I иезуиты развернули по России широкую миссионерскую деятельность. Витебский иезуитский коллегиум (коллегия) – учебное заведение иезуитов, впервые основанное в XVII веке. В 1640-х годах строятся первые здания коллегиума, с 1648 начала работать школа, где преподавали грамматику, поэтику, риторику. Строительство каменного здания коллегиума продолжалось до 1755 года.

С 1756 года при коллегиуме начинает действовать семинария для детей обедневшей шляхты, типография. В 1804 году в коллегиуме было 78 воспитанников. Против деятельности иезуитов в России выступило православное духовенство. В 1820 году император Александр I принял решение об изгнании ордена из России. Иезуитам было предписано либо выйти из ордена, либо покинуть страну. Упразднялись иезуитские коллегии и академии, конфисковывалось их имущество, земельные владения, библиотеки. Был закрыт и коллегиум в Витебске. В 1822 году здания коллегиума и костёл были отданы базилианам (униатам), которые находились в нём до 1839 года. В 1843 году костёл передан православной церкви, несколько перестроен и стал Николаевским собором. В советское время в марте 1957 года здание костёла было взорвано. Несколькими годами позже было разрушено и здание коллегиума.

21 Киев вошел в состав Российского государства еще в 1667 году согласно условиям Андрусовского перемирия, однако значительная часть земель Киевской губернии, расположенных на правом берегу Днепра, вошла в состав империи только в 1793 году в результате Второго раздела Речи Посполитой. Олизар здесь употребляет слова «Москва», «московский город» в смысле примерно «принадлежащий к культуре Московского государства», или в значительной степени обрусевший.

22 Цехановецкий Феликс Христофорович (Ciechanowecki Feliks; ок.1781-1851), отставной ротмистр, Витебский губернский предводитель (маршал) дворянства в 1821-1826 годах, член Московского общества сельского хозяйства. Из некролога: «Феликс Цехановский, б.губернский маршал Витебской шляхты, обладатель значительных имений в губерниях Витебской и Могилевской, ум. 6 V 1851 года при всеобщих сожалениях местных жителей, в возрасте 70 лет, оставил трех сыновей» (“Nekrologi Kuriera Warrszawskiego” 1821-1939, т. 2. Warszawa, 2004).

23 Вероятнее всего, речь идет об этом человеке: Плятер Ян (Plater Jan; 1776-1850), сын Казимира Константина Плятера. Казимир Константин Плятер (1746 или 1749 - 1807) - государственный деятель Великого княжества Литовского, последний подканцлер великий литовский (в период 1793-1795), историк и публицист.

Подканцлер литовский (Podkanclerzy litewski) - должностное лицо Великого княжества литовского и Речи Посполитой, заместитель канцлера. С 1569 года входил в состав сената Речи Посполитой. Подканцлер имел сходный круг полномочий, что и канцлер, был его заместителем, но не подчинённым. Как и канцлер занимался делами канцелярии, вёл внутригосударственные и иностранные дела, руководил работой писарей и секретарей, а также был хранителем малой государственной печати. Подканцер был также хранителем государственных актов - Метрики Великого княжества Литовского.

На должность подканцера назначались представители высшей знати, которые могли совмещать с ней и другие должности. Казимир Константин Плятер признал Конституцию 3 мая 1791 года, однако потом был одним из активных участников Тарговицкой конфедерации. Он также был автором дневника путешествия польского короля Станислава Августа Понятовского в Канев на встречу с российской императрицей Екатериной II Великой в 1787 году и путешествия в Санкт-Петербург в 1792 году. От брака с Изабеллой Людвикой Борх Казимир Константин Плятер имел семерых сыновей, из которых Ян второй по старшинству. Упоминаемый Ян Плятер женат не на Ржевуской, а на Каролине Броэль-Плятер (1784-1840), мать которой Анна в свою очередь действительно происходила из рода Ржевуских.

24 Хвалибоги (Chwalibogi), Богомольцы (Bohomolcy), Карницкие (Karniccy) – шляхетские роды в Витебской губернии. Например, род Богомольцев прослеживается с середины XV века. Среди известных представителей рода - Францишек Богомолец (1720-1784), выдающийся богослов и деятель польского и белорусского Просвещения, считается основоположником польской драматургии и профессионального театра. Один из его племянников, Ромуальд Богомолец (1782-1840) в 1812 году был Витебским градоначальником, а с 1816 по 1819 год – губернским предводителем дворянства (перед Цехановецким). Среди его заслуг — постройка в Витебской губернии почтовых станций, для чего он привлек средства местной шляхты; участие в возведении витебского Свято-Покровского кафедрального собора, опека над Витебской мужской гимназией. Возможно, именно с этим человеком встречался Олизар. Среди Витебских губернских предводителей дворянства в разные годы был также представитель рода Карницких – статский советник Мартин Францевич Карницкий (в 1826-1828 годах и в 1830-1834 годах).

25 Ковалев Иван Гаврилович (1782 – после 1836), в 1822-1828 годах киевский гражданский губернатор. Впоследствии занимал должности гражданского губернатора в Енисейской и Тобольской губерниях. Современники давали Ковалеву-губернатору такую характеристику: «Этот человек был вполне гуманный и ни с кем не спорящий, соглашавшийся со всеми докладами». В другом месте своих мемуаров Олизар пишет о том, что Ковалев был человеком добрым, но глупым.

26 Жандр Павел Андреевич (1794-1879) (в документах того времени фамилия иногда пишется как «Жандра»), в 1820-х годах секретарь Киевского гражданского губернатора, родной брат известного драматурга Андрея Жандра, друга Грибоедова. В 1827 году в Киеве началась ревизия, и проводивший ее генерал П.Ф. Желтухин отмечал в письме к А.Х. Бенкендорфу: Жандр «приехал в Киев бедным чиновником, нуждающимся в самых необходимых потребностях – и здесь, в короткое время, не получив ни наследства, ни приданого за женою, ни других … дозволенных способов к приобретению имущества, начал жить наравне с людьми самого достаточного состояния» (Цит.по: «Повседневная жизнь декабристов: из записной книжки историка». Вступительная статья, подготовка текста и комментарии О.И. Киянской // В сб.: Декабристы. Актуальные проблемы и новые подходы. М., 2008). Ревизия выявила колоссальные размеры взяточничества, которое практиковал секретарь, за несколько лет он присвоил себе 41150 рублей (Там же). По итогам следствия П.А. Жандр был отставлен от службы.

27 Речь идет о строительстве костела Святого Александра в Киеве – первом католическом соборе в городе. Началом строительства костела считается 1817 год. Общее руководство строительством возложили на известного петербургского архитектора Висконти, автором проекта здания являлся он же. Строительство костела Святого Александра затянулось на 25 лет и закончилось лишь в 1842 году.

Средства на строительство храма вносили в основном польские семьи, проживающие на территории Киевской губернии, один раз в месяц им необходимо было перечислять на строительство храма по 0,25 руб. с каждого содержащегося в их имениях крепостного. Поэтому, средства для закупки материалов на строительство копились вяло, что замедляло ход возведения католического храма. В дальнейшем руководство строительством костела передали зодчему Францу Меховичу, профессору Киевского университета, при этом чертежи, сделанные Висконти, потерялись, и Меховичу пришлось составлять новый проект, что еще больше замедлило строительство собора. В 1842 году строительство завершилось, храм освятили и открыли двери для верующих прихожан.

28 На самом деле не так долго, и в любом случае вряд ли более полугода. Точная дата прибытия Олизара в Крым неизвестна и в настоящее время является дискуссионным вопросом (о чем пойдет речь в примечаниях к следующим главам), но можно утверждать, что Олизар стал владельцем своего имения Кардиатрикон в Крыму не позднее рубежа 1824-1825 годов. Таким образом, если он пробыл в Петербурге до 3 мая 1824 года и вернулся в Киев к концу мая - началу июня (заехав по пути в Витебск), то всего он пробыл в Киеве до отъезда в Крым полгода или даже меньше.

7

Глава III

История моего путешествия, приобретение собственности в Крыму и несколько лет моей жизни там связаны с важнейшими событиями моей личной жизни и событиями в стране, и я должен вернуться в своем описании к первым годам своего пребывания в Киеве, который можно назвать моей поэтико-романтической эпохой.

Развязав свой супружеский узел, я искал и принял должность, которая была с честью мне доверена, желая в гражданской службе искать надежды в домашних заботах своей жизни. Когда я прибыл в Киев, там жил со своей семьей вышеупомянутый Николай Дунин Раевский, военный генерал российской службы, командующий четвертым корпусом пехоты. Этот благородный человек был внуком Потемкина по матери, урожденной Самойловой, а та была дочерью сестры славного вождя29, через них Раевский был в близком родстве с гетманшей Браницкой, племянницей князя Таврического30.

Вероятно, в нем была польская кровь, так как его гербом был Лебедь31, но его род, еще с войн Сигизмунда III32 и Владислава33 осевший в Смоленске, переменил вместе с верой и национальность, принеся всю силу нашей любви к стране в свою новую родину; жена Раевского34, Софья Алексеевна35, женщина умная и с воображением, привлекла его в молодом возрасте чрезвычайной красотой, однако происходила от бедных и незнатных родителей, лишь позднее дети, воспитанные уже в демократичном духе, гордились тем, что их дедом был знаменитый в свое время классический русский поэт Ломоносов.

Раевские имели многочисленную семью, двух сыновей и четырех дочерей36; оба сына, молодые люди в то время, когда с ними познакомился, пошли по стопам отца и делали отличную военную карьеру в своей стране37. О дочерях моего достойного друга мне приходится говорить больше, одна из них оказала невыразимое влияние на всю мою дальнейшую жизнь и судьбу. Старшая, Катажина, несомненно имела очень приятную внешность, так что ее можно было считать даже красивой женщиной; вскоре она также вышла замуж за своего возлюбленного Михаила Орлова38, брата Алексея 39, который сыграл потом такую огромную роль при императоре Николае. Другая, Хелена40, была подобна цветку кактуса, который лишь несколько лет сиял чудесной красотой, но вскоре увял, пораженный таинственной длительной болезнью, несмотря на усилия искуснейших лекарей, она потом еще долго тянула мучительную жизнь в непрестанных страданиях. Третья, Мария, была в ту пору еще непривлекательным подростком, на лицо слишком смуглым, последняя, Зофья41, довольно красивым и обещающим ребенком.

В этой семье я находил все, что требовалось для дружбы и моего достойного положения, и что могло быть желанной нравственной пищей мыслящего человека. Достоинство и благородство старого воина в отце (именно о нем в найденных заметках Наполеона рукой героя начертано мнение: «из такого материала делают маршалов»), ум, исключительную любезность и воспитание в матери и дочерях; кроме того, добрые отношения ко мне в этом доме накладывали на меня обязанность благодарности, и когда другие старались лишь воспользоваться дружеской любезностью, которую им предоставлял этот прекрасный гостеприимный дом в таком скучном месте, я оказался в положении меланхолического питомца этой семьи и начал еще сильнее к ним привязываться.

Сначала казалось, что не грозит никакой опасностью эта невинная доброжелательность; но когда из нескладного ребенка начала формироваться прекрасная дева, когда легкая смуглость лица дополнилась и оттенилась тяжелыми локонами вьющихся волос и полными огня глазами, в обрамлении черных бровей и длинных ресниц, когда худоба и костистость измученной науками девушки сменилась при высоком росте на гибкий, воздушный и чрезвычайно тонкий стан, Мария Раевская стала украшением собраний и балов; с развитым умом и прекрасным талантом пения, она была предметом всеобщего обожания и восторга.

Уже тогда я чувствовал обиду за то, что, хотя первым осознал это удивительное преображение, я не заслужил у нее даже чувства благодарности. Не возраст, ибо в то время я был в самом цвете жизни, не моя нищета или незнатность происхождения, ибо я был к тому же богат и занимал должность Principis Nobilitatis42, но национальность и религия ставили преграду для всякой склонности ее сердца ко мне. Ее благородная, великая душа вскоре почувствовала свою силу, отгадала разом свое предназначение к великим жертвам, посвященным любви к своей семье, стране и ошибочной, но искренне любимой отечественной религии.

Ничего не скажу против несчастного князя Сергея Волконского43, которому она отдала руку, но без ложной скромности признаюсь, что выбор между мной и ним (особенно пока политические происшествия в стране не сделали его достойной сочувствия жертвой) несомненно, был бы в мою пользу у другой женщины, которая ищет счастья только в любви; но Мария иначе понимала высшее призвание женщины. Она видела, что в текущих политических отношениях наших народов та русская, которая желала ей остаться, несомненно, не могла связать свою судьбу с судьбой благородного поляка, ибо один из них вынужден был бы отказаться от всего, что составляет уважение, благородство, наконец, настоящее счастье человеческой жизни.

Отец, предчувствуя отказ, когда получит мое признание, в то же время беспокоился в душе, что потерял добрую партию для дочери. Мария, желая прекратить заботу и беспокойство о ней отца, приняла первое предложение князя Волконского, пока я сам долго колебался, можно ли мне взять супругу другой веры из вражеского народа, наконец, получив в этом патриотическом деле личное позволение генерала Княжевича44, Немцевича45, Кропиньского46 и самого кн. Адама Чарторыйского47, пишу я письмо Раевскому, прося позволения завоевать сердце его дочери Марии.

Для меня самая жестокая вещь из возможных – это иметь честь отвечать, дорогой граф, на ваше предложение, которое я предчувствовал, и на которое могу дать вам лишь отрицательный ответ.

Вы знаете, как я вас люблю, и как мне всегда не хватало случая засвидетельствовать вам свое особенное уважение. Иметь право любить вас как сына - это было бы верхом моих желаний, тем более, что узнав вас во время ваших домашних несчастий, - я не сомневаюсь ни на мгновение, что вы знали бы, как сделать мою дочь счастливой.

Но этот рок, эта определенность судьбы более высокая и более могущественная, чем наш человеческий рассудок, разница наших религий, нашего образа мыслей, наших обоюдных долгов, вы это сказали бы – я говорю, наконец, наших двух национальностей – все, кажется, поставило непреодолимый барьер между нами.

Сказать вам после этого, что мы надеемся продолжать видеть вас в нашем доме, как лучшего из наших друзей, это доказать вам, дорогой Граф, что я полагаю вашу душу более сильной, чем ваше сердце, и хочу, чтобы вы сами рассудили огромность моей потери и искренность моих сожалений.

Николай Раевский48.

Как забойным молотком, прибит я был этим письмом, но был связан узами дружбы с семьей, с которой сроднился, и даже позднее, когда особые несчастья и смерти ряда ее членов, разделили нас навсегда, все же сохранились прежние сердечные чувства, и осталась вечная память и взаимная доброжелательность.

Здесь, однако, я должен признаться, что если хоть что-то благородного, высокого, поэтического выросло в моей душе, всему виной та любовь, которую во мне пробудила Мария Раевская, княгиня Волконская, ныне сибирская изгнанница в Нерчинске49, крепостная Сергея, разделившая суровую судьбу мужа. Она была для меня моей Беатриче50, которой я посвятил целый венок сонетов51, к которому мой поэтический дух сумел вознестись. Благодаря ей, а более благодаря своей любви к ней, я заслужил сочувствие первого русского поэта52, и дружбу нашего лауреата Адама53. Его крымский сонет под названием Аюдаг54 был посвящен мне и моему любовному изгнанию. Наконец ей, хотя без ее ведома, я обязан тем, что счастливо и безопасно выпутался из политических тюрем, в которые позднее попал, хотя был невиновным.

8

Примечания к главе III

29 Мать генерала Н.Н. Раевского, Екатерина Николаевна Самойлова (1750-1825), племянница князя Григория Потемкина (таким образом, Н.Н. Раевский – не внук Потемкина, как пишет Олизар, а внучатый племянник). Ее мать, Мария Александровна Самойлова (? – 1774), урожденная Потемкина, сестра Г.А. Потемкина-Таврического; отец – Николай Борисович Самойлов (1718-1791). В первом браке (с 1769 года) с Николаем Семеновичем Раевским – от этого брака у нее было двое сыновей, Александр (1769-1790) и Николай. Во втором браке за Львом Денисовичем Давыдовым (1743-1801), от этого брака у нее было еще трое сыновей (в том числе декабрист Василий Львович Давыдов) и дочь.

30 См. прим. 9.

31 Герб Лебедь (Лабендзь или Дунин; Łabędź, Dunin) - частновладельческий дворянский герб, который использовали дворяне Польши, Литвы, Беларуси и Украины. На красном поле изображен белый лебедь, клюв и ноги у которого выделены золотом. В нашлемнике повторяется та же фигура. Эмблема эта, полагают, перешла в Польшу из Дании в правление короля Болеслава Кривоустого в 1124 году.

32 Сигизмунд III Ваза (Zygmunt III Waza; 1566 -1632) - король польский и великий князь литовский с 1587 года, король шведский с 1592 по 1599 год, сын шведского короля Юхана III и Екатерины Ягеллонки. Будучи избран на престол Речи Посполитой, Сигизмунд стремился объединить под своей властью Речь Посполитую и Швецию. На короткое время (1592-1595 годы) ему это удалось, но потом власть над шведским престолом им была утеряна. С именем Сигизмунда III связаны события Смутного времени в России и русско-польской войны 1609-1618 годов.

33 Владислав IV Ваза (Władisław IV Waza; 1595-1648) король польский и великий князь литовский с 6 февраля 1633 (провозглашение избрания 8 ноября 1632), старший сын Сигизмунда III. 27 августа (6 сентября) 1610 года как русский царь принял присягу московского правительства и людей. По договору 4 февраля 1610 года, который был заключен под Смоленском между королем Сигизмундом и московским посольством, королевич Владислав должен был занять после принятия православия Русский престол.

После низложения Василия Шуйского летом 1610 года московское правительство (Семибоярщина) признало Владислава царём и чеканило от имени «Владислава Жигимонтовича» монету. Владислав православия не принял, в Москву не прибыл и венчан на царство не был. В октябре 1612 года в Москве было низложено боярское правительство королевича Владислава; в 1613 году царём был избран Михаил Фёдорович. До 1634 года Владислав продолжал пользоваться титулом Великого князя московского.

34 Раевские - несколько дворянских родов Российской империи, из которых наиболее значим род польско-литовского происхождения, впервые обосновавшийся в России в начале XVI века, который считается ветвью известного шляхетского клана Дуниных (герба Лебедь). В 1526 году в свите князя Ф.М. Мстиславского в Москву прибыл шляхтич Иван Раевский. Его сын Фёдор служил воеводой в Болхове (в 1555-1558 годах). B XVII веке Раевские состояли при дворе стольниками. Прасковья Ивановна Раевская (ум. 1641) - мать Анны Леонтьевой-Нарышкиной, бабушки Петра I. Таким образом, род Раевских обосновался в России раньше, чем об этом пишет Олизар, и не в Смоленске, а первоначально в Москве.

35 Раевская Софья Алексеевна, урожденная Константинова (1769-1844). Родителями Софьи Алексеевны были библиотекарь Екатерины II Алексей Алексеевич Константинов (1728-1808), грек по национальности, и Елена Михайловна (1749-1772), дочь (и единственный выживший ребёнок) знаменитого русского учёного Михаила Васильевича Ломоносова (1711-1765). Свадьба Николая Николаевича Раевского и Софьи Алексеевны состоялась в Петербурге в 1794 году. От этого брака у них было шестеро детей (см.ниже). Вот так отзывался о С.А. Раевской князь И.М. Долгоруков:

«Она дама весьма вежливая, приятной беседы и самого превосходного воспитания; обращение её уловляет каждого, хотя она уже не молода и не пригожа, но разговор её так занимателен, что ни на какую красавицу большого света её не променяешь; одна из тех любезных женщин, с которой час свидания, может почесться приобретением; она обогащает полезными сведениями ум жизни светской, проста в обращении, со всеми ласкова в обхождении, но не кидается на шею ко всякой даме; с лёгкостью рассуждает о самых даже слабостях ея пола; разговор её кроток, занимателен, приветствия отборны, в них нет поминутных «душа моя» и «ma chere»; ей известны иностранные языки, но она ими не хвастает и слушает охотно чужой разговор, не стараясь одна болтать без умолку; природа отказала ей в пригожести, но взамен обогатила такими дарованиями, при которых забывается наружный вид лица» (Русские портреты XVIII-XIX столетий. Изд. Вел. Кн. Николая Михайловича. СПб. 1906. Т. II. С. 160).

После отъезда Марии в Сибирь Софья Алексеевна так и не приняла ее поступка и в единственном письме к Марии Николаевне в 1829 году она писала: «Вы говорите в письмах к сестрам, что я как будто умерла для Вас… А чья вина? Вашего обожаемого мужа… Немного добродетели нужно было, чтобы не жениться, когда человек принадлежит к этому проклятому заговору. Не отвечайте мне, я Вам приказываю! (цит.по: Гессен А.И. Во глубине сибирских руд. М., 1976). После смерти мужа в 1829 году Софья Раевская оказалась в трудном материальном положении, без помощи и друзей, хлопотала об увеличении пенсии. Впоследствии уехала в двумя незамужними дочерьми в Италию для лечения, умерла в Риме.

36 Дети Раевских, в порядке старшинства: Александр (1795-1868), женат на Е.П. Киндяковой (1812-1839); Екатерина (1797-1885) - фрейлина, замужем за декабристом М.Ф. Орловым (1788-1842); Николай (1801-1845), женат на фрейлине А.М. Бороздиной (1819-1883); Елена (1803-1853) - не замужем; Мария (1804-1863) - с 1825 года замужем за декабристом С.Г. Волконским (1788-1865); Софья (1806-1883) - фрейлина, не замужем. Имена всех дочерей Раевских здесь приводятся в переводе так, как их приводит Олизар - в польской транскрипции, т. е. Хелена (Helena) вместо Елена, Зофья (Zofia) вместо Софья и Катажина (Katarzyna) вместо Катерина. В другом же месте Олизар мать Раевских, например, называет Sofia Alexiejówna (Софья Алексеевна), поэтому в переводе сохраняется эта разница.

37 Оба сына Раевских участвовали в войне 1812 года, хотя Александру в этот момент было 16 лет, а Николаю – всего 11. Братья участвовали в нескольких сражениях. Впоследствии Александр дослужился до полковника и вышел в отставку в 1824 году. Имел в свете репутацию умного, желчного, насмешливого человека, своего рода «демона». В 1825 году арестован по подозрению в участии в тайных обществах, но вскоре оправдан. Узнав о намерении своей сестры Марии отправиться в Сибирь за мужем, возглавил настоящий семейный заговор, пытаясь помешать ей. Умер в Ницце, пережив жену Екатерину Петровну, урожденную Киндякову и единственную дочь Александру.

Николай Раевский-младший, к 1824 году – полковник, с 1826 года служил на Кавказе под началом Ермолова, впоследствии – Паскевича, принимал участие во взятии Карса, основал ряд русских военных крепостей на Кавказе, генерал-майор с 1829 года. Впоследствии из-за конфликта с Паскевичем перевелся на Черноморскую береговую линию, с 1841 года в отставке. Умер в своем имении в Воронежской губернии.

38 Орлов Михаил Федорович (1788-1842), генерал-майор, активный участник ранних декабристских организаций, руководил Кишиневской управой Союза Благоденствия. Екатерина Раевская (1797-1885), старшая дочь генерала Н.Н. Раевского, сестра Марии Волконской, вышла замуж за М.Ф. Орлова в 1821 году. После свадьбы и разгрома Кишиневской управы в 1822 году (процесс В.Ф. Раевского) Орлов отошел от участия в движении. Однако накануне восстания 14 декабря 1825 года назначенный диктатор восстания С.П. Трубецкой написал письмо Орлову в Москву, предлагая ему принять руководство восстанием.

Орлов был арестован и привлечен к следствию, провел в крепости несколько месяцев и был освобожден благодаря вмешательству своего брата А.Ф. Орлова; однако уволен от службы и выслан в в свою деревню под надзором полиции с запретом появляться в столице; жена последовала за ним. В конце 1826 года она приезжала в Москву, чтобы попрощаться с сестрой Марией, уезжавшей в Сибирь к мужу. В своих «Записках» Волконская так вспоминала об этом: «Сестра Орлова приехала в Москву проститься со мной… видя, что я уезжаю без шубы, испугалась за меня и, сняв со своих плеч салоп на меху, надела его на меня. Кроме того, она снабдила меня книгами, шерстями для рукоделья и рисунками».

Николай Раевский, посетивший Орловых в их имении писал сыну:

«Катенька щастлива в своем семействе, муж ея человек без ценной, нам истинный родной, дети премилые, но дела его не в цветущем положении, деревня, в которой он, как заключенный, прескучная, грустная пустыня. Но они здоровы и Орлова характер в веселости не изменяется». В 1831 году вернулась с мужем в Москву, в своем доме принимала молодого Герцена, Тургенева и других известных деятелей культуры.

39 Орлов Алексей Федорович (1787-1862), генерал, государственный деятель, старший брат Михаила Орлова. За участие в подавлении восстания на Сенатской площади (лично ходил в атаку на каре восставших) был награжден графским титулом. «Заслуги» Алексея Орлова перед новым императором позволили ему просить о судьбе брата Михаила, который в итоге не был осужден вместе с остальными и отделался высылкой в свое имение. Впоследствии с 1844 по 1856 год занимал пост начальника III отделения и шефа жандармов.

40 Елена Раевская, по отзывам современников - тихая, романтичная и мечтательная, долго страдала от туберкулеза, провела практически всю жизнь под опекой матери. Весной 1828 года, уже после отъезда Марии Волконской в Сибирь, Олизар внезапно посватался к Елене Раевской, которая по тем меркам давно считалась старой девой; однако Елена отказала ему. По этому поводу генерал Н.Н. Раевский писал своему сыну Н.Н. Раевскому-младшему: «Алионушка не здорова; Гр. Ол. влюблен, сватался, она не пошла за него; я б не отказал ему, но рад, что сие не исполнилось, ибо таковой союз утвердил бы еще более в несправедливом отношении... которое ты угадать можешь". (Архив Раевских, том. I. Спб., 1908, с. 389-390).

О причинах отказа Елены и о том, что подразумевал генерал Раевский под «несправедливым отношением», мы можем только догадываться. Может быть, то, что ранее он несправедливо отказал Олизару при его сватовстве к Марии и ему неловко признавать ошибку? Или то, что было бы неправильным, если бы Елена была в счастливом браке здесь, в то время, как Мария – там?

41 Софья Раевская, в 1826 году, после того, как её братья Александр и Николай были оправданы по делу декабристов была произведена во фрейлины императрицы Александры Фёдоровны. В 1835 году вместе с матерью и сестрой Еленой уехала в Италию, где похоронила сначала мать, а затем в 1852 году сестру, оставившую своё состояние Софье. Вернувшись в Россию, съездила в Сибирь к сестре Марии Волконской. Впоследствии проживала в своем имении в Киевской губернии, занималась подготовкой к проведению крестьянской реформы, печаталась в исторических журналах с заметками и комментариями об истории ее семьи.

42 Principis Nobilitatis (лат.) – самый высокий, т.е. занимал высокую, почетную должность (губернского маршала).

43 Волконский Сергей Григорьевич, (1788-1865), один из руководителей Южного общества декабристов, посватался к Марии Раевской в августе 1824 года и получил согласие ее отца, генерала Н.Н. Раевского. Свадьба состоялась в Киеве в январе 1825 года, Олизар в это время находился в Крыму. В другом месте воспоминаний Олизар рассказывает, что о замужестве Марии Раевской ему сообщил Сергей Муравьев-Апостол. Жена С.Г. Волконского, Мария Волконская, добилась разрешения и последовала за мужем в Сибирь, несмотря на сопротивление ее родных. После амнистии 1856 года супруги Волконские вернулись из Сибири в Россию. Подробнее см. примечание 48.

44 Княжевич Кароль (Kniaziewicz Karol; 1762-1842) – польский патриотический деятель, генерал. В 1794 году участвовал в восстании Костюшко, был взят в русский плен, откуда освобожден Павлом I. Принимал участие в организации польских легионов во Франции, во время войны 1812 года командовал в составе наполеоновских войск дивизией. Награжден высшими военными наградами Польши и Франции. С 1817 года жил в Дрездене, затем в Париже.

Во время переговоров между польским Патриотическим обществом и Южным обществом декабристов делегаты Патриотического общества называли Княжевича в качестве одного из руководителей (или «высоких покровителей») их тайного общества – что, по-видимому, не было правдой. Во время Ноябрьского восстания Княжевич был представителем повстанческого правительства (Жонда Народового) в Париже. После поражения восстания был одним из лидеров консервативного крыла эмиграции; умер в Париже.

45 Немцевич Юлиан Урсын (Julian Ursyn Niemcewicz; 1757-1841), выдающийся польский писатель, поэт, историк и общественный деятель. Участвовал в разработке Конституции 3 мая. Принимал участие в восстании 1794 года в качестве адъютанта Костюшко, попал в русский плен и после освобожден Павлом I, после чего эмигрировал в США и принял американское гражданство. В 1807 году возвратился в Польшу и занимал различные должности в Варшавском Герцогстве, а затем в Царстве Польском.

Во время Ноябрьского восстания был членом Временного правительства, после поражения восстания в эмиграции был одним из лидеров консервативного крыла. Один из основателей польской литературы в стиле классицизма, автор многочисленных пьес, басен, а также «Исторических дум», оказавших большое влияние, в частности, на творчество К.Рылеева, который посвятил Немцевичу свои «Думы».

46 Кропиньский Людвик (Kropiński Ludwik; 1767-1844), польский генерал, писатель и просветитель. Участник восстания Костюшко, бригадный генерал в Герцогстве Варшавском. В дальнейшем в Российской империи занимал должность инспектора учебных заведений на Волыни, в том числе знаменитого Кременецкого Лицея, в котором учился Олизар. Принадлежал к так называемому пулавскому кружку, сосредоточившемуся в Пулавах при дворе князя Адама Чарторыйского.

Писал стихи в стиле классицизма и сентиментализма; наибольший успех имела его трагедия «Ludgarda». Во время Ноябрьского восстания собирал пожертвования на цели восставших и доставлял Чарторыйскому разведывательную информацию о передвижениях войск. После поражения восстания два года прожил в австрийской Галиции, потом вернулся на Волынь и жил в своих имениях, в старости ослеп.

47 Чарторыйский Адам Ежи (Czartoryjski Adam Jerzy; 1770-1861), глава магнатского княжеского рода Чарторыйских, польский и русский государственный и общественный деятель. В начале XIX века близок к Александру I, входил в его «негласный комитет», занимал пост министра иностранных дел Российской империи (1804-1806). С 1803 по 1823 год – попечитель Виленского учебного округа, откуда был смещен вследствие организованного Н.Н. Новосильцевым процессе студенческих организаций Виленского университета (филоматов и филаретов).

С началом Ноябрьского восстания стал членом Административного совета, затем – председатель Временного и позже Национального повстанческого правительства. После подавления восстания возглавил в Париже консервативное крыло польской эмиграции - «Монархическое товарищество Третьего Мая» (известное также как «Отель Лямбер»); многие сторонники прочили его в будущем стать королем независимой возрожденной Польши.

Чарторыйский и деятели «Отеля Лямбер» искали в своих планах прежде всего дипломатической поддержки правительств Англии, Франции и других западноевропейских государств, не рассчитывая на новое массовое народное восстания. Во время Крымской войны покровительствовал польским военным формированиям в Турции. После заключения Парижского мира в марте 1856 года удалился от политической деятельности; впоследствии накануне и во время Январского восстания консервативную эмиграцию в Париже возглавлял сын Адама Чарторыйского, Владислав (1828-1894).

48 Возникает вопрос, когда именно произошло сватовство Олизара к Марии Раевской. Модзалевский, редактировавший «Архив Раевских», приводя указанное письмо Н.Н. Раевского, датирует его (и всю историю) 1824 годом, без объяснения причин. В мемуарах самого Олизара, как видно, нарушена хронология: из его воспоминаний можно понять, что он сначала поехал в Петербург, вернулся и лишь потом (в следующей главе) посватался к М.Н. Раевской – после отказа же ее с горя отправился в Крым.

На самом деле все было наоборот: сначала сватовство, потом поездка в Петербург и возвращение из нее и лишь некоторое время спустя (см. примечание 28 к главе 2) отъезд в Крым, в этот непростой промежуток вместились и отношения Олизара с членами тайных обществ, о чем пойдет речь в следующей главе. По поводу же времени сватовства, имеется письмо Олизара его другу Станиславу Проскуре – это письмо было отобрано у Проскуры при аресте и оказалось в его следственном деле. С. Ланда перевел с польского и опубликовал это письмо: "Tibi soli!" (Тебе одному – прим. перев.) Первое письмо, которое я отсюда пишу, обращено к тебе, мой любимый и верный друг; ты утешался моими надеждами, устранял сомнения, раздели же сейчас мое удивление и печаль. Ты знаешь мое письмо о том ответе, который был за час написан. -

"Я получила Ваше письмо и предложение, которые Вы мне делаете, дорогой граф; оно еще более привязывает меня к Вам, несмотря на то, что я не могу его принять.

Вы совершенно не сомневайтесь в моем уважении к Вам, мое поведение должно Вас в этом убедить, и оно никогда не изменится. Но подумали ли Вы сами, дорогой граф, о том положении, в котором Вы находитесь? Отец двух детей, разведенный муж, на что у нас смотрят совсем не так, как в Польше, и, наконец, политическое положение двух наших народов, - все создает непреодолимое препятствие между нами". Далее она говорит мне там же об искренней печали, которую испытывает, будучи вынужденной дать мне такой ответ, - но, что удивительней, заканчивает следующими словами:

"Я надеюсь, это не лишит нас возможности видеть Вас в нашем доме, где Вы были приняты так дружественно, и будьте убеждены, что никто из членов нашей семьи ничего не узнает об этом деле. Я надеюсь также, что во всех обстоятельствах, Вы можете рассчитывать на меня, как на истинного друга" будьте уверены, что во всех обстоятельствах можете рассчитывать на меня, как на истинного друга" (отрывки из письма М. Раевской Олизар цитирует на французском языке - примечание С. Ланды) - Как понимать это письмо, что оно значит, все ли окончено?

Я ничего не могу понять. Не маленькая ли это месть и использование того самого оружия, которым я... может быть... мучил их? Эта народность!.. Как бы то ни было, но положение мое очень печально, и я должен тебе признаться в своей слабости. Я провел две бессонные ночи, две ночи я плакал! Дальнейшее мое поведение, однако, вполне ясно. Исполняя долг порядочного человека, я буду вести себя согласно воле родителей той, чье счастья, а возможно лишь спокойствие я столь высоко ценю.

В течение этого одного и последнего месяца моего пребывания в Киеве, а возможно и вообще в этих местах, я буду у них бывать очень редко; если ее отец будет меня упрекать в этом, я ему отвечу, что "ему пристойно отказывать, а мне пристало быть жестоким". Если он скажет, что "привязанность его дочери уничтожает препятствия", в чем я весьма сомневаюсь, я смогу быть еще счастливым. […] Мне незачем спешить и поэтому я, вероятно, выеду отсюда лишь в половине либо в конце августа. Здесь у меня меньше знакомых, меньше придется стыдиться своих страданий, ах, и то счастье, страдать сколько хочется! Буду в твоей деревне по пути в город, где решится моя судьба, а сейчас экстра-почта отходит, поэтому обнимаю тебя, а ты отри лицо, ибо я плачу!

20 июля 1823. Одесса". (Цит. по: С. Ланда. Мицкевич накануне восстания декабристов // Литература славянских народов, вып. 4. М., 1859, С. 95).

Таким образом, мы можем утверждать, что сватовство Олизара происходило не в 1824, а летом 1823 года, причем имеет текст отказа не только от генерала Н.Раевского, но и от самой Марии Раевской (насколько точно его воспроизводит Олизар, мы не знаем). Судя по письму Олизара, в этот момент, уже получив отказ Марии, он еще на что-то надеется – может быть, генерал написал свой окончательный отказ после дочери.

Исходя из мемуаров Олизара, можно также понять, что сначала к ней посватался Волконский, и только после этого она отказала Олизару. Это тоже неверно: Волконский сделал свое предложение лишь летом 1824 года. Следует отметить, что межконфессиональные браки (между представителями разных христианских конфессий, в данном случае православной и католической) в Российской империи не были запрещены и, хотя порой встречали субъективное негативное отношение с обеих сторон, все-таки заключались достаточно часто. Поэтому решение генерала Н.Н. Раевского об отказе Олизару – это его личный выбор, а не официальная законодательная практика.

49 В момент, когда Олизар писал свои мемуары (в середине 1850-х годов), супруги Волконские находились в ссылке в Иркутске.

50 Беатриче (Beatrice; 1266/1267-1290), предположительно Беатриче Портинари - «муза» и тайная возлюбленная итальянского поэта Данте Алигьери. Была его первой и платонической любовью, вышла замуж за другого и рано скончалась. Воспета в главных произведениях Данте и оказала огромное влияние на развитие темы платонической любви поэта к недоступной даме в европейской поэзии последующих веков. О реальной жизни Беатриче имеется крайне мало сведений.

51 В 1840 году в Вильно Олизар издал сборник своих стихов под названием «Воспоминания» (“Spomnienia”).

52 C А.С. Пушкиным Олизар неоднократно встречался еще до своего сватовства к Марии Раевской, в том числе в Кишинёве, Каменке, Киеве. В 1822 г. он передал поэту написанное им большое стихотворное послание на польском языке “Do Puszkina” («К Пушкину»), в котором, в частности, писал:

«Пушкин! Ты так еще молод!
А отчизна твоя так велик!..
Еще слава и награды, и надежда
У тебя впереди!

Возьми лиру и мужественным голосом
Пой… Но не я укажу на предметы твоих песен!..
Не издевайся лишь над побежденными судьбой,
Иначе потомки такой твой стих отвергнут!
А когда ты достигнешь вершины славы,
Когда она возрастет так же, как твоя страна,
Знай, что в лесах между скал
Скорбно поэт сарматский стонал».


Ответное послание Пушкина относится уже к 1824 году, когда Пушкин был также осведомлен о неудачном сватовстве Олизара. Может быть, в связи с этим Пушкиным было написано утешительное «Графу Олизару», идея которого в том, что поэзия преодолевает национальные различия и предрассудки и для неё нет государственных границ.

Певец! издревле меж собою
Враждуют наши племена:
То наша стонет сторона,
То гибнет ваша под грозою.
И вы, бывало, пировали
Кремля позор и . . . . . . плен,
И мы о камни падших стен
Младенцев Праги избивали,
Когда в кровавый прах топтали
Красу Костюшкиных знамен.
И тот не наш, кто с девой вашей
Кольцом заветным сопряжен;
Не выпьем мы заветной чашей
Здоровье ваших красных жен;
И наша дева молодая,
Привлекши сердце поляка,
Отвергнет, гордостью пылая,
Любовь народного врага.
Но глас поэзии чудесной
Сердца враждебные дружит -
Перед улыбкой муз небесной
Земная ненависть молчит,
При сладких звуках вдохновенья,
При песнях . . . . . . лир...
И восстают благословенья.
На племена нисходит мир...


53 Мицкевич Адам Бернард (Mickiewicz Adam Bernard; 1798-1855), выдающийся польский поэт, публицист и общественный деятель. Мицкевич познакомился с Олизаром во время одного из своих путешествий по Крыму в 1825 году и посетил Олизара в его усадьбе «Кардиатрикон» у подножия горы Аюдаг. Традиционно историки и литературоведы датировали встречу Олизара и Мицкевича 28 июня 1825 года (см., например: Живов М.А. Адам Мицкевич. М., 1956). Однако в последнее время выдвигаются предположения, что эта встреча могла произойти в более позднее время, во время второй поездки Мицкевича в Крым (см., например: Громенко С.В. Густав Олизар и его воспоминания как источник по истории Крыма // Историческое наследие Крыма, 2006, N 15). Ранее также высказывалось предположение (в частности, известным историком-декабристоведом М.В. Нечкиной), что на этой встрече Олизара и Мицкевича присутствовал также А.С.Грибоедов, однако это предположение сейчас также подвергнуто сомнению.

54 «Аюдаг» - один из цикла «Крымских сонетов» Мицкевича, написанных поэтом под впечатлением от его поездок по Крыму. Это последний сонет в цикле и он посвящен графу Олизару, имение которого находилось прямо под скалой Аюдаг. Аю-Даг или Медведь-гора - гора на Южном берегу Крыма, расположенная на границе Большой Алушты и Большой Ялты. Высота горы - 577 метров над уровнем моря, горный массив слегка вытянут в северо-западном направлении на 2400 метров, выступает в море на 2-2,5 километра. Общая площадь - около 4 квадратных километров. «Крымские сонеты» Мицкевича впервые были опубликованы в оригинале не в Польше, а в Москве, куда ссыльный поэт был переведен из Одессы в конце 1825 года, в издании Московского университета в самом конце 1826 г. Почти в то же время появился и первый русский перевод сонетов П.А. Вяземского. Впоследствии их переводили многие русские поэты; вот, например, сонет «Аюдаг» в переводе Ивана Козлова (ок. 1829 года):

Люблю я, опершись на скалу Аю-Дага,
Смотреть, как черных волн несется зыбкий строй
Как пенится, кипит бунтующая влага,
То в радуги дробясь, то пылью снеговой;
И сушу рать китов, воюя, облегает;
Опять стремится в бег от влажных берегов,
И дань богатую в побеге оставляет:
Сребристых раковин, кораллов, жемчугов.
Так страсти пылкие, подъемляся грозою,
На сердце у тебя кипят, младой певец;
Но лютню ты берешь, - и вдруг всему конец.
Мятежные бегут, сменяясь тишиною,
И песни дивные роняют за собою:
Из них века плетут бессмертный твой венец.


Глава IV, краткое содержание: Олизар сжато рассказывает об истории создания тайных обществ: в России (декабристских Северного и Южного) и в Патриотического общества в Польше и о начале контактов между ними, а также о своей роли в этих контактах и о том, как Гродецкий принял его в члены Патриотического общества. Далее, узнав о свадьбе Марии Раевской и Сергея Волконского, мемуарист уезжает в Одессу, а оттуда в Крым в сопровождении семьи Воронцовых. Описывает свою поездку в Крым, знакомства в Крыму и покупку участка у подножия горы Аю-Даг, свою уединенную жизнь там и свои романтические страдания в этот период. Приводит отрывки своих стихов, посвященных Марии Волконской.

Глава V, краткое содержание: Олизар продолжает описывать свою жизнь в Крыму. Описывает разные случаи и происшествия, в том числе приезд Александра I в его крымскую усадьбу. Описывает жизнь и быт крымских татар и другую этнографию Крыма в этот период.; крымское аристократическое общество, увлечение местных дворян мистицизмом – кружок, сложившийся вокруг семьи Воронцовых, «пророчицы» баронессы де Крюденер. Глава заканчивается известиями о смерти Александра I и отъездом Олизара из Крыма обратно на Украину.

9

Глава VI

Устремившись прямо к себе и приехав в Коростышев55, я сразу же пригласил на обед моего домашнего доктора [Клейна, уроженца Баварии, светлого и благородного человека] и ксендза пробоща56 св. о. Тафитовского; сидя у стола, услышали мы почтовый звонок, а из санок вышел офицер [в плаще и шали, вооруженный палашом и пистолетами]. Вначале слуги не хотели его впускать без доклада, но я по голосу узнал, что это был Рюмин Бестужев57, молодой неразлучный друг Сергея Муравьева58.

Итак, прошу его, без каких-либо церемоний, сесть вместе с нами за стол и согреться горячим супом, который как раз подали, что он охотно сделал, прося тут же с величайшей горячностью дать ему тотчас лошадь для продолжения поездки по личным делам в Любар, куда должен поспешить для безопасности, как собственной, так и друга своего Сергея.59

[Убедившись, что нет нужды остерегаться моих товарищей], рассказал в спешке о петербургских происшествиях 14 декабря, взрыве революционного заговора, смерти Милорадовича, неудаче всего покушения, [измене полковника Якубовича60, аресте Пестеля61, подлом страхе князя Трубецкого62, которого схватили в доме его шурина, австрийского посла гр. Лебцельтерна63, - словом, о победе Николая, который провозгласил себя царем]. Стали известны списки всех заговорщиков, и, наконец, приехал фельдъегерь в Васильков для ареста Муравьева. Бестужев, который был в Василькове в отпуске, не теряя времени устремился прочь с квартиры друга, прежде чем Габель64, полковник Черниговского полка, его самого как доверенного сообщника Муравьева мог бы арестовать. Позже он добавил, что заезжал в Радомышль, уведомить полковника Алексапольского полка Повато-Швейковского65, [что все погибло, а поодиночке спасаться напрасно]. Осталась только последняя надежда на восстание в провинции, которое сможет исправить то, что не удалось в столице.

Итак, он спешил с этой целью к Сергею Муравьеву, [гусарскому полковнику]66, в надежде зажечь бунт в Черниговском полку, где тот командовал верным батальоном; другие же полки, командиры которых принадлежат к заговору, присоединятся при первом движении; [артиллерия в Житомире будет уведомлена о всех предприятиях через Швейковского67; и таким единственным способом возможно еще спасти страну и ее справедливых защитников], - забыл, к сожалению, этот бедный, [благородный] фанатик, что гражданская война есть первое величайшее несчастье страны.

Страшны и болезненны для меня были эти откровения Бестужева, заранее предвидеть можно было печальный конец всех этих иллюзий, коль скоро петербургская попытка так бессмысленно закончилась. Не рад был ради него и ради себя его дольше задерживать; не имея еще устроенной конюшни, приказал нанять в местечке фурманскую тройку с возницей-евреем до Бердичева и через час после его приезда выпроводил дальше [в несчастливое путешествие]!

Когда все это случилось, полковник Габель, [поляк родом], увидел, что Бестужев, [которого он ненавидел], умчался из Василькова, сам помчался за ним с приказом об аресте до Радомышля, где потерял его след. [Узнал лишь, что тот вероятно поехал далее в Коростышев]; тогда сам едет в Житомир и просит корпусного начальника генерала Рота68, чтобы послал от себя жандармского офицера ко мне, чтобы арестовать здесь Бестужева, так как он сам должен поспешно вернуться в свой полк, который оставил без команды69.

В ту же самую ночь будит меня мой камердинер в первом часу, сообщая, что какой-то [голубой] офицер [(российские жандармы имеют яркий мундир этого цвета) и несколько таких же солдат, которые встали у всех входов в дом]; требуя [немедленно] говорить со мной [именем императора]. [Итак, накинул шлафрок] и велел просить их войти, и затеялся между нами следующий разговор: Офицер: У вас Бестужев. Я имею приказ именем императора схватить его живым или мертвым.

Я: Не сможете этого сделать, так как его здесь нет! И верно, был тут, съел обед и уехал.

Офицер: Но вы меня простите за то, что я обязан во всем доме произвести наистрожайший обыск.

Я: Выполняйте свои обязанности, ежели мне не верите, но я вас честью заверяю, что это сущая правда; [впрочем, меня совершенно не удивляет, что новый император - а следовательно и слуги его, - не могут сразу поверить учтивому слову]; лишь время покажет, кто сторонник, а кто [противник правления] императора Константина!

Едва вымолвил это чародейское слово, офицер отскочил от меня и крикнул:

- Какой царь Константин? Наш царь Николай I-ый, и я его именем приехал к вам арестовать вашего скрывающегося гостя.

Имея еще на столике подорожную, показываю ему и говорю: - Видите, с какой подорожной [лишь вчера вернулся к себе] из Крыма, там присягал императору Константину и ни чем другом не знаю.

- Как это? – парировал жандарм. – Вы не знаете о происшествиях 14 декабря в столице? И лишь тут, увидев мое удивление и живую заинтересованность, начал мне пересказывать происшествия, о которых уже несколько часов назад мне рассказал Бестужев. [Оплакали мы вновь вместе смерть Милорадовича, заслужившего действительно смерти лучшей, чем от пули соотечественников! Удивлялись мы отваге императора, появление которого подействовало на взбудораженную толпу и на заговорщиков одним лишь взглядом, когда приближался к нему несколько раз Якубович с преступным намерением, из убийцы сделал его своим посланником.]

При этой благородной беседе с жандармом время уплывало и отдаляло несчастного Рюмина от опасности, которая могла его у меня встретить, когда в конце полковник просит меня о лошади, [чтобы лететь за своей добычей. На это отвечаю, что долгое время не жил дома, собственных лошадей еще не имею, но прикажу для него в местечке нанять лошадь]. Отданный приказ был хорошо понят, и едва через полтора часа привели колымагу с тремя хромыми еврейскими лошадьми.

Успокоенный в душе, что уже не настигнут беглеца, и счастливым окончанием этого неожиданного приключения, я задумал все-таки назавтра выехать с места, [где был на перепутье беглецов и гонителей], а решил я податься прямо в Киев, чтобы там оставаться на глазах высшей власти, [более свободной, однако, от полицейского произвола в сельской глуши].

Трудно мне было выбраться рано после этой неспокойной ночи; выехал лишь после обеда, чтобы удобно переночевать в моей последней деревне под Радомышлем – [Мининах], которые арендовал мой добрый сосед и приятель, подкоморий Прот Чайковский70 [женатый на Вонсовичувне].

[Сегодня с благочестивой благодарностью вспоминаю, что мой Ангел Хранитель меня точно опекал в этом путешествии]. Не знаю по какому инстинкту, никогда раньше этого не делал, я заперся в своей комнате на данный мне ключ, и вдруг назавтра около 7-ми часов утра, в погожий, но морозный день, слышу стучащего в мои двери того самого Бестужева, которого считал уже удаленным на много миль71. Он кричал перед дверьми: «Откройте ради милосердия! Быстрее, лошадей и что-нибудь горячего проглотить, поскольку я умираю от холода и затем шубу, во имя Господа, иначе изнемогу [прежде, чем соединюсь с нашими солдатами для великого и последнего удара!]»

Придя в себя, я ответил: «Я не открою вам, чтобы иметь возможность показать под присягой, что я вас не видел, но какая неосторожность еще раз поехать той же дорогой. Вы не знаете, следовательно, что вас преследуют с приказом взять живым или мертвым? [Вчера у меня был нежданный визит по поводу вашего проезда], и если вы не уедете немедленно, вам не спастись более, поскольку проследуют по вашим следам, вы и меня втягиваете в ту же бездну».

Он на это: «Итак, быстрее чаю, лошадей и шубу».

Итак, советую ему требовать всего этого под видом насилия, с пистолетом в руке.

[Хозяйка дома, однако, поняла, о чем идет речь и, увеличивая домашнюю суматоху, поспешила с горячим кофе]. Лакей мой, со страданием в лице, должен был отдать свой отличный новый кожух, а сотник, или сельский войт72, когда его угостили палкой по плечам, немедленно привел саночки с парой лошадей, которые наконец-то увезли в леса этого вооруженного безумца!

[Могу тут похвалиться этой расторопностью, хотя меня подстегивала не собственная предусмотрительность, а какая-то невидимая высшая сила!]

[Бестужев сумел добраться до взбунтовавшегося батальона Черниговского полка, во главе которого уже стоял приехавший из Любар и уведомленный о петербургских происшествиях Сергей Муравьев. Примкнул к нему второй батальон того же полка, но, не желая оставить полковника своего, сильно раненого73, не прибыл к муравьевскому. Первое движение Сергея было на Васильков, которым овладел без единой стычки, управлял в нем еще 24 часа74, приказав попам провозглашать в двух церквях присягу конституции и правительству, которое установило конституцию75 принял нескольких курьеров, нагнал великий страх на Киев и Белую Церковь, ибо неизвестно было, в какую сторону направится.

Тем временем генерал Рот сменил двоих полковников и одного бригадного, которых подозревал, прибрал к себе немца генерала Гейсмара76 и стянул войска на окружение двухтысячного жалкого неполного корпуса Муравьева72.

Тот же, надеясь, что миссия Бестужева к полковнику артиллерии в Житомире Вронскому78 исполнена, заливал горелку в своих солдат для поддержания в них духа и произнес перед ними следующую речь:

«Что все войска, которые против них выйдут, объединятся с ними; что должны идти прямо на пушки, ибо те будут стрелять на ветер, пока не оборотятся на неприятеля; однако если из-за непредвиденного предательства, войска, принадлежащие к заговору, обернутся против них и начнут стрелять в своих, он, не желая иметь на совести пролитие братской крови, освобождает их от послушания и позволяет им разойтись или сложить оружие, желая только сам один за все и за всех ответить!»79

Увы! Услышали дословно эту речь своего начальника, когда при первой встрече в деревне Трилесы артиллерия, которой уже командовал какой-то немец, сразу имела преимущество, а подпустив ближе, картечами прицельно по муравьевским порядкам стреляла и все бросились врассыпную80. Сам Сергей, сильно раненый картечью, упал на землю; самый младший брат его, Ипполит, стоящий рядом с ним был убит81, а Бестужев, не раненый, позволил взять себя в плен!

В этом происшествии Гейсмар постыдно запятнал свою саблю, быть может по убеждению и долгу на той братской войне добытой, что после окончания баталии, уже лежащего раненого Муравьева сам еще раз рубанул по лицу!82

И так борьба за свободу83 России длилась лишь полчаса, после которой наступило 29-летнее царствование Николая, напоминающего – насколько наш век позволял, блаженства этой страны при Иване Грозном].

10

Примечания к главе VI

55 Коростышев – местечко в Волынской губернии (в настоящее время – районный центр в Житомирской области в Украине), где находилось родовое имение Олизаров. Густав Олизар там родился и жил впоследствии долгие годы, активно занимаясь благотворительностью и меценатством в округе. Сейчас в Коростышеве установлен памятник Олизару.

56 Пробощ - в католической церкви обычно настоятель прихода. Других данных о ксендзе о. Тафитовском пока найти не удалось.

57 Рюмин Бестужев (так в оригинале) – Бестужев-Рюмин Михаил Павлович (1803-1826), подпоручик Полтавского пехотного полка, один из руководителей Васильковской управы Южного общества декабристов, участник восстания Черниговского полка, друг Сергея Муравьева-Апостола. Осужден Верховным уголовным судом вне разрядов, казнен 13(25) июля 1826 года.

58 Муравьев-Апостол Сергей Иванович (1795-1826), подполковник Черниговского пехотного полка, один из руководителей Васильковской управы Южного общества декабристов, руководитель восстания Черниговского полка. Осужден Верховным уголовным судом вне разрядов, казнен 13(25) июля 1826 года. Судя по мемуарам Олизара и ряду других документов, Сергей Муравьев и Олизар (познакомившиеся, по-видимому, около 1823 года в доме генерала Н.Н. Раевского) были не просто светскими знакомыми, а достаточно близкими друзьями; обращает внимание то, что в мемуарах Олизар несколько раз называет друга просто по имени, «Сергиуш» («Сергей») – такое обращение в целом не характерно для того времени и свидетельствует о доверительных отношениях.

59 «…для продолжения поездки… в Любар». 25 декабря 1825 года Сергей Муравьев вместе с братом Матвеем выехал из Василькова (где квартировал Черниговский полк), в штаб-квартиру III пехотного корпуса в Житомире, где узнал о восстании 14 декабря. Оттуда он отправился в Любар, где квартировал Ахтырский гусарский полк, которым командовал его троюродный брат, член Южного общества Артамон Муравьев (1793-1846). Вскоре после отъезда Сергея Муравьева из Василькова прибыли жандармы с приказом об его аресте. Узнав об этом, Бестужев-Рюмин, который жил в Василькове на квартире Муравьева, кинулся за ним в Любар, чтобы предупредить об опасности; как раз по дороге он успел заехать в усадьбу Олизара. В Любаре Сергей Муравьев и Бестужев попытались уговорить Артамона Муравьева поднять на восстание Ахтырский полк, однако тот не дал определенного ответа.

60 Якубович Александр Иванович (1792-1845), капитан Нижегородского Драгунского полка (у Олизара ошибочно назван полковником), герой кавказских войн. Членом Северного тайного общества не был, однако в течение 1825 года вызывался убить императора Александра I, принимал активное участие в совещаниях Северного общества накануне 14 декабря и во время восстания должен был принять команду над Гвардейским экипажем и захватить с ним Зимний дворец, однако в последний момент пришел к Рылееву и отказался от поручения. Осужден Верховным уголовным судом по 1 разряду, отбывал каторгу в Нерчинске, Чите и Петровском заводе, с 1839 года на поселении, умер в Енисейской губернии.

61 Пестель Павел Иванович (1793-1826), один из руководителей Южного общества декабристов, был арестован в Тульчине 13 декабря 1825 года (накануне восстания в Петербурге). Осужден Верховным уголовным судом вне разрядов, казнен 13(25) июля 1826 года.

62 Трубецкой Сергей Петрович (1790-1860), один из руководителей Северного общества, активный участник подготовки восстания 14 декабря в Петербурге. Назначенный диктатором, в день восстания не явился на площадь. Осужден Верховным уголовным судом по 1 разряду, отбывал каторгу в Нерчинске, Чите и Петровском заводе. На каторгу к нему приехала жена Трубецкая Е.И. С 1839 года на поселении в Иркутской губернии, после амнистии в 1856 году вернулся в Россию, умер в Москве.

63 Лебцельтерн Людвиг (1774-1854), граф, австрийский посол в России. Его жена Зинаида Ивановна, урожденная Лаваль и Екатерина Ивановна Трубецкая, жена декабриста С.П. Трубецкого, были родными сестрами, дочерьми французского эмигранта графа И. Лаваля. Трубецкой был арестован в доме Лебцельтерна в ночь с 14 на 15 декабря 1825 года.

64 Гебель Густав Иванович (1785-1856) (у Олизара здесь и далее ошибочно – Габель), командир Черниговского пехотного полка, подполковник (а не полковник, как пишет Олизар). Жестокий и мелочный командир, Гебель не пользовался любовью в полку, что стало одной из причин восстания.

65 Повало-Швейковский Иван Семенович (1787-1845) (у Олизара ошибочно Повато-Швейковский), член Васильковской управы Южного общества, на самом деле еще летом 1825 года был отстранен от командования Алексапольским пехотным полком (что в тот момент едва не спровоцировало восстание), но продолжал жить при полковой квартире, и заговорщики рассчитывали на его поддержку. Интересно, что сам Бестужев-Рюмин на следствии не упоминал о своей поездке к Повало-Швейковскому, хотя академик Нечкина (которая, кажется, не пользовалась мемуарами Олизара) сделала логическое предположение о том, что такая поездка должна была быть. В те же дни к Швейковскому заезжал член Общества Соединенных славян Яков Андреевич с предложением поддержать восстание – и получил отказ. Швейковский осужден Верховным уголовным судом по 1 разряду, отбывал каторгу в Чите и Петровском заводе, с 1839 года на поселении, умер в Кургане.

66 Олизар здесь путается. Черниговский полк, в котором Сергей Муравьев командовал 2-м батальоном, был пехотный, а гусарским полковником был командир Ахтырского полка Артамон Муравьев.

67 Здесь, по-видимому, Олизар тоже путает. Бестужев-Рюмин рассчитывал добраться до Новоград-Волынска (недалеко от Житомира), где квартировала 8-я артиллерийская бригада, в которой служили офицеры – члены Общества соединенных славян, на поддержку которых рассчитывали восставшие.

68 Рот Логгин Осипович (1780-1851), генерал-лейтенант, командир III пехотного корпуса в составе I армии (в состав III корпуса входили, в частности, упомянутые Черниговский полк, Ахтырский гусарский, 8-я артбригада и др.) Участник войны 1812 года и заграничных походов. Современники отмечали, что храбрый и опытный полководец, Рот тем не менее не пользовался любовью и уважением подчиненных. Человек сухой, формалист, в высшей степени придирчивый даже в мелочах, он получил в армии прозвище «Рвот».«Запорю, закатаю!» - были самые любимые его слова. Жестокие порядки, установленные Ротом в корпусе в отношении как офицеров, так и нижних чинов, стали одной из причин того, что в III корпусе оказалось больше всего членов тайных обществ (Васильковской управы Южного общества и Общества соединенных славян), и именно там вспыхнуло вооруженное восстание.

69 На самом деле Гебель ехал с приказом арестовать Сергея Муравьева, с приказом же об аресте Бестужева-Рюмина ехал другой жандармский офицер, по фамилии Ланг.

70 Прот (сокращенное от имени Протазий) Чайковский и жена его Вонсовичувна (то есть урожденная Вонсович) – пока не установленные лица.

Подкомо́рий - в Королевстве Польском и Великом княжестве Литовском судья по спорам о границах имений в подкоморских судах. Должность была довольно престижной, когда-то её занимали представители многих магнатских родов, например, Собеских и Храповицких. В 1763 году, во время судебных реформ Екатерины II, должность подкомория была восстановлена на Украине, её по-прежнему занимали дворяне, но о её престиже можно судить по отрывку из Гоголя: «Прежде, бывало, в Миргороде один судья да городничий хаживали зимою в крытых сукном тулупах, а всё мелкое чиновничество носило просто нагольные; теперь же и заседатель, и подкоморий отсмалили себе новые шубы из решетиловских смушек с суконною покрышкою».

71 Выехав из Любара, братья Муравьевы и Бестужев-Рюмин разделились: Сергей Муравьев с братом отправился в село Трилесы (где квартировала одна из рот Черниговского полка), и там в ночь с 28 на 29 декабря 1825 года поднял восстание. Бестужев попытался пробраться в Новоград-Волынский и предупредить членов славянского общества о начале восстания. Как раз по пути он второй раз встречается с Олизаром – узнав от него о том, что жандармы его ищут, Бестужев вернулся и присоединился к восставшему Черниговскому полку в Василькове.

72 Войт – выборный сельский староста в землях бывшей Речи Посполитой.

73 Подполковник Гебель, добравшийся до Трилес и заставший там Сергея Муравьева с братом, арестовал обоих. Прибывшие вскоре офицеры Черниговского полка, члены Общества соединенных славян освободили братьев Муравьевых, в завязавшейся потасовке Гебель был тяжело ранен. Это послужило сигналом к началу восстания.

74 Сергей Муравьев во главе двух восставших батальонов Черниговского полка вступил в Васильков 30 декабря и выступил из Василькова на деревню Мотовиловку вечером 31 декабря 1825 года.

75 В Василькове 31 декабря 1825 года состоялся торжественный молебен, на котором полковой священник о.Даниил Кейзер по приказу Сергея Муравьева читал перед войсками составленный Муравьевым «Православный катехизис», обосновывавший необходимость борьбы за свободу цитатами из Библии.

76 Гейсмар Федор Клементьевич (1783-1848), генерал-майор III корпуса, непосредственно руководивший подавлением восстания Черниговского полка. На самом деле Рот вовсе не «прибрал» к себе Гейсмара – напротив, Гейсмар выступил на подавление восстания без согласования с Ротом, и это впоследствии привело к конфликту, так как Рот был крайне недоволен тем, что подчиненный его опередил и отнял у него славу победителя.

77 В составе восставшего Черниговского полка было около 900 человек.

78 «Полковник артиллерии в Житомире Вронский» - Олизар здесь тоже путается; непонятно, кто имеется в виду (возможно, подполковник квартирмейстерской части III корпуса в Житомире, член тайного общества В.Враницкий, но каких-либо попыток со стороны черниговцев связаться в дни восстания с Враницким неизвестно). Бестужев-Рюмин, присоединившись к черниговцам в Василькове, уже более никуда из полка не отлучался. Все попытки восставшего Черниговского полка связаться с другими полками, в которых были члены тайных обществ (поездка Мозалевского в Киев и др.), окончились неудачей. Про артиллерию см. примечания 67 и ниже примечание 80 («Восстание Черниговского полка продолжалось 5 дней…)

79 Сравните с собственноручными показаниями Сергея Муравьева на следствии:

«На сем переходе, между Деревнями Устимовкою и Королевкою, быв встречен отрядом Генерала Гейсмара, я привел роты мною водимыя в порядок, приказал Солдатам не стрелять, а идти прямо на пушки, и двинулся вперед со всеми остававшимися офицерами. Солдаты следовали нашему движению, пока попавшая мне в голову картечь не повергла меня без чувств на землю. Когда же я пришел в себя, нашел Батальон совершенно разстроенным, и был захвачен Самыми Солдатами, в то время когда хотел сесть верхом, чтобы стараться собрать их» (ВД, том IV, стр. 288, показания от 31 января).

80 Восстание Черниговского полка продолжалось 5 дней и было подавлено в деревне Трилесы 3 января 1826 года. В подавлении восстания участвовала в числе прочих войск 5-я конноартиллерийская рота III корпуса, которой командовал член Васильковской управы Южного общества капитан Матвей Пыхачев (1790-1832). Пыхачев был арестован и несколько месяцев провел в крепости, однако за отличие при подавлении восстания его членство в тайном обществе было оставлено без внимания.

81 Ипполит Муравьев-Апостол (1806-1826), младший брат Матвея и Сергея Муравьевых, во время подавления восстания был ранен и покончил с собой, выстрелив себе в голову. Еще ранее во время торжественного молебна в Василькове Ипполит обменялся пистолетами с ротным командиром, членом Славянского общества А. Кузьминым, и оба поклялись, что их живыми не возьмут. В итоге оба застрелились, раненый Кузьмин – через несколько часов после ареста.

82 Сергей Муравьев был ранен картечью в голову. История о том, что Гейсмар ударил раненого саблей по лицу, не соответствует действительности. Неизвестно, откуда такой слух дошел до Олизара, ни в каких других источниках эта информация не фигурирует.

83 Олизар употребляет здесь именно русское слово «свобода» (написанное латиницей), вместо польского wolność (свобода).

Глава VII, краткое содержание: Желая посоветоваться о том, как выпутаться из истории с Бестужевым-Рюминым (см. главу VI), Олизар приезжает к своему старому знакомому, бывшему польскому генералу Антонию Злотницкому. И в этой связи рассказывает о деятелях Тарговицкой конфедерации, своих знакомых – Антонии Злотницком и гетмане Ксаверии Браницком и о нравах старой Речи Посполитой, и разные анекдоты из жизни этих деятелей.


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Прекрасен наш союз...» » Олизар Густав Филиппович.