© НИКИТА КИРСАНОВ

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Кованные из чистой стали» » Пестель Павел Иванович.


Пестель Павел Иванович.

Сообщений 1 страница 10 из 25

1

ПАВЕЛ ИВАНОВИЧ ПЕСТЕЛЬ

(24.06.1793 - 13.07.1826).

Полковник, командир Вятского пехотного полка.

Из дворян Красинского уезда Смоленской губернии. Лютеранин.

Родился в Москве. Отец - Иван Борисович Пестель (6.02.1765 - 18.05.1843), петербургский почт-директор, сенатор московских департаментов Сената, с 1806 сибирский генерал-губернатор, тайный советник, мать - Елизавета Ивановна фон Крок (19.03.1772 - 18.05.1836); за ней в Красинском уезде Смоленской губернии в с. Васильеве «с деревнями» 149 душ. Дед по отцовской линии - Борис Владимирович Пестель (26.01.1729 - 15.04.1811), его жена - Анна Крок (4.06.1746 - 8.01.1809); дед по материнской линии - Иван фон Крок (1731 - 2.07.1797), его жена - баронесса Анна Диц (25.08.1752 - 1824).

Воспитывался до 12 лет дома, в 1805-1809 вместе с братом В.И. Пестелем в Дрездене под руководством Андрея Егоровича Зейделя (впоследствии в русской службе, в 1819 правитель иностранного отделения при канцелярии с.-петербургского генерал-губернатора гр. М.А. Милорадовича), по возвращении в Россию в 1810 определён в Пажеский корпус (числился пажом с 6.6.1803), камер-паж - 4.12.1810, выпущен (первым по успехам с занесением имени на мраморную доску) прапорщиком в л.-гв. Литовский полк - 14.12.1811, участник Отечественной войны 1812 (тяжело ранен при Бородино - награждён золотой шпагой за храбрость) и заграничных походов, подпоручик - 20.01.1813, вернулся в действующую армию в мае 1813, поручик - 10.08.1813, назначен адъютантом к генералу от кавалерии гр. П.X. Витгенштейну - 14.08.1813, участвовал в военных действиях (Пирна, Дрезден, Кульм, Лейпциг - награжден орденом Владимира 4 ст. с бантом и австрийским Леопольда 3 ст., при переправе через Рейн - награждён баденским орденом Карла Фридриха, Бар-сюр-Об, Труа - награждён орденом Анны 2 ст., награждён также прусским орденом За заслуги), переведён в л.-гв. Кавалергардский полк с оставлением в должности адъютанта - 21.08.1814, с сентября 1814 находился в Митаве при П.X. Витгенштейне, штабс-ротмистр - 9.08.1817, зимой 1816-1817 слушал курс политических наук у проф. К.Ф Германа, с февраля 1818 во 2 армии в Тульчине, ротмистр - 6.07.1818, подполковник с переводом в Мариупольский гусарский полк - 6.12.1819, переведён в Смоленский драгунский полк с отчислением от должности адъютанта, но оставлен при штабе 2 армии по делам, связанным с греческим восстанием (трижды командировался в Бессарабию), полковник - 1.11.1821, командир Вятского пехотного полка (местечко Линцы) - 15.11.1821, прибыл в Линцы - 8.01.1822.

Масон с 1812, член ложи «Соединённых друзей» и «Трёх добродетелей» (1816-1817) в Петербурге. Был знаком с А.С. Пушкиным, который упомянул его в черновых набросках к «Евгению Онегину».

Член Союза спасения, Союза благоденствия (член Коренного совета), организатор и глава Южного общества, автор «Русской правды».

По прибытии в Тульчин генерал-адъютанта А.И. Чернышёва, командированного начальником Главного штаба И.И. Дибичем для расследования доноса А.И. Майбороды от 25.11.1825, был вызван П.X. Витгенштеином в Тульчин и арестован 13.12.1825, в тот же день отрешён от командования полком, содержался под арестом в квартире дежурного генерала 2 армии генерал-майора Байкова, отправлен из Тульчина - 27.12.1825, доставлен в Петербург - 3.01.1826 и помещён в Петропавловскую крепость («Пестеля поместить в Алексеевской равелин, выведя для того Каховского или другого из менее важных») в №5 Никольской куртины, в тот же день переведён в №13 Алексеевского равелина, где содержался до конца.

Осуждён вне разрядов и 11.07.1826 приговорён к повешению. 13.07.1826 казнён на кронверке Петропавловской крепости.

Похоронен вместе с другими казнёнными декабристами на о. Голодае.

Братья:

Владимир (13.06.1798 - 19.01.1865), женат на Амалии Петровне Храповицкой;

Борис (21.11.1795, Москва - 9.01.1848, Взорново Шуйского уезда), в 1835 вице-губернатор во Владимире, действительный статский советник; женат на Софье Николаевне NN (30.08.1800 - 1.05.1870, Взорново);

Александр (1801 - после 1843), в 1826 поручик л.-гв. Кавалергардского полка; был женат на графине Прасковье Кирилловне Гудович (22.12.1813 - 1877);

Константин (р. 13.10.1805).

Сестра - Софья (р. 1815).


ВД. IV. С. 1-226. VII («Русская правда»)

2

Павел Пестель и его эпоха

Внешняя канва биографии декабриста Павла Ивановича Пестеля, достаточно хорошо изучена.

Он родился 24 июня 1793 года и был старшим сыном в семье крупного российского администратора конца XVIII – начала XIX века, почт-директора и генерал-губернатора Сибири И.Б. Пестеля. Учился сначала за границей, потом, в конце 1811 года, окончил Пажеский корпус – самое привилегированное учебное заведение тогдашней России.

В 1812 году девятнадцатилетний Пестель, прапорщик лейб-гвардии Литовского полка, участвует в Бородинском сражении, командует взводом, тяжело ранен, награжден золотой шпагой «За храбрость», вскоре произведен в чин подпоручика. После долгого лечения Пестель возвращается в армию. Став адъютантом генерала от кавалерии графа П.Х. Витгенштейна, принимает участие в заграничных походах, получает пять боевых орденов. Войну он заканчивает поручиком гвардейского Кавалергардского полка.

Далее следуют годы «мирной» службы в штабе Витгенштейна, вскоре после окончания войны назначенного главнокомандующим 2-ой армией. В 1817 году Пестель – штаб-ротмистр, в 1818 – ротмистр. В 1819 году он получает чин подполковника с переводом из гвардии в армию. И, наконец, в ноябре 1821 года Павел Пестель становится полковником и получает под свою команду Вятский пехотный полк.

Начало его конспиративной деятельности традиционно относят к 1816 году, когда поручик Пестель вступает в Союз спасения, первую тайную организацию декабристов, где вскоре становится одним из лидеров. Такое положение он сохраняет и в следующем тайном обществе – в 1818 году становится членом Коренного Совета, руководившего Союзом благоденствия. В 1821 году, после фактического распада Союза благоденствия, Пестель – организатор и лидер Южного общества. Большинство крупных событий в истории заговора проходят при его непосредственном участии. Он одним из первых предлагает принять цареубийство как метод действия заговорщиков. Убежденный республиканец, Пестель пишет «Русскую Правду» – программный документ Южного общества.

Подведение итогов начинается для него за день до восстания на Сенатской площади. 13 декабря 1825 года Пестель арестован по доносу сослуживца, вскоре отстранен от командования полком. Через семь месяцев после ареста тридцатитрехлетний полковник «исключен из списков» офицеров русской армии и казнен.

*  *  *

Биография Пестеля известна, однако его личность до сих пор одна из самых неоднозначных в отечественной истории XIX века. Споры о Пестеле на страницах научных и научно-популярных изданий не затихают. Зачем ему и таким, как он, благополучным и богатым русским дворянам, была нужна русская революция? Почему отзывы о Пестеле его современников в большинстве своем негативны? Каковая была его цель: личная диктатура или демократическое устройство России? Прав или не прав был император Николай I, казнивший Пестеля в 1826 году? Нужен или не нужен был России впервые предложенный декабристами «революционный способ действий»?

Задача современного исследователя – попытаться ответить на них «без гнева и пристрастья».

*  *  *

Кажется, большинство серьезных историков не отрицает здравой мысли, четко сформулированной В.И. Лениным – мысли о том, что декабристы были первыми русскими революционерами. Действительно, они хотели насильственно сломать самодержавный строй в России. И это тем более странно, что многие из деятелей тайных обществ 1820-х гг. были молоды и богаты, перед ними открывались широкие жизненные дороги. Правда, странность эта характерна не только для российский истории. Зачем была нужна революция во Франции Робеспьеру или Дантону, Эберу или Шомету – понятно. Из «ничего» они стали «всем». Но зачем она была нужна Филиппу Эгалите, принцу крови? Или генералу маркизу де Лафайету?

Представляется, что причина тут одна, и она, так сказать, всеобщая. В сословном обществе человек четко понимает предел собственных возможностей: если его отец всю жизнь «землю пахал», то и его удел быть крестьянином, если отец – мещанин или торговец, то и судьба сына, скорее всего, будет такой же. А если отец – дворянин, генерал или вельможа, то эти ступени вполне достижимы и для его детей. И при этом никто из подданных сословного государства: ни крестьянин, ни мещанин, ни дворянин никогда не будут принимать реального участия в управлении государством, не станут политиками. Политику в сословном обществе определяет один человек – монарх. Остальные, коль скоро они стоят близко к престолу, могут заниматься политическими интригами.

В сословном обществе мыслящему человеку тесно. Тесно, вне зависимости от того, из какого он рода, богат он или беден. Более того, чем человек образованнее, тем острее он эти рамки ощущает. Так, еще А.Н. Радищев писал о «позлащенных оковах», сковавших русское дворянство. А людям начала XIX века, образованным офицерам, прошедшим войну, смириться с таким положением вещей было никак невозможно. «В отношении дворянства вопрос о реформе ставится так: что лучше – быть свободным вместе со всеми или быть привилегированным рабом при неограниченной и бесконтрольной власти?.. Истинное благородство – это свобода; его получают только вместе с равенством – равенством благородства, а не низости, равенством, облагораживающим всех», – утверждал декабрист Н.И. Тургенев.

Павел Пестель, сын генерал-губернатора Сибири, окончивший привилегированное учебное заведение – Пажеский корпус, мог, конечно, повторить судьбу собственного отца. Он был достаточно образован и талантлив для этого. Однако при этом его судьбой должна была стать судьба простого «винтика» в государственном механизме. Представляется, что именно осознание этого факта – а вовсе не сочувствие тяжелой судьбе «простого народа» – толкнуло его и его современников в революцию.

«Образ действий Пестеля возбуждал не любовь к Отечеству, но страсти, с нею не совместимые», – писал в воспоминаниях декабрист князь С.П. Трубецкой. И с этим утверждением многие современники – и декабристы, и их противники, – были согласны.

Спорить с подобными оценками – вещь неблагодарная. Тут важно понять, прежде всего, на чем основывались современники, оценивая таким образом его личность и дела. Фактов для подобных оценок предостаточно: именно он одним из первых предлагает принять цареубийство как метод действия заговорщиков. Более того, для цареубийства он предлагает воспользоваться «обреченным отрядом» – отрядом заговорщиков, которые, убив царя, сами будут уничтожены новой властью как цареубийцы. Чтобы добиться лояльности к себе своих непосредственных армейских начальников, он без тени сомнения использовал ложь, подкуп, шантаж.

В 1821 году, посланный в Молдавию и Валахию собирать сведения о восстании греков под предводительством А.И. Ипсиланти против турок, он составил резко антигреческое донесение. Потому что не желал помощи греками со стороны русской армии, не желал, чтобы русский царь приобрел популярность как «освободитель». Будучи адъютантом главнокомандующего 2-ой армией, Пестель занимался разведкой и контрразведкой, следил за «настроением умов» в армии, ловил контрабандистов, пытался искоренять «вольнодумство», не санкционированное тайным обществом. Став командиром полка, он прославился жестокостью по отношению к солдатам. В армии он имел репутацию «палочника» и «аракчеевского шпиона».

Конечно, современники были правы, рассуждая об «аморализме» Пестеля. Однако представляется, что для историка такие однозначные оценки невозможны. Политика, как известно, грязное дело. Тем более политика, направленная на свержение государственного строя. И люди, которые хотят следовать в собственной жизни законам «чистой морали», в политику никогда не пойдут.

С другой стороны, Пестель был истинным сыном своего времени. Времени, на котором лежит отблеск романтической литературной традиции – и которое поэтому представляется нам эпохой сплошного благородства и геройства, но которое отнюдь не было таковым. Фактов множество: благородный царь Александр I, обещавший реформы не исполнивший обещаний, фактически обманувший страну и бросивший управление ею на временщика Аракчеева. Благородная русская армия, развязавшая кавказскую войну, благородные офицеры, избивавшие солдат. Покоренная Польша, черта оседлости для евреев, непрекращающееся воровство в армии, гонения на университеты, крепостное право, наконец. Можно возразить, что в русской истории бывали и худшие времена. Конечно, бывали. Но от этого эпоха начала XIX века не станет выглядеть лучше.

Павел Пестель, коль скоро он решил сражаться с этой властью, поневоле должен был стать таким – иначе он заранее был обречен на поражение. При этом он прекрасно осознавал, на что он шел, понимал, как отреагируют на его действия современники. Ему было тяжело от этого осознания. Свидетельство тому – фраза, сказанная им на следствии: «Если я умру, все кончено, и один лишь Господь будет знать, что я не был таким, каким меня, быть может, представили».

Жестокость и прагматизм Пестеля хорошо видны в написанной им «Русской Правде» - программном документе Южного общества. Вся проникнутая идеей построения общества равных возможностей, она декларирует уничтожение монархии, крепостного права, сословных различий, частичной конфискации земли у помещиков, уничтожение всякого национального своеобразия. И все это планировалось сделать посредством многолетней диктатуры Временного верховного правления – для избежания реставрации монархии и гражданской войны. При этом – для тех же целей – Пестель не допускал после свержения строя никакого инакомыслия и, естественно, никаких тайных обществ.

Однако Пестель понимал, конечно, что диктатура, основанная на подавлении всех и вся, сама по себе не может предоставить людям всеобщее равенство. Согласно его представлениям, после того, как будут проведены основные реформы и уйдет опасность гражданской войны, в России должно наступить царство демократии. Единовластию диктаторов придет конец, будет принята конституция и избран двухпалатный парламент.

Его нижняя палата («Народное Вече») будет избираться на 5 лет на основе всеобщего и равного избирательного права; при этом каждый год должна происходить ротация пятой части палаты. Палата будет осуществлять законодательную власть: она «объявляет войну и заключает мир», принимает законы. Главные же из этих законов, касающиеся конституционных основ жизни страны, выносятся на референдум – «на суждение всей России предлагаются».

Верхняя палата («Верховный Собор») должна состоять из 120 членов, которые «назначаются на всю жизнь» и именуются «боярами». Кандидатов в число «бояр» предлагают губернии, а «народное вече» утверждает их. В руках «Верховного Собора» сосредотачивается «власть блюстительная». В частности, он должен следить за тем, чтобы принимаемые нижней палатой законы строго соответствовали конституции.

Исполнительная власть принадлежит «Державной Думе», состоящей из 5-ти человек, «народом выбранных». Для того, чтобы среди этой пятерки не появился новый диктатор, предлагается опять же ежегодная ротация. «Державная Дума … ведет войну и производит переговоры, но не объявляет войны и не заключает мира, все министерства и все вообще правительствующие места состоят под ведомством и началом Державной Думы».

Стремился ли Пестель к личной власти? Хотел ли он стать диктатором во Временном революционном правлении? Был ли он честолюбив? Скорее всего, да. Но честолюбив был не только он. «Комплексом Наполеона» страдали очень и очень многие его современники, в том числе и декабристы. Так, руководитель восстания Черниговского полка С.И. Муравьев-Апостол считал, что залог победы революции – «железная воля нескольких людей», что «масса ничто, она будет тем, чего захотят личности, которые все». Естественно, что к подобным «личностям» Муравьев-Апостол относил и себя.

А неудавшийся диктатор восстания 14 декабря, князь С.П. Трубецкой, для того, чтобы стать единоличным лидером будущей революции, договаривался с Муравьевым-Апостолом о совместном выступлении при изоляции Пестеля. К.Ф. Рылеев признавался, что «сердце» подсказывает ему: «Иди смело, презирай все несчастья, все бедствия, и если оные постигнут тебя, то переноси их с истинною твердостью, и ты будешь героем, получишь мученический венец и вознесешься превыше человеков».

Примеры можно множить, но вряд ли нужно осуждать за это декабристов. Ведь честолюбие политика, в разумных, конечно, пределах, никак не противоречит его желанию улучшить жизнь в собственной стране. Вне честолюбия политика не существует, а человек, не знакомый с этим чувством, никогда в политику и не пойдет.

Но если признать за декабристами право на честолюбие и право на стремление к полной реализации личности, то нельзя не признать и за императором Николаем I права на охрану собственной империи от посягательств. Конечно же, он не обязан был любить революционеров, которые, в случае своей победы, не только уничтожили бы монархию, но и, скорее всего, убили бы и его самого, и всю его семью. И трудно согласиться с теми историками, которые видят в Николае I лишь «коронованного палача».

Другой вопрос – в каких формах эта самая охрана империи происходит. Видимо, не правы и те, кто видит в императоре лишь слугу закона, по закону покаравшего руководителя заговора декабристов. Смертный приговор Пестелю – яркий пример судебного неправосудия.

Давно замечено, что приговор руководителю южан, составленный М.М. Сперанским – своеобразным «злым гением» семьи Пестелей – был неадекватно жесток. Конечно, составляя его, Сперанский исполнял «высочайшую» волю. Однако, исполняя эту волю, он проявил немалую изобретательность: в отличие от четырех казненных вместе с ним, Пестель не участвовал ни в подготовке, ни в ходе реальных восстаний. По мнению декабриста Розена, «осуждение Пестеля» было «противно правосудию». А Н.И. Тургенев утверждал, что «правительство» осудило руководителя южан «не потому, что он совершил некое политическое преступление, а потому, что его считали самым влиятельным из тех, кто, по мнению властей, должен был принимать участие в тайных обществах».

«Чтобы возместить недостаток важного обвинения в непосредственном участии в мятеже, Сперанский, составляя обвинительный акт, постарался оттенить сугубую виновность Пестеля по другим пунктам обвинения. Он утверждал, что Пестель не только «умышлял на истребление императорской фамилии», но и «с хладнокровием исчислял всех ее членов, на жертву обреченных». Он утверждал далее, сознательно допуская преувеличение, что Пестель управлял Южным тайным обществом с неограниченной властью», – писал в начале ХХ века историк Н.П. Павлов-Сильванский, первый биограф Пестеля.

При этом ни одно смягчающее вину обстоятельство в тексте приговора не было учтено. Очевидно, императору был нужен «главный изверг», человек, отвечающий за оба восстания, за идеи политических преобразований, за цареубийственные проекты – словом, за все преступления тайных обществ с самого начала их существования. И Пестель, по своей значимости в заговоре, на эту роль годился больше, чем кто-либо другой.

*   *  *

Конечно, революция – не лучший способ решения социальных и общественных проблем; революция – это боль, кровь и страдания миллионов людей. В этом смысле декабристы виноваты перед русской историей: именно они выпустили джина русской революции из бутылки. После казни командира Вятского полка очень любившие его солдаты передавали друг другу слова, якобы сказанные им перед смертью, «что он, Пестель, что посеял, то и взойти должно, и взойдет впоследствии непременно». Видимо, если бы декабристы знали, какие плоды даст их «посев», вряд ли бы они решились на «революционный способ действий». Но они знать этого не могли.

Да и был ли у деятелей тайных обществ другой способ воплотить свои идеи в жизнь? Самодержавная власть не желала меняться, по-прежнему же Пестель, и такие, как он, молодые русские дворяне, жить не могли.

Пестель был личностью гениальной, масштаб этой личности – это масштаб крупного политического деятеля, способного определять судьбы государства. Идеи же его, при всей их радикальности, были продиктованы болью за свою страну, за ее «несчастное» состояние. Однако в сословном обществе – России начала XIX века, личные качества и идеи полковника не были, да и не могли быть востребованными. Российское самодержавие не оставило Пестелю и его сторонникам другого жизненного пути, кроме пути революционеров-маргиналов, вынужденных для воплощения своих идей планировать организацию вооруженного бунта. Когда же этот бунт не удался, самодержавие уничтожило мятежников.

Обладая умом практического политика, Пестель намного раньше других осознал, что осуществление высоких идей тайных обществ невозможно без использования заведомо «грязных» средств. Заговор не может существовать без финансовой поддержки, а революция не может быть успешной без нейтрализации (путем, в частности, шантажа и подкупа) «высших» начальников, контролирующих значительные войсковые соединения. Все это, конечно же, никак не вязалось с общедворянскими представлениями об офицерской чести, вполне разделявшимися как большинством декабристов, так и их идейными противниками.

Перед смертью Пестелю пришлось гораздо труднее, чем четверым казненным вместе с ним руководителям тайных обществ. Муравьев-Апостол, Рылеев, Бестужев-Рюмин и Каховский, умирая, надеялись на «справедливый приговор потомства», который учтет их бескорыстие и романтическую жертвенность во имя высоких идей. Пестелю же пришлось умирать без этой надежды. Еще в ходе следствия полковник понял, что не сможет оправдаться ни перед своими непосредственными судьями, ни перед «судом потомства», не сможет устоять перед лавиной обвинений, в том числе и со стороны своих вчерашних соратников. Обвинений в честолюбии и властолюбии, в жестокости и казнокрадстве.

В заключение – одна знаменитая цитата. «Настоящая моя история заключается в двух словах: я страстно любил мое отечество, я желал его счастия с энтузиазмом, я искал этого счастья в замыслах, которые побудили меня нарушить мое призвание и ввергли меня в ту бездну, где нахожусь теперь», – писал Пестель родителям незадолго до казни. Ради счастья своей Родины Павел Пестель не только нарушил свое призвание и не только отдал жизнь. На алтарь Отечества он положил самое ценное, что было у русского дворянина начала XIX века – собственную честь. Именно в этом и заключается главный смысл его гражданского подвига.

Оксана Киянская

3

Н.А. Соколова

Укоренение рода Пестелей в России: новые источники

Первый представитель рода саксонских дворян Пестелей обосновался в России в начале 18 века, поступив на службу к Петру Великому. И хотя деятельность представителей этого рода, оставивших наиболее яркий след в истории России - генерал-губернатора Сибири, государственного деятеля И.Б. Пестеля и декабриста П.И. Пестеля относится к следующему столетию, история пребывания первых Пестелей на русской службе также представляет интерес для изучения русско-немецких связей, немецкой колонии в Петербурге и Москве.

С начала XVIII века Пестели были потомственными почт-директорами. Сохранился источник, позволяющий восстановить не только историю первых представителей рода в России, но и судить о происхождении их предков, живших в 16-18 веках - записки Вольфганга Пестеля, написанные им в 1745-1760 годах и озаглавленные «Семьи Пестелей происхождение, жизнь и судьба ее членов, из старых латинских источников аутентично переписанные русского императора почт-директором Вольфгангом фон Пестелем».

Иллюстрированный альбом в кожаном переплете на немецком языке на 36 листах хранится в отделе письменных источников Государственного исторического музея. Вместе с альбомом в составе коллекции, собранной в свое время Музеем Революции, хранятся разрозненные документы по истории рода, например, духовное завещание Бориса Владимировича Пестеля, московского почт-директора, отца Сибирского генерал губернатора И.Б. Пестеля и деда декабриста, послужные списки И.Б. Пестеля и его сына Б.И. Пестеля, брата декабриста, имущественно-хозяйственные документы, изображения гербов.

Весь этот комплекс, по-видимому, был передан в Музей революции в 1920-е годы потомками Бориса Ивановича Пестеля, брата декабриста, занимавшего в разной время должности вице-губернатора Олонецкой, Смоленской, Владимирской губерний, т. к. в комплексе больше всего документов именно Бориса Ивановича. Этот комплекс, как и семейная переписка Пестелей, хранящаяся в фонде Следственного Комитета по делу декабристов в ГА РФ, был известен исследователям, однако ими практически не использовался из-за трудности языка и впервые вводится в научный оборот.

Записки Вольфганга Пестеля написаны на немецком языке с редкими вкраплениями французского и латинского языков - например, автор, получивший университетское образование, описывая какое-либо важное событие, употребляет слово «год» на латыни. Интересно использование им французского языка - автор вставляет в текст французские глаголы, спрягая их по правилам немецкого языка.

Записки содержат повествование об истории семьи начиная с незапамятных времен (по его собственным словам, с 13 или 14 века). Это повествование можно разделить на две части. Первая часть представляет собою семейное предание, фактически не поддающееся источниковедческой критике. Вторая часть, излагающая историю появления одной из ветвей саксонских Пестелей в России, в которой принимали непосредственное участие Петр I, государственный канцлер Остерман, фельдмаршал Миних, фельдмаршал Салтыков, вполне проверяема как по делопроизводственным источникам, так и по генеалогическим материалам (метрическим книгам лютеранской церкви св. Михаила в Москве, ЦИАМ) и семейной переписке Пестелей 19 века, в которой упоминается о службе предков (ГАРФ).

Записки Вольфганга Пестеля начинаются с семейного предания о происхождении рода, которое на первый взгляд может вызвать лишь улыбку. «Между 13 и 14 веком два юных брата, происходящие из знатных маврских родов из Америки и, вероятно, острова или провинции Пестелль, прибыли в Венгрию... В 14 веке они крестились, старший стал Вольфганг, а младший стал именоваться Кристианом, оба брата женились на христианских женщинах». С этих двух братьев пошли две ветви семьи Пестелей - представители мужской линии одной именовались Кристианами, а другой Вольфгангами. Согласно преданию, обе ветви в 15 веке получили дворянство. Первая точная дата в записках - 1589 год, когда представитель линии Вольфгангов принял лютеранство.

Центральным событием этого предания является «исход» Пестелей из Венгрии. Вольфганг красочно описывает, как в 1656 г. из-за религиозных преследований вся семья, состоящая из двух братьев Вольфганга и Вольфганга Кристиана и их детей, бросив несметные сокровища, «повернувшись спиной ко всему, что у них было», вынуждена была бежать из города Домбо, а потом и вовсе из Венгрии. Однако один представитель рода все же остался в стране благодаря проискам родственников-католиков. «Когда вышеупомянутые оба брата со своими детьми бежали из Венгрии, их преследовал один кузен, и младшего сына Вольфганга, Кристиана Вольфганга, насильно отнял. У отца же отобрал большую часть их сокровищ». Старший из бежавших братьев, Вольфганг (дед автора записок), прибыл в Ганновер, а затем переселился в Саксонию, в Альтенбург, где стал бургомистром и умер в 1660-м году.

Его сын, также Вольфганг, которому в момент бегства из Венгрии было 13 лет (отец автора записок), в 1678 году стал бургомистром в г. Шмолле (Саксония), а в 1695 году нотариусом и налоговым советником (камериром). Он умер в 1719 году, оставив сына от второй жены, Розины Марии Зейдель, родившегося в 1696 году - будущего почт-директора и автора записок. Кроме того саксонская ветвь Пестелей состояла из потомков линии Кристиана, которые жили в Дрездене и находились на военной службе саксонского курфюрста Августа II, союзника Петра в Северной войне. Сын бежавшего из Венгрии младшего брата Кристиана, Кристиан-Август, дядя автора записок, «возвысился до чина генерал-кригсцалмейстера и тайного военного советника». Оставшийся в Венгрии похищенный родственниками-католиками дядя автора записок Кристиан Вольфганг тоже преуспел - он стал епископом города Вайсбруна и рейхсграфом. Саксонские Пестели не поддерживали с ним отношения, так как теперь их разделяла религия.

Эта часть записок написана стилизованным под библию языком. Что же касается незнания автором географии, то в 18 веке естественные науки практически не изучались. Мавританские корни рода подтверждаются фамильными гербами линий Кристиана и Вольфганга, которые приведены в альбоме и содержат изображение коронованной головы мавра и скрещенных ятаганов. Скорее всего подобная символика свидетельствует либо об участии в крестовых походах, что сомнительно, либо о том, что предками рода были крещеные мавры - возможно, выходцы из Османской империи.

Более реальным представляется факт бегства из Венгрии, которое хорошо помнили еще представители старшего поколения семьи в 18 веке. Так, в альбоме приведено письмо к автору записок от 27 сентября 1749 года его кузена, Кристиана Августа фон Пестеля, тайного кабинет-секретаря саксонского двора, который после отъезда его кузена Вольфганга Пестеля в Россию остался единственным продолжателем рода Пестелей в Германии. Из письма следует, что дворянство рода Пестелей в Саксонии было признано сомнительным, так как документы во время бегства были утрачены. Кристиан призывает кузена через канцлера Бестужева-Рюмина обратиться к австрийскому императору с ходатайством о поиске дворянских дипломов в Венгрии. При этом Кристиан вспоминает, что его отец, генерал-кригсцалмейстер, не раз рассказывал своим детям о брошенных в Венгрии огромных владениях.

Таким образом, предание о земле обетованной, оставленной в Венгрии, передавалось из поколения в поколение. Интересно, что через 80 лет после создания записок, в 30-е годы 19 века, внук автора, бывший Сибирский генерал-губернатор Иван Борисович Пестель, отец декабриста, занялся историей своего рода и даже вел переписку с архивами, собирая источники.

Сохранились заметки И.Б. Пестеля о его роде, из которых следует, предание об истории семьи в 19 веке было почти полностью утрачено. Так, в заметках И.Б. Пестеля ничего не говорится о венгерских корнях рода, саксонская же линия описывается весьма неточно. Даты рождения и смерти его предков, начиная с Вольфганга, первым поселившегося в Саксонии («отец деда моего») указаны верно (возможно, восстановлены по семейной библии), а должности и города - неточно и приблизительно. Так, город Альтенбург назван Актенбургом, Вольфганг, отец автора записок и бургомистр Шмолле, назван почт-директором Актенбурга и др.

А в более ранний период представления о семье у Ивана Борисовича еще более смутные - так, в письме к сыну 1812 года он говорит, что семья укоренилась в России с 169... года, но так и не называет точной даты: «С [690] почти 200 лет у нашей семьи нет другого отечества, кроме России. Ваш дедушка родился в России. Он был воспитан на казенный счет в кадетском корпусе. Я же не только родился русским, но и не покидал никогда пределов моей родины.» Правда, в заметках он указывает совершенно точно - 1719 год.

В прошении Н.Б. Пестеля, брата И.Б. Пестеля, московского почт-директора на высочайшее имя о восстановлении на службе от 22 сентября 1801 года говорится: "В продолжении 87-ми лет было сие место (московского почт-директора - Н.С.) управляемо дедом, отцем и братом моими и, наконец, и мною", - то есть с 1714 года. Таким образом, Н.Б. Пестель несколько увеличивает время пребывания рода в России.

Вторая часть записок Вольфганга Пестеля посвящена истории рода в России и службе его представителей русской короне. Поэтому остановимся на биографии первого русского представителя рода Пестелей. Как сказано выше, он родился 4 февраля 1696 года в Альтенбурге от второго брака своего отца, коммерции советника, с Розиной Марией Зейдель. Вольфганг, по его собственным словам, «был с юности предназначен к наукам», во всяком случае, получил хорошее образование, окончив гимназию в Альтенбурге и Лейпцигский университет, в 1718 году получил лицензию юриста. Однако он не пошел по стопам своего отца, начавшего службу нотариусом, а отправился странствовать, привлеченный преданием о венгерских сокровищах. Он попытался восстановить отношения с венгерской (католической) линией Пестелей.

В Бреслау (Силезия) он познакомился с австрийским чиновником, который отрекомендовался ему знакомым его родственника, графа фон Пестеля (епископа города Вайсбурна), и пообещал блестящую карьеру в Австрии, если он примет католичество и женится на «весьма милой барышне дворянского сословия», католичке, за которой юный Вольфганг начал было ухаживать, но предпочел узам брака службу русскому императору.

Это случилось следующим образом. В доме австрийского чиновника он познакомился с только что поступившим на русскую службу «в чине тайного советника» бароном фон Луберасом и его сыном, «уже тогда состоявшим на царской службе инженером». Младший барон фон Луберас, Иоганн Людвиг Луберас фон Потт - известный инженер-фортификатор, строитель Кронштадтского канала и многих крепостей. Его отец, к которому Вольфганг вскоре поступил секретарем, был шотландским эмигрантом, состоявшим на шведской службе и жившим в Лифляндии до поступления на русскую службу. Барон Луберас-старший показал Вольфгангу патенты «от русского императора, в силу которых он мог для службы в России не только горных служащих и горнорабочих, но также и художников-мануфактуристов, в особенности же, однако, образованных и для службы гражданской и в коллегии пригодных людей брать на царскую службу».

Младший же Луберас «при своей учености был искусен сверх всякой меры восхвалять царскую службу и общедоступную землю, и в особенности каждому обещать свободу вероисповедания». Эти речи увлекли Вольфганга, еще более способствовало его решению встреча в Берлине с русским посланником графом Головкиным и «различными молодыми русскими господами, прибывшими из Парижа, во всем галантными и представительными и в совершенстве владевших немецким и французским языками», которые почитали его счастливым и обещали… свою дружбу в России.

Он подписал контракт на три года, одним из условий которого была свобода вероисповедания, получил разрешение Саксонского курфюрста и благословение отца и отбыл в Петербург, которого достиг 23 сентября 1719 года, доставив дипломатические депеши от посланника в Берлине Толстого к вице-канцлеру Шафирову. Таким образом, он выбрал достаточно популярную в то время для образованных немецких юношей стезю, которым в то время, по словам историка Миллера, не давала спать судьба геттенгенского недоучки Остермана, ставшего позже канцлером России. Кстати, Остерман впоследствии стал его непосредственным начальником.

Судя по запискам, петровский Петербург стал сильнейшим разочарованием Вольфганга, вообразившего себе столицу великой империи совсем иначе. «В то время, после войны со Швецией, Петербург был совсем недавно заложен и населен совсем немногими иностранцами и еще меньше застроен. Почти не было иностранцев, кроме некоторого числа финнов и эстонцев, которые знали немецкий». Кроме того, что слабо знавший русский язык выпускник Лейпцига мало с кем мог общаться, он длительное время даже не мог узнать, прибыл ли в Петербург его начальник, барон фон Луберас, «ибо немногие построенные дома на расстоянии версты и над рекой были разделены». Здание почтамта, где он жил три недели, пользуясь гостеприимством почт-директора саксонца Краузе, представляло собой «построенную квадратом» мазанку («masincа»).

Три года он прослужил секретарем Лубераса и после его смерти в 1722 году собрался на родину, но тут в его судьбу вмешался великий реформатор: «Однако всемилостивый и славный монарх его величество Петр I уговорили меня скоро, обратившись со всемилостивейшей речью, завершенной обещанием: я еще молод, ему в высшей степени угодно меня возвеличить, возложить на меня новую службу».

Попытки отговориться незнанием русского языка ничего не дали - Петр обещал предоставить ему такую службу, «где язык не будет в высокой степени необходим». Так в 1723 году Вольфганг стал генерал-почтампт секретарем и пробыл в этой должности семь лет, «потому что слишком ранний переход этого монарха из времени в вечность несколько урезал мое счастье». Петербург времен Петра II стремительно приходил в упадок и пустел из-за переноса двора в Москву, однако, благодаря протекции Остермана, управлявшего генерал-почт-дирекцией, в судьбе Вольфганга произошел счастливый поворот - он получил должность московского почт-директора, в которой пробыл до самой смерти в 1766 году.

Так была основана династия московских почт-директоров Пестелей.

В 1730 году, еще до отъезда в Москву, Вольфганг женился на старшей дочери «императорского церемониймейстера д’Акоста Кордизоса, урожденного испанца, чьи родители, однако, приняли евангельскую религию и поселились в Гамбурге)» Гейсберте Саре. С первой женой он прожил двадцать три года, имел двух сыновей и дочь, и, судя по запискам, искренне ее любил. Отец Сары, Ян Кортизес Дакоста был также примечательной личностью. Знаменитый шут Петра I был привезен императором из Гамбурга в 1717 году, где занимался торговлей.

Происхождение его сомнительно, согласно донесению французского посланника де Лави, он родился в Берберии от родителей испанцев. «Он был большой говорун и часто острил, чтоб позабавить царя и сопровождал царя повсюду», при этом должность церемонимейстера сочетал с занятием предпринимательством. Дакоста обладал влиянием на царя и добился в 1717 году ссылки в Сибирь лекаря Лестока, возвысившегося при Елизавете, который хотел жениться на «Лакостиной дочери» вопреки воле отца (возможно, это и была Сара).

Сара фон Пестель родила троих детей - сыновей Иоганна Вольфганга и Бурхарда, а также дочь Анну-Марию, которая в 1750 году вышла замуж за майора фон Бриля. Оба сына вступили в военную службу и оба доблестно сражались во время Семилетней войны. Старший - Иоганн Вольфганг - вступил в службу в 1751, под начало генерал-лейтенанта Фермора «при дивизии гоф-интендантской канцелярии» в 19 лет. В 1753 году назначен поручиком в Нарвский гарнизон, в 1754 г. - в Петербургский гарнизон, в 1755 г. - в Шербанском полку инфантерии, в 1757 году - капитан 4 роты первого мушкетерского полка.

Во время Семилетней войны принимал участие в сражениях при Балциге (ранен), Цорндорфе, в чине премьер-майора (под его началом было 700 человек) участвовал в осаде Кольберга, где отличился, захватив вражескую батарею. Однако «после 19 дней и ночей пребывания под штормами на холодном воздухе и в траншеях он получил болезнь легких, будучи тяжело больным, вернулся в Кронштадт и там же испустил дух. Ему были оказаны большие почести и с эскортом всех высоких, частью военных и гражданских служащих, он был похоронен в Кронштадте».

Младший сын, Бурхард Вольфганг, будущий московский почт-директор, дед декабриста, в 1757 году закончил Сухопутный Шляхетский корпус и вступил в службу поручиком 4 роты 1-го мушкетерского полка. В 1760 году в сражении под Франкфуртом он был тяжело ранен, вынужден был покинуть военную службу и в чине коллежского асессора был определен в Сибирский приказ в Москву. После смерти отца в 1763 году он принял должность почт-директора , которую в свою очередь передал старшему сыну, будущему генерал-губернатору Сибири Ивану Борисовичу Пестелю. Участвовал в сражениях Семилетней войны и зять Вольфганга майор фон Бриль.

50 лет спустя боевое прошлое семьи тоже забылось - в письмах к сыну Иван Борисович Пестель ни словом не упоминает ни Адама Бриля, ни брата своего отца Иоганна Вольфганга, только Бурхард на склоне жизни писал стихи о войне, обращенные к внукам. 28 июня 1809 года И.Б. Пестель писал сыновьям, в то время учившимся в Германии, приводя эти стихи: «подробности о том, как воевал ваш дедушка, должны вам служить подтверждением ... того, что ваш дедушка ревностно служил родине и рисковал жизнью, чтобы ее защитить». Пример деда служил И.Б. Пестелю одним из способов патриотического воспитания сыновей.

Последняя часть записок Вольфганга Пестеля представляет собой семейную хронику - записи о рождении детей, смертях, браках. Все они подтверждаются метрическими записями церкви Святого Михаила в Москве, в некоторых случаях даже полнее, поскольку метрические книги за 18 век сохранились не полностью.

В 1759 году Вольфганг Пестель вторично женился на вдове врача Маргарете Хедвиге Лернер. Последняя часть записок посвящена истории этого брака и пересказу поучительных случаев из жизни, которые, по мысли автора, должны были остаться в памяти его детей.

Таким образом, записки Вольфганга Пестеля, в которых он скрупулезно фиксировал все события, связанные с историей семьи, можно в целом признать достаточно достоверным и репрезентативным источником. В части, касающейся дат, они подтверждаются и заметками И.Б. Пестеля, написанными по его собственным изысканиям полвека спустя, так и данными метрических книги другими источниками. В записках, помимо семейной хроники, есть сведения о событиях внутренней и внешней политики, о жизни немецкой колонии в Москве и крепнущих связях с русскими. Объединяет записки Вольфганга Пестеля с более поздними источниками по истории семьи - семейной перепиской начала 19 века - патриотизм и рвение в служении новому отечеству. Из записок очевидно, что выходцы из германских государств при Петре, при Анне Иоанновне и Елизавете Петровне на разных поприщах, зачастую рискуя жизнью, но в общем добросовестно служили благу и укреплению Российской империи.

Что же касается личности автора записок, почт-директора Вольфганга Пестеля, то несмотря на, казалось бы, напрашивающиеся сами собой слова о «типичном представителе» немцев на русской службе, следует признать, что это человек, несомненно, незаурядный, настойчивостью и упорством преодолевший трудности службы в молодом Петербурге, прекрасно образованный, сравнительно быстро добившийся значительного поста и влияния в кругах высшей бюрократии. Обращает на себя внимание то, что Вольфганг и его потомки хранили верность ценностям лютеранской культуры, в которых были воспитаны, и не порывали связей с исторической родиной. Так, с разрешения Елизаветы Петровны, Вольфганг Пестель носил поясной портрет курфюрста Саксонского, с дозволения которого отправился в Россию, переписывался он и с родственниками в Саксонии.

Третье поколение русской ветви династии Пестелей (Иван Борисович и его братья), хоть и смутно помнили своих предков, но все же стремилось придерживаться этих ценностей и уклада жизни. Вместе с тем это поколение полностью утрачивает связь с саксонской ветвью, и при всяком удобном случае Иван Борисович в воспитательных целях не забывает напомнить сыновьям о том, что «Россия есть наше отечество в течение ста лет».

Четвертое же поколение семьи - сыновья Ивана Борисовича, Павел Иванович Пестель и его братья - почти совершенно ассимилировались и, несмотря на различие в убеждениях, взглядах и судьбах, демонстрируют приверженность ценностям иной страны и нового века.

4

Н.А. Соколова

Эпоха Наполеоновских войн в семейной переписке Пестелей

Эпоха глазами отдельного человека, события европейской истории 1810-х годов, отраженные в микромире семьи - таков ракурс нашего выступления. Предлагаемый вашему вниманию источник отличается удивительно точным ощущением эпохи, царствования, времени к которому он относится. Рассматриваемый родственный клан оставил след в истории России, а его представители - яркие и незаурядные личности, биографии которых заслуживают отдельного изучения. История рода Пестелей - саксонских дворян, с 10-х годов XVIII века укоренившегося в России, дает нам богатейший материал о служебных, культурных, личных связях этой семьи со страной, за два столетия ставшей их отечеством.

Особый интерес вызывает такой комплекс источников, как семейная переписка - письма Бориса Владимировича Пестеля, участника Семилетней войны, Московского почт-директора, деда декабриста, Ивана Борисовича Пестеля, Московского и Петербургского почт-директора, Сибирского генерал-губернатора, члена Государственного Совета и сенатора, его жены Елизаветы Ивановны, урожденной Крок - родителей декабриста, их сыновей и дочери, и других.

Все эти письма были отправлены П.И. Пестелю, при его аресте конфискованы и сохранились в фонде Следственного Комитета по делу декабристов. Ответные письма декабриста, долгое время хранившиеся в частных руках в Смоленске, погибли во время Великой Отечественной войны. Сохранившиеся письма охватывают период с 1801 по 1825 годы, всего писем 330 и несколько отрывков (на французском с отдельными фрагментами на немецком языке). Информативность этого источника трудно переоценить. Кроме сведений по истории семьи и биографий ее членов, он содержит данные о службе, новостях внешней и внутренней политики, культурной жизни, о религиозных и общественно-политических взглядах членов семьи, о быте, круге знакомств и связях.

Однако несмотря на то, что этот комплекс давно известен исследователям, он почти не изучен. В работе А.О. Круглого “Декабрист П.И. Пестель по письмам его родителей” процитировано 56 и упомянуто пять писем, в основном содержащих сведения о П. И. Пестеле, письма, не использованные Круглым, использовались также в книге Л.А. Медведской - научно-популярной биографии П.И. Пестеля - и в статье А.В. Семеновой по истории семьи Пестелей. Ни одно из писем не было опубликовано полностью. Для нашей темы представляет интерес комплекс писем за период 1812-14 год родителей декабриста Ивана Борисовича и Елизаветы Ивановны, отправленных П.И. Пестелю в действующую армию (всего 42 письма + 11 писем 1815 года периода “100 дней”).

В историографии переписка Пестелей как источник по истории наполеоновских войн не рассматривался, хотя существует несколько работ, освещающих “военные” страницы биографии П.И. Пестеля. Поэтому мы остановимся подробнее на этой группе источников личного происхождения и отражении в них эпохи 1812-15 годов.

В письмах Ивана Борисовича и Елизаветы Ивановны Пестелей к сыну затрагиваются такие вопросы, как слухи, распространявшиеся среди петербургского дворянства (прежде всего верхушки чиновничества) о причинах войны, личности французского императора, о перемещениях в руководстве армии и генералитете, борьбе группировок в военных кругах, настроениях петербургского общества, его реакции на сообщения о ходе военных действий (естественно, с оглядкой на цензуру), “патриотическом угаре” начала войны и отрезвлении, отзывы о внешней политике Александра I и его роли в руководстве армией, о полководцах и отличившихся офицерах, об особенностях быта и культурной жизни столицы военного периода.

Близость Ивана Борисовича, который в этот период был на вершине своей карьеры, к придворным кругам, позволяла ему узнавать и сообщать сыну новости о политических событиях, жизни императорской фамилии, интригах в руководстве армией, давать оценки государственным деятелям и военачальникам - в частности в письмах постоянно идет речь об Александре I, императрице Елизавете Алексеевне, к которой семья в этот период была близка, а также генерале от артиллерии А.А. Аракчееве, “чья дружба” с Иваном Борисовичем, как читаем мы в письмах, была “ненарушима ни при каких обстоятельствах”, по крайнем мере в описываемый период; В.Р. Марченко, служившего в военно-походной канцелярии Аракчеева, в 1813-15 годах находившегося при главной квартире императора; генерале от инфантерии П.Х. Витгенштейне, впоследствии друге семьи, полковом командире П.И. Пестеля в 1812 г., полковнике лейб-гвардии Литовского полка И.Ф. Удоме, получившего за Бородино звание генерал-майора.

В переписке фигурируют также такие деятели, как великий князь Константин Павлович - в связи с походом гвардии на Варшаву в период 100 дней, Л.Л. Бенигсен (летом 1813 года он возглавил Польскую армию в Силезии, где начал свою службу Владимир Иванович Пестель), фельдмаршал М.Б. Барклай де Толли (слухи о карьере, служебных перемещениях и военных действиях с его участием), кн. П.И.Багратион, А.Д. Балашов, министр полиции в 1812 году, И.М. Бегичев, дежурный генерал в корпусе Витгенштейна, военный министр князь А. Горчаков, который был хорошим знакомым семьи, Н.И. Депрерадович, генерал-лейтенант, командир Кавалергардского полка, адъютантом которого был В.И. Пестель, генерал М.С. Воронцов, В.С. Кайсаров, генерал-майор, командовавший летучим партизанским отрядом на левом фланге союзников - в 1813 году П.И. Пестель собирался перейти к нему на службу адъютантом, М.И. Кутузов, Н.И. Лавров, генерал-лейтенант, при Бородине командовавший гвардейской дивизией, в которую входил Литовский полк, Д.И. Лобанов-Ростовский, генерал от инфантерии, покровитель В.И. Пестеля в начале его службы, Н.Г. Репнин, генерал-майор, в 1813-14 году саксонский генерал губернатор, один из начальников В.И. Пестеля, граф Ф.В. Растопчин, главнокомандующий Москвы в 1812-14 годах, гражданский губернатор Москвы с 1810 года Н.В. Обресков - в связи с поисками раненного при Бородине П.И. Пестеля, о котором родители не имели известий - и другие государственные и военные деятели.

Переписка, пусть субъективно, рисует нам жизнь петербургского общества 1812-14 годов, настроения и слухи, распространявшиеся в нем. Первое упоминания о военных событиях, волновавших Европу, в переписке связаны с 1807 годом. В письме деда декабриста, Бориса Владимировича Пестеля к внукам, отправленным на учебу в Дрезден (П.И. и В.И. Пестелям), упоминается о начале военных действий Наполеона против Пруссии. Беспокойство Бориса Владимировича было не напрасно - его юные внуки были свидетелями победного марша наполеоновских войск. Вот как отражен этот эпизод в воспоминаниях Н.И. Греча: ”Отец (Иван Борисович) привез ко мне старших сыновей, только что возвратившихся из Дрездена, где они видели Наполеона. Я спросил у Павла Ивановича, каков теперь собою Наполеон - говорят де, что потолстел. Павел Иванович сказал, смеючись и указывая на отца, который стоял спиною к нам: “Вот точно как батюшка”, а старший Пестель был малорослый толстяк”.

В письмах самого Ивана Борисовича Наполеон упоминается исключительно как “чудовище” и “враг рода человеческого”. Вот, например, письмо от 10 июня 1812 года: “ известие о мире с турками доставило всем здесь большое удовольствие, это означает, что все силы смогут объединиться против врага рода человеческого. Да благословит Господь все предприятия нашего превосходного Государя и ведет наши войска!!!” Или письмо от 14 июля 1812 года: “Это он [Всевышний - Н.С.] поддержит нашего превосходного государя и вернет отдых и покой своей стране, покарав причину несчастий и бич рода человеческого".

Следует отметить, что с начала XVIII века Пестели были потомственными почт-директорами, поэтому патриотический пыл объясняется отчасти боязнью перлюстрации писем. Помимо осторожности, близость Ивана Борисовича ко двору является причиной того, что его письма отражают изменения официальной точки зрения на события. Иногда это принимает комический оборот. Так, в письме от 24 апреля 1812 года он говорит: “Надеемся, что не будет войны. Да будет так угодно Богу. Я до крайности миролюбив и не люблю, когда проливают человеческую кровь.” Но уже через два месяца 21 июня 1812 года он из миролюбца превращается в пламенного патриота: “ Согласно всем слухам и официальным сообщениям кажется, что нужно каждую минуту ожидать кровавого дела... Я молю Его [Всевышнего - Н.С.], чтобы он даровал вам возможность отличиться и проявить Ваш патриотический пыл”.

Или в письме от 14 июля 1812 года: “Все что мы знаем о нашем положении в общем (а это не так много, так как плохие новости тщательно скрываются) - это действительно беспокоит, но несколько не приводит в отчаяние. У нашей страны есть силы, и чем больше враг отдаляется от границ, тем труднее будет его отступление. Одна хорошая битва - вот средство его окружить и он может найти свой конец в нашей стране, как наше его Карл XII”. 28 августа 1812 года Иван Борисович сообщает сыну, что “все и даже самые ревностные патриоты рады тому, что командование армиями было поручено кн. Кутузову. Даст Бог, чтобы мнение общественности оправдалось!!! От его мер зависит теперь счастие нашего отечества! Никогда враг не раздавит нас, как он это сделал во всех других странах, но он может заставить страдать местности и обитателей там, где он будет находиться.”.

С другой стороны, нельзя не признать, что эти слова отражают и истинные настроения в семье и русском обществе. Так, в письме от 8 сентября 1812 г. Елизаветы Ивановны Пестель, женщины образованной и просвещенной, написанном еще до получения известия о сдаче Москвы, высказана оценка событий, совпадающая с позднейшей оценкой характера войны: ”Вся нация испытывает к врагу ненависть и бешеную ярость, подобно испанцам. Если так продолжится, это будет уже не война армий, но война народная - как в Испании! Все кричат о мести и уничтожении, все предпочитают смерть миру с этим жестоким человеком, все согласны скорее сжечь все, чем владеют, чем оставить что-либо врагу. Каков же будет конец всех этих неисчислимых бедствий!”

После Бородинского сражения тональность писем резко меняется. Это объясняется как страхом за жизнь старшего сына, о судьбе которого родители долгое время ничего не знали, так и общим упадком духа, вызванным итогами сражения: “Сможем ли мы быть спокойными за судьбу нашей родины и увидеть ее совершенно избавленной от опасности, в которой она находится. Говорят, что ни одна битва не сравнится с битвой 26 числа и что сражения при Прейсиш-Эйлау, Ваграме и другие были детскими играми по сравнению с этой, и что мужество, неистовство и ярость войск были беспримерны... Каждый день мы узнаем об очередной смерти. Сколько семей в горе и слезах! Если бы они по меньшей мере могли спасти отечество и Государя и уничтожить бич всего человечества!”. Письма Ивана Борисовича осени 1812 года полны резких отзывов о неразберихе и безначалии, в которых проводилась эвакуация Москвы.

Прежний ура-патриотический тон возвращается в письма лишь в 1813 году : “Я совершенно убежден, что вы не единственный, кто желает продолжения войны. Она действительно бич рода человеческого. Но так как монстр, который воюет со всеми державами Европы, более опасен в мирное время и он приготовляет все возможное зло для всех государств, желательно, чтобы война продолжалась до того момента, когда чудовище не будет уже в состоянии причинять зло.” (Иван Борисович., 15 июня 1813 года). В письмах периода заграничных походов 1813-14 годов находит отражения новый статус России в международной политике. Так, Иван Борисович рассуждает о неизбежности присоединения Австрии к коалиции союзных держав, а 15 октября 1813 года пишет сыну: ”Император играет роль как нельзя более блестящую, и никогда еще он не был прославлен своей принадлежностью к русской нации, как в теперешний момент.”

Таким образом, переписка отражает настроения и точку зрения на события верхушки русского дворянства. С одной стороны, Иван Борисович выражал трактовку событий, исходившую от придворных кругов. С другой стороны, семья была охвачена настроениями, широко распространенными в обществе в целом, не избежала горя и сомнений, а послебородинский период был связан с паникой и неуверенностью в развитии событий. Вместе с тем Пестели, как большинство представителей дворянства, стремились использовать борьбу партий в армии о возможности, предоставляемые войной, для продвижения по службе сыновей.

Конечно же, семейная переписка отражает военные страницы биографии Владимира Ивановича и Павла Ивановича Пестелей, в особенности последнего, участника Бородинской битвы и заграничных походов. Будущий декабрист, выпущенный из Пажеского корпуса 14 декабря 1811 года прапорщиком в лейб-гвардии Литовский полк, отбыл в действующую армию 11 апреля 1812 года в главную квартиру в Вильно. Этот полк был самым молодым в гвардии, в 1811 году только начал формироваться, поэтому туда поступили все его однокашники - Николай Пущин, В. Ушаков, сын преподавателя корпуса К. Оде де Сион, М. Лукашевич, М. Окунев, П. Беклешов, В. Адлерберг. Вместе с полком все они приняли участие в Бородинской битве, где приняли боевое крещение, прикрывая левый фланг русской армии на одной из наиболее опасных позиций на берегу Семеновского ручья. В этом сражении Пущин, Ушаков и “под самый уже вечер” П.И. Пестель были ранены.

Вместе с другими ранеными Павел Иванович получил в награду золотую шпагу с надписью “За храбрость”, получение которой в глазах Ивана Борисовича приобрело романтический ореол: “Граф Аракчеев передал мне, что фельдмаршал князь Кутузов вам пожаловал шпагу “За храбрость” на поле сражения. Вы обязаны этой награде своими заслугами без всякой протекции и покровительства”. Хотя документ, найденный историком Абалихиным, подтверждает, что приказ о награждении проходил через инспекторский департамент в ноябре 1812 года. С этим довольно тяжелым ранением связан тревожный период в жизни семьи, когда родители не знали точно, жив ли старший сын и по нескольку раз переходили от надежды к отчаянию. В поисках Павла Ивановича приняли активное участие граф Аракчеев, ставший в этот период особенно близким для семьи человеком, а также императрица Елизавета Алексеевна.

Александр I выдал чиновнику канцелярии Ивана Борисовича Случевскому документ, обязующий гражданские и военные власти оказывать помощь в поисках Павла Ивановича. Наконец 26 сентября 1812 года они получили известие от служащего на почте Л.Я.Яковлева о том, что он видел Павла Ивановича в Москве с несколькими раненными товарищами. Судя по письмам, раненые испытывали нужду и недостаток в средствах, потому что в сражении остались без вещей. С ноября 1812 по май 1813 Павел Иванович находился в Петербурге на лечении, после чего вернулся в действующую армию как адъютант генерала Витгенштейна. В этот период репутация Витгенштейна была такова, что Иван Борисович. передает сыну слухи о том, что его прочат на должность главнокомандующего. В период перемирия летом 1813 года Павел Иванович выполнял обязанности курьера между русским и австрийским императором.

В мемуарах Н.В. Басаргина приводится легенда о том, что австрийский император поздравил русского императора с таким замечательным чиновником штаба. Однако в действительности, возможно в этот период он чем-то вызвал неудовольствие Александра I, следствием которого явилась предубеждение против него императора, служившее препятствием военной карьере Павла Ивановича. В переписке упоминаются почти все сражения, в которых он принимал участие: Кульм, Дрезден, Лейпциг, Бар-сюр-Об, Троа и др. Особое значение для семьи имела битва при Лейпциге, о которой Иван Борисович писал сыну: “Блистательная битва при Лейпциге была подобна битве при Бородино, ваш генерал был одним из первых в бою вместе со своим армейским корпусом. Я убежден, что вы непременно там должны были быть, если только Вам не было абсолютно не возможно там находиться”.

Однако, очень скоро участие Павла Ивановича в битве перестало радовать его родителей, потому что они снова 1,5 месяца не получали от него писем. Между тем стали распространяться слухи о его ранении и о том, что он пропал без вести. Истинная причина долгого молчания не установлена, известно только, что Павел Иванович объяснял невозможность писать тем, что все время находится на марше (хотя другие адъютанты Витгенштейна к тому времени уже давно написали родным).

Кроме того, на следствии по делу декабристов он сообщил, что именно при взятии Лейпцига он “видя часто жестокие раны и страдания тех, которые неминуемо должны были умереть, особенно неприятелей, лежащих на месте сражения”, он приобрел яд, чтобы избавиться от предсмертных мучений. За “отличие” в Лейпцигском сражении Павел Иванович получил награду - Владимир 4 степени с бантом. Из переписки очевидно, что служба адъютанта, награды и успехи давались ему дорогой ценой, так как рана, полученная при Бородине, оставалась открытой до 1815 года, несколько раз лишая его возможности ходить.

Во время заграничных походов Павле Иванович несколько раз встречался с людьми, сыгравшими трагическую роль в его судьбе: во время Лейпцигской битвы с Павлом Васильевичем Кутузовым, будущим членом Следственного комитета по делу декабристов и распорядителем казни, в начале 1814 года - с великим князем Николаем Павловичем, будущим императором Николаем I. Владимир Иванович Пестель, окончив Пажеский корпус в 1813 году, отбыл к армии, чтобы, по собственным словам, “испытать свою храбрость”. Участвовал в военных действиях в Силезии. Его служба из-за легкомысленного характера стала источником постоянного беспокойства для родителей, и старший брат должен был заботиться о поиске для Владимира должности адъютанта какого-нибудь генерала.

Завершил эпоху наполеоновских войн период 100 дней. Корпус генерала Витгенштейна получил приказа выступить в поход, но пределы России покинуть не успел. Родители П.И. Пестеля болезненно восприняли новость о возобновлении кампании - они устали бояться за сыновей. Елизавета Ивановна писала 7 апреля 1815 г.: “Да благословит вас Господь ... в вашем новом положении, и да хранит он ваши дни и чистоту вашего сердца, как хранил до сих пор. ... Я охотно отдала бы то немногое здоровье или радости, что мне остаются, чтобы присоединить к вашим. ... Прощайте... Прощайте...”

Таким образом, переписка дает уникальную возможность установить или уточнить малоизвестные факты военной биографии П.И. Пестеля, получить новые сведения о возвышении и падении тех или иных фигур и группировок в армии в глазах общества, об изменениях общественного мнения и индивидуальной позиции представителей дворянства в отношении к военным событиям 1812-14 годов, наконец, об отношениях семейства Пестелей с царствующим домом.

5

Павел Иванович Пестель

Отец его был сибирский генерал-губернатор, прославившийся азиатским самовластием, покрыванием взяточничества и противозаконных действий сибирского чиновничества. Впрочем, сам Пестель-отец, по-видимому, во взяточничестве не был повинен и в 1821 г. оставил службу, имея двести тысяч рублей долгу, который выплачивал до смерти. После отставки он жил в смоленском имении своей жены. Сын его до двенадцати лет воспитывался дома, потом три года жил с воспитателем в Дрездене, в 1810 г. поступил в Пажеский корпус, в следующем году выпущен прапорщиком в лейб-гвардии Литовский полк.

Участвовал в кампании 1812 г., в Бородинской битве был ранен пулей в ногу с раздроблением костей и повреждением сухожилий, получил золотую шпагу с надписью «за храбрость». Через девять месяцев, с еще незажившей раной, из которой продолжали выходить косточки, отправился в армию графа Витгенштейна. Вскоре он был назначен к нему адъютантом, при нем проделал кампанию 1813–1814 гг., участвовал во многих сражениях, получил ряд орденов. Потом служил в кавалергардском полку, в армейских гусарских. В 1821 г., в чине полковника, был назначен командиром Вятского пехотного полка, стоявшего на юге, в расположении 2-й армии, которой командовал тот же Витгенштейн.

Пестель был членом и «Союза спасения», и «Союза благоденствия», и образовавшегося на его развалинах Тайного общества. Он был одним из директоров Южного тайного общества, самым деятельным и энергичным его членом. «Мне казалось, – писал Пестель в своих показаниях, – что главное стремление нынешнего века состоит в борьбе между массами народными и аристокрациями всякого рода, как на богатстве, так и на правах наследственных основанными… Я сделался в душе республиканцем и ни в чем не видел большего благоденствия и высшего блаженства для России, как в республиканском правлении. Когда с прочими членами рассуждал я о сем предмете, входили мы в такое восхищение и, сказать можно, восторг, что готовы были предложить все то, что содействовать бы могло к полному введению и совершенному укреплению сего порядка вещей».

В Тайном обществе Пестель занимал наиболее левую позицию. Он стоял за республику, за уничтожение царской фамилии, за отмену крепостного права и полную отмену всяких сословных привилегий, за уравнение в правах всех граждан, частичную национализацию земли, прирезку крестьянских наделов; но оставлял частную собственность на землю и представлял себе будущее благоденствие России основанным на крепком, цветущем хозяйстве крестьянина-фермера.

Путь к достижению цели Пестель видел в военном перевороте и, подобно всем декабристам, очень опасался гражданской войны и вмешательства в борьбу самих народных масс. «Мы обращали, – писал он, – большое внимание на устранение и предупреждение всякого безначалия, беспорядка и междоусобия, коих я всегда показывал себя самым ревностнейшим врагом».

Пестель был невысокого роста, брюнет, черноглазый, с толстыми губами. Был он человек большой образованности, огромного ума и стальной воли. Его начальник граф Витгенштейн, главнокомандующий 2-й армией, отзывался о нем: «Пестель на все годится: дай ему командовать армией или сделай его каким хочешь министром, он везде будет на своем месте». И корпусный командир Пестеля говорил: «Удивляюсь, как Пестель занимается шагистикой, когда этой умной голове только и быть министром, посланником!»

Работоспособность его была огромна: энергично руководя важнейшими делами Тайного общества, он в то же время легко, как бы спустя рукава, держал свой полк на высоте самых строгих тогдашних требований. Знавшие Пестеля удивлялись его памяти, его начитанности, – чего он только не прочел! – его уму, прямому и острому, как шпага. Павлов-Сильванский так характеризует свойство ума Пестеля: «Вера в силу логики, в математическую точность логических заключений, вера в силу разума составляли отличительные свойства его ума. Истинный сын своего времени, великой революционной эпохи, он, подобно якобинцам и родственному им по духу Наполеону, верил в торжество идеи и в возможность осуществления своего идеала резким, насильственным путем, вопреки каким бы то ни было условиям времени и места».

Холодный, несокрушимо-логический ум соединялся у Пестеля с фанатически горящей душой. Умом своим, глубокой убежденностью, не знающей колебаний волей он оказывал на людей влияние неодолимое. Они часто подчинялись ему против желания, почти гипнотически. Слабые люди обвиняли Пестеля в надменной властности, в желании играть первую роль, в честолюбии, в требовании слепого повиновения, – обычные обвинения против революционных вождей, стремящихся к единству и целеустремленной деятельности партии.

Пестель был арестован 13 декабря 1825 г., накануне петербургского восстания, по доносу одного из ротных командиров его полка, капитана Майбороды, неосторожно принятого Пестелем в общество. Пестель закованным был отвезен в Петербург и заключен в Петропавловскую крепость. На допросах он решительно отрицал все возводимые на него обвинения. Священник Мысловский, назначенный увещать арестованных декабристов, пишет о Пестеле в своих воспоминаниях: «Сей преступник есть отличнейший в сонме заговорщиков как по данному ему воспитанию, так и по твердости духа. Быстр, решителен, красноречив в высшей степени; математик глубокий, тактик военный превосходный. Никто из подсудимых не был спрашиван в комиссии более его, никто не выдерживал столько очных ставок, как опять он же; везде и всегда был равен себе самому. Ничто не колебало твердости его. В комиссии всегда отвечал он с видною гордостью и с каким-то самомнением». Однако до конца не выдержал и Пестель.

Когда из предъявляемых вопросов он убедился, что полностью выдан товарищами, он стал откровенно отвечать на все вопросы, а когда ему дано было понять, что чистосердечным раскаянием он может заслужить прощение и свободу, Пестель через генерала Левашова написал Николаю униженное письмо, где молил его о милости и сострадании и клялся каждый миг своей жизни посвятить признательности и безграничной преданности его священной особе и его августейшей фамилии. М.Н. Покровский склонен думать, что это письмо было со стороны Пестеля только маневром: как тридцать лет спустя Бакунин, Пестель думал перехитрить царя и получить свободу для возможности дальнейшей деятельности.

13 июля 1826 г. Пестель с четырьмя другими главарями заговора был повешен. Вноябре того же года агент по тайным государственным делам Станкевич доносил начальству: «Все нижние чины и офицеры Вятского полка непримерно жалеют Пестеля, бывшего их командира, говоря, что им хорошо с ним было, да и еще чего-то лучшего ожидали; и стоит только вспомнить кому из военных Пестеля, то вдруг всякий со вздохом тяжким и слезами отвечает, что такого командира не было и не будет».

Пушкин познакомился с Пестелем в 1821 г. Весной этого года, будучи подполковником Мариупольского гусарского полка, Пестель был командирован штабом второй армии в Бессарабию, на границу Валахии, для собрания сведений о греческом восстании, его причинах и ходе. 9 мая 1821 г. Пушкин писал в дневнике: «Утро провел я с Пестелем; умный человек во всем смысле этого слова. «Мое сердце материалистично, – говорит он, – но ум мой от этого отказывается». Мы с ним имели разговор метафизический, политический, нравственный и проч. Он один из самых оригинальных умов, которых я знаю». Они виделись еще несколько раз. 26 мая, в день рождения Пушкина, Пестель посетил его вместе с П.С. Пущиным и Н.С. Алексеевым. В общем Пестель не возбудил к себе в Пушкине симпатии. Пушкин говорил Липранди, что Пестель ему не нравится и что, несмотря на его ум, никогда бы с ним не мог сблизиться. За обедом у М.Ф. Орлова Пушкин, как будто не зная, что Пестель сын сибирского генерал-губернатора, спросил его:

– Не родня ли вы сибирскому злодею?

Орлов улыбнулся и погрозил Пушкину пальцем.

Результатом поездки Пестеля в Бессарабию был его доклад императору с подробным и точным изображением причин и хода греческого восстания; в докладе он, между прочим, говорил, что гетерия играла в этом восстании такую же организующую роль, какую в Италии играют карбонарии. Это справедливое и чисто фактическое указание Пестеля дало впоследствии Пушкину повод написать в дневнике (24 декабря 1833 г.), что Пестель «предал гетерию, представя ее императору Александру отраслью карбонаризма».

6

«В мундирах выпушки, погончики, петлички»

Семен Экштут, доктор философских наук

День 14 декабря 1825 года изучен историками досконально - с точностью до четверти часа. Не обойдены вниманием и предшествующие события. Одно только библиографическое описание работ, посвященных движению декабристов, занимает несколько увесистых томов. Выпущены прекрасные альбомы и комплекты открыток с живописными и графическими портретами членов тайных обществ. 

Почти все дошедшие до нашего времени изображения декабристов выявлены, изучены, атрибутированы, воспроизведены, и кажется, что никакие открытия уже невозможны. Это впечатление обманчиво. «Случай ненадежен, но щедр», - любил повторять Натан Яковлевич Эйдельман.

Недавно я в очередной раз убедился в справедливости этих слов. В декабре 2003 года в залах графики Государственной Третьяковской галереи открылась выставка «Любимцы моды легкокрылой». Экспонировалось более 200 рисунков и 30 скульптур. Посетители галереи увидели блистательные работы Кипренского, Орловского и Федора Толстого, хранящиеся в запасниках Третьяковки. Акварель Александра Осиповича Орловского1, на которой художник изобразил двух всадников Александровской эпохи, сразу же привлекла мое внимание. Захотелось определить, в униформе каких полков изображены всадники. Вспомнились знакомые со школьных лет строки из комедии Грибоедова.

Хлёстова 

Не мастерица я полки-та различать. 

Скалозуб

А форменные есть отлички: 
В мундирах выпушки, погончики, петлички2.

Имена молодых кавалеристов не были указаны, но один из персонажей художника мне показался хорошо знакомым. Я вспомнил профильный портрет молодого Павла Ивановича Пестеля, созданный его матерью Елизаветой Ивановной. Оригинал до нас не дошел, сохранилась только копия М.М. Успенского, сделанная в 1929 году. Этот небольшой рисунок (8,1х7,2 см) выполнен тушью, акварелью, карандашом и белилами. Копиист воспроизвел подписи, имевшиеся на оригинале: «Elizabeth de Pestel del. - Le 2 Mai 1813»3. 

Следовательно, оригинал был создан 2 мая 1813 года - накануне отъезда Павла Ивановича из Петербурга в армию или же в сам день отъезда. Сходство этого портрета с акварелью Орловского несомненно. Художник изобразил не просто офицера, а генеральского адъютанта. Его форменная треугольная шляпа надета не прямо, как надлежало носить ее по уставу, а с поля - углом вперед: такое ношение форменной шляпы было дозволено только чинам императорской свиты и адъютантам. Во время Отечественной войны 1812 года и Заграничных походов у офицеров-щеголей появилась мода надевать шляпу с поля, что было несомненным нарушением устава. Однако изображенный Орловским всадник к их числу не относился: на его правом плече хорошо виден отличительный знак адъютантского достоинства - золотой аксельбант.

Козьма Прутков говорил: «Нет адъютанта без аксельбанта»4. Аксельбант закреплен на плече вместо правого эполета. Эполет на правом плече адъютанты станут носить начиная с 1814 года. Две длинные петли аксельбанта и его две косицы с металлическими наконечниками зацеплены за вторую и третью сверху пуговицы полкового мундира. Это мундир обер-офицера лейб-гвардии Литовского полка. Об этом говорят золотой эполет без бахромы на левом плече, особое гвардейское золотое шитье в виде двух петлиц на красном воротнике мундира и красный лацкан уланского образца.

В рядах лейб-гвардии Литовского полка прапорщик Пестель сражался на Бородинском поле. «Полки Измайловский и Литовский, в достопамятном сражении 26-го августа, покрыли себя в виду всей армии неоспоримою славою»5, - рапортовал генерал П.П. Коновницын фельдмаршалу князю М.И. Кутузову. Уже в конце дня Павел Иванович был ранен в ногу ружейной пулей, ему раздробило кость и повредило сухожилие. Рана оказалась тяжелой и долго не закрывалась: в течение всего 1813 года из нее выходили мелкие косточки. Однако это обстоятельство не помешало старшему сыну сибирского генерал-губернатора принять участие в Заграничных походах русской армии. 

Награжденный за Бородинскую битву золотой шпагой «За храбрость» и произведенный в январе 1813 года в подпоручики лейб-гвардии Литовского полка, Пестель уже в мае прибыл в действующую армию, где сразу же стал служить адъютантом генерала от кавалерии графа П.Х. Витгенштейна. Павел Иванович заблаговременно узнал о новом назначении и, судя по рисунку его матери, еще в столице надел адъютантскую форму, украшенную аксельбантом. Официально его назначение было оформлено спустя несколько месяцев. Высочайшим указом от 20 января 1812 года запрещалось избирать в генеральские адъютанты офицеров ниже поручика, вот почему приказ о назначении Пестеля адъютантом Витгенштейна был подписан только 14 августа 1813 года, через 4 дня после его производства в чин поручика6

Итак, Орловский нарисовал Павла Пестеля. Но кто же второй всадник? И почему художник изобразил этих двух офицеров вместе? Какая сюжетная связь существует между ними? Если бы я не смог ответить на эти вопросы, то все мои предшествующие рассуждения при всей их непротиворечивости были бы всего лишь удачной попыткой подогнать решение задачи под заранее заданный ответ.

Униформа второго всадника подсказала правильное и единственно возможное решение задачи. Обмундирование всадника: его каска, колет, перчатки с крагами, серые походные рейтузы, наконец, палаш - все это говорит о том, что он служит в кирасирах, то есть в тяжелой кавалерии. Это кирасир-гвардеец. На его голове каска из черной лакированной кожи, все металлические части каски покрыты позолотой, на налобнике укреплена накладная серебряная Андреевская звезда. У армейских кирасиров на налобнике выштамповывался двуглавый орел. Эта же звезда изображена на чепраке и чушках его гнедой лошади7. На плечах всадника хорошо видны серебряные обер-офицерские эполеты без бахромы, а на красном воротнике его мундира - две шитые серебром петлицы. Перед нами молодой кавалергард - обер-офицер Кавалергардского полка. 

У «сибирского сатрапа» Ивана Борисовича Пестеля было четверо сыновей и одна дочь. Известно, что его второй сын Владимир 3 июня 1813 года был пожалован корнетом в Кавалергардский полк, после чего молодой офицер вслед за старшим братом незамедлительно отправился из Петербурга в армию и принял участие в Заграничных походах8. 

До наших дней дошла фототипия с портрета таврического губернатора генерал-лейтенанта В.И. Пестеля. Портрет был написан не ранее начала 1850-х годов. Пожилой генерал изображен в том же ракурсе, что и юный корнет. Это обстоятельство облегчило идентификацию акварели Орловского. Можно предположить, что накануне отъезда младшего сына в армию родители только что произведенного корнета заказали модному портретисту Орловскому акварельный портрет братьев, которым предстояло вместе сражаться. Корнет Владимир Пестель мог позировать художнику, а его старший брат - нет. Вместо него привлекался кто-то из кавалергардов, товарищей Владимира. Этим и объясняется та живость, с которой нарисованы лошади, на которых восседают братья Пестели.

Орловский любил и умел рисовать лошадей: «У меня главное - природа, я рисую ту лошадь, которую вижу, и сажаю на нее кого придется - Наполеона так Наполеона, калмыка так калмыка»9. В данном случае на лошадь с чепраком и чушками Кавалергардского полка был посажен обер-офицер лейб-гвардии Литовского полка Павел Пестель, лицо которого было перерисовано художником с уже известного нам портрета работы Елизаветы Ивановны. 

«Быстрый карандаш» Орловского всегда верно передавал выразительные приметы духа времени, но иногда художник неточно изображал детали униформы, допуская погрешности в прорисовке третьестепенных деталей. «Ленивый-преленивый» - так аттестовал его цесаревич Константин Павлович, недовольный нерадением художника и его промахами. Хотя Орловский долгое время состоял придворным живописцем и официальным баталистом Константина Павловича, имел мастерскую в его Мраморном дворце, он так и не сумел избавиться от этого недостатка. Именно этим обстоятельством и объясняется ряд неточностей, которые знаток униформы способен увидеть на акварели Орловского.

Лейб-гвардии Литовский полк был полком пехотным, но его верховым чинам надлежало снаряжать своих лошадей строго определенным образом: чепраки и чушки должны были быть темно-зеленого сукна с красной выкладкой, обшитой по краям золотым галуном. А чепрак и чушки лошади Павла Пестеля кавалергардские - красного цвета с черной выкладкой, обшитой по краям серебряным галуном. Неверно изображен и обшлажной клапан на рукаве мундира лейб-гвардии Литовского полка: вместо темно-зеленого с тремя золотыми петлицами и пуговицами нарисован красный и без петлиц.

Из трех пуговиц на клапане застегивали только две, а у Орловского застегнуты все пуговицы. Петлица на треугольной шляпе Павла Ивановича обшита узкой полоской серебряного галуна, что соответствовало приборному металлу кавалергардов. У литовцев же приборным металлом было не серебро, а золото, поэтому не только аксельбант, эполет, петлицы, пуговицы, но и галун на шляпе Павла Пестеля должен был быть нарисован золотым. (Это обстоятельство неопровержимо свидетельствует в пользу моей гипотезы: вместо самого портретируемого художнику позировал кто-то из кавалергардов.)

В наши дни все эти подробности интересны и досконально известны только очень узкому кругу специалистов. Иначе обстояло дело в начале XIX века, когда художнику нужно было сдать работу заказчику. Орловский долго работал над картиной «Переход русских войск через Альпы», но уже законченная работа была забракована начальником Главного штаба Его Императорского Величества князем Петром Михайловичем Волконским. Князь заметил, что на солдатских мундирах одной пуговицей больше, чем полагается. «В негодовании художник разрезал плод своего многомесячного труда на мелкие куски»10.

Если бы Орловский писал не камерный, а официальный парадный портрет братьев Пестелей, то педантичный заказчик заставил бы его изменить изображение и привести цвет в соответствие с нормой, но родители хотели сохранить в памяти облик ушедших в поход сыновей и, не обратив внимания на неточности, приняли работу. Наш современник видит на этой акварели прежде всего двух нарядных офицеров, а современник Орловского по некоторым неуловимым для нас деталям был способен понять разницу между этими щеголеватыми гвардейцами.

Кавалергард еще не нюхал пороха и во всем следует уставу, а пехотинец литовец уже успел принять участие в боях. Он отпустил усы, ношение которых было дозволено только офицерам легкой кавалерии - гусарам и уланам. Пехотным офицерам ношение усов было запрещено, но во время ведения боевых действий офицеры игнорировали этот запрет11. Строевым оружием литовца была пехотная шпага, а он вооружен саблей кавалерийского образца - это нарушение установленной формы вошло в обиход у боевых офицеров, участников кампании 1812 года.

Орловский оставил несколько тысяч рисунков. «Его рисунки - художественный дневник целой эпохи романтической и увлекательной»12. Мы прочли одну из самых интересных страниц этого дневника. Братья Пестели еще вместе. Их пути еще не разошлись. Пройдет 13 лет - и 13 июля 1826 года полковник Павел Пестель будет повешен как государственный преступник, а на следующий день полковник Владимир Пестель будет пожалован званием флигель-адъютанта императора Николая I...

Орловский не просто нарисовал двух офицеров, а создал символический образ целой эпохи, о которой Пушкин сказал с исчерпывающей краткостью: «Дней Александровых прекрасное начало».

Примечания

1. Орловский А.О. (1777-1832) - русский и польский художник. Обучался живописи в Варшаве, участвовал в восстании Тадеуша Костюшко. В 1802 г. приехал в Петербург и вскоре получил должность придворного живописца великого князя Константина Павловича и мастерскую в Мраморном дворце. Орловский создал серию портретов героев 1812 года.

2. Грибоедов А.С. Горе от ума. М. 1987. С. 89. Я выражаю искреннюю признательность А.М. Вальковичу за предоставленные сведения о деталях униформы русской армии.

3. А.С. Пушкин и его время в изобразительном искусстве первой половины XIX века. Всесоюзный музей А.С. Пушкина. Л. 1987. Альбом № 85, каталог № 212.

4. Сочинения Козьмы Пруткова. М. 1987. С. 100. 

5. Бородино: Документальная хроника. М. 2004. С. 236–237. 

6. Отечественная война 1812 года: Энциклопедия. М. 2004. С. 841; Декабристы: Биографический справочник. М. 1988. С. 141.

7. Чепрак - декоративное покрытие из сукна под седло лошади. Чушка - декоративная суконная покрышка для седельной пистолетной кобуры. Чепрак и чушки имели одинаковые цвета, отделку и украшения.

8. Декабристы... С. 141.

9. Русское искусство: Очерки о жизни и творчестве художников. Первая половина девятнадцатого века. М. 1954. С.183.

10. Там же. С. 187. Мелкие неточности, допущенные Орловским в изображении униформы Литовского полка, следует объяснить тем, что этот гвардейский полк был сформирован только в ноябре 1811 года, а уже в марте следующего выступил в поход к западной границе. Живущий в Петербурге художник имел очень мало времени для того, чтобы изучить униформу литовцев. Поэтому, рассматривая акварель Орловского в качестве ценного исторического источника, необходимо учитывать выявленный выше «коэффициент искажения» (Ю.М. Лотман).

11. Волконский С.Г. Записки. Иркутск. 1991. С. 174-175.

12. Врангель Н.Н. Свойства века: Статьи по истории русского искусства. СПб. 2000. С. 61.

7

Н.А. Соколова

Семейство Пестелей и Россия: новые архивные материалы

Предлагаемая вниманию читателей проблема представляет интерес, поскольку рассматриваемый обширный родственный клан оставил след в истории России, а его представители - яркие и незаурядные личности, биографии которых заслуживают отдельного изучения. История рода саксонских дворян, с 10-х годов XVIII века укоренившегося в России, дает нам богатейший материал о служебных, культурных, личных связях выходцев из германских земель со страной, за два столетия ставшей их отечеством.

Однако, существующий комплекс источников неравномерно освещает все периоды богатой истории рода. Наиболее известны по существующим источникам три поколения Пестелей, живших в XVIII - первой половине XIX века: считая от декабриста Павла Ивановича Пестеля, его братьев и сестры - их родители, бабушки и дедушки. Именно эти три поколения ниже будут подразумеваться под “семейством Пестелей”. Достаточно драматическая история этой семьи совпала с исторической драмой смены эпох, трех царствований, поэтому она представляет несомненный интерес.

Работы по истории рода Пестелей нельзя назвать многочисленными - с одной стороны, мы имеем значительный массив литературы, посвященной биографии и деятельности декабриста П.И. Пестеля - не менее 100 научных работ, 30 публикаций (не считая 2 томов академической серии “Восстание декабристов”, в которой опубликованы следственное дело, конституционные проекты и другие работы декабриста), а также романы, повести, поэмы и даже киносценарии.

С другой стороны, о других членах семьи в научных работах упоминалось редко и как правило только в связи с биографией П.И. Пестеля. Можно выделить здесь следующие работы: статью А. О. Круглого “Декабрист П.И. Пестель по письмам его родителей”, опубликованную в 1926 году в журнале “Красный архив”. Эта работа - единственная и наиболее полная на сегодняшний день публикация выдержек писем родителей декабриста к сыну, снабженная развернутым комментарием к ним.

В 1967 году вышла научно-популярная биография П.И. Пестеля Л.А. Медведской, в которой также была использована семейная переписка, в том числе и не публиковавшаяся А.О. Круглым. Кроме того, необходимо назвать статью А.В. Семеновой “Декабрист П.И. Пестель и его семья”, опубликованную в журнале “Москва” в 1975 году, в которой обобщены сведения о членах семьи - данные формулярных списков, мемуарные свидетельства современников, семейная переписка, привлечены и новые, прежде не привлекавшие внимания исследователей источники.

Однако, на наш взгляд, история семьи заслуживает самостоятельного изучения, основанного на использовании почти не востребованного исследователями материала, в частности, в первую очередь комплекса семейной переписки, поэтому при всей яркости и неоднозначности фигуры лидера южных декабристов, мы позволим себе акцентировать внимание на других членах семьи.

Источники по истории семьи Пестелей можно разделить на две группы - исходящие от членов семьи и источники о семье Пестелей. К первой можно отнести в основном материалы личного происхождения - письма всех членов семьи к П.И. Пестелю - около 300, письмо брата декабриста В.И. Пестеля к родителям от 16 января 1826 года, записку мемуарного характера о П.И. Пестеле, предположительно написанную его отцом И.Б. Пестелем, вместе с двумя письмами самого декабриста опубликованную в журнале “Русский архив” в 1875 году, письма Елизаветы Ивановны, Ивана Борисовича и Софьи соседям - помещикам Смоленской губернии Колечицким, опубликованные А. Ремизовым в Праге в журнале “Воля России” в 1925 году.

Вторая группа - источники о семье - более многочисленна. Это источники официального происхождения - записи в метрических книгах лютеранской церкви Святого Михаила в Москве о рождениях, бракосочетаниях, смертях членов семьи практически за весь 18 век, формулярные списки, документы о служебной деятельности братьев декабриста - Бориса, Владимира и Александра, его отца Ивана Борисовича Пестеля, дела о вступлении членов семьи в права наследства, документы об имущественном положении.

Из материалов личного происхождения о семье можно назвать записи в дневнике смоленской помещицы А.И. Колечицкой (частично опубликован А. Ремизовым в 1925 году в Праге), мемуарах Н.И Греча, мемуарном очерке о В.И. Пестеле его сослуживца И.А. Шмакова (использовался А.В. Семеновой). Кроме того, о семье Пестелей упоминается в переписке других лиц - Е.А. и Н.М. Карамзиных, Бантыш-Каменских, Муравьевых, в письме В.А. Олениной П.И. Бартеневу, М.С. Воронцова Л.С. Перовскому и других.

Особого упоминания заслуживает такой комплекс источников, как семейная переписка. В теоретических работах источниковедов (Е.Ю. Наумова, Г.М. Дейча) как правило, признается необходимым реконструкция всего комплекса - то есть писем всех адресатов. К сожалению, в данном случае мы можем говорить скорее о письмах, нежели о переписке, так как сохранились письма лишь одной стороны - родителей П.И. Пестеля - Ивана Борисовича и Елизаветы Ивановны, бабушки и дедушки - Бориса Владимировича Пестеля и Анны Крок, тетки Софьи Ивановны Леонтьевой (2 письма), сестры Софьи Ивановны, в значительно меньшем количестве - братьев Александра Ивановича (1 письмо) и Владимира Ивановича (2 письма).

Все эти письма были отправлены П.И. Пестелю и тщательно им хранились (кроме того, он сохранял и письма, адресованные братьям Борису и Владимиру). При аресте декабриста письма были конфискованы и сохранились в фонде Следственного Комитета по делу декабристов (ГА РФ. Ф. 48). Возможно, что сохранились не все письма, так как в имеющихся есть упоминания об отсутствующих письмах Елизаветы Ивановны, упоминается и о переписке, существовавшей между братьями, видимо, уничтоженной перед арестом. Ответные письма декабриста, долгое время хранившиеся в частных руках в Смоленске, погибли во время Великой Отечественной войны.

Сохранившиеся письма охватывают период с 1801 по 1825 годы (последнее письмо датировано 7 октября 1825 года). Письма Ивана Борисовича за 1812-1825 гг. сохранились практически полностью (переписка велась регулярно раз в две недели с каждой почтой), письма Елизаветы Ивановны в основном за 1823-1825 год. Всего писем примерно 330 и несколько отрывков. Информативность этого источника трудно переоценить. Кроме сведений по истории семьи и биографий ее членов, он содержит информацию о службе, новостях внешней и внутренней политики, культурной жизни, о религиозных и общественно-политических взглядах членов семьи, о быте, круге знакомств и связях.

Однако несмотря на то, что этот комплекс давно известен исследователям, изучен он недостаточно. В упомянутой выше работе Круглого процитировано 56 и упомянуто пять писем: в основном содержащих сведения о П.И. Пестеле, в книге Медведской процитировано еще три письма, не использованных Круглым, и два упомянуто. Ни одно из писем не было опубликовано полностью. Таким образом, исследователи только подошли к осмыслению этого сложного источника. Письма родных П.И. Пестеля, полностью переведенные с французского и немецкого языков - основной источник, использованный в работе.

Об истории семьи до ее переезда в Россию мы можем строить только предположения. По сведениям, приведенным в “Готском альманахе” за 1925 год, род Пестелей, по преданию, происходит из Англии, где в 1513 году Томас Пестель был придворным священником короля Генриха VIII. Потомки его впоследствии жили в Ринтельне, Херфорде. Мы не имеем точных сведений о том, с какого времени семейство Пестелей поселилось в России.

В письмах сыну в армию в 1812-1813 г.г. Иван Борисович неоднократно повторяет: “Россия есть наше отечество в течение 100 лет”, один раз он даже попытался назвать точную дату, но написав 169...год, запутался и последней цифры не поставил. Подтверждением тому, что семья поселилась в России при Петре, служит и прошение Вольфганга Пестеля, прадеда декабриста, о вступлении в должность почт-директора 1721 г. - вероятно, он и был первым представителем фамилии, поселившимся в России (прошение выявлено в ОР РНБ А.В. Семеновой).

В прошении Н.Б.Пестеля на высочайшее имя о восстановлении на службе от 22 сентября 1801 года говорится: ”В продолжении 87-ми лет было сие место (московского почт-директора- Н.С.) управляемо дедом, отцем и братом моими и, наконец, и мною”, - то есть с 1714 года. Метрические записи, которые нам удалось обнаружить, относятся к периоду 1730-1802 гг. Судя по этим записям, должность московского почт-директора была в семье наследственной - Вольфганга Пестеля сменил его сын Бурхард Вольфганг (Борис Владимирович, дед декабриста), а потом его старший сын Иван Борисович Пестель. Иван Борисович рассказывал в письмах к сыну в Германию, что до того, как вступить в гражданскую службу, Борис Владимирович окончил кадетский корпус на казенный счет и участвовал в семилетней войне.

В “Прибавлении к Санкт-Петербургским ведомостям” за 24 августа 1759 года сообщалось, что поручик 1 мушкетерского полка Борис фон Пестель тяжело ранен в сражении при Франкфурте 1 августа 1759 года. Он не был чужд поэзии - письме к Павлу Ивановичу Иван Борисович приводит стихи Бориса Владимировича на немецком языке о его участии в войне. Всего у Бориса Владимировича было 10 детей - 5 сыновей и 5 дочерей. Дочери в 1820-х гг. жили в Москве. По крайней мере, один из его сыновей - Андрей Борисович - унаследовал военную стезю. Соратник Ермолова, он участвовал в боевых действиях на Кавказе, вышел в отставку в 1834 году в чине генерал-майора, имел награды. Другие два сына - Иван Борисович и Николай Борисович - избрали гражданскую службу, оба были московскими почт-директорами. Хотя между братьями и была ссора по поводу раздела отцовского имущества, они жили весьма сплоченно, поддерживали между собой дружеские связи.

Отец декабриста Иван Борисович Пестель (1765-1842) вступил в службу 16 лет, не получив, по-видимому, никакого образования, кроме домашнего. С 1789 г. он занимал должность московского почт-директора, с 1799 г - петербургский почт-директор, с 1806 г - генерал-губернатор Сибири, тайный советник, сенатор и член Государственного Совета, заседал в комитете по винным откупам, в Сибирском комитете. При Павле I он попал в опалу, однако, в первые годы царствования Александра I пользовался немалым расположением нового императора. Александр неоднократно удовлетворял прошения Ивана Борисовича об отсрочке долговых выплат; при назначении его генерал-губернатором Сибири ему была выдана беспроцентная ссуда, причем в случае его смерти в Сибири Александр I обещал обеспечить его семью. Однако, карьера его кончилась плохо.

В 1819 г. была создана Сенатская комиссия по расследованию его управления Сибирью, поручившая ревизию Сибирских губерний М.М. Сперанскому, в результате этой ревизии в 1821 г. Иван Борисович был отставлен от всех постов, среди современников получил широкую известность как “сибирский сатрап”. В общественном мнении он стал виновником злоупотреблений, взяточничества и казнокрадства, процветавших в Сибири в это время.

Вслед за современниками это повторяли и многие историки (например, Н.Я. Эйдельман). Вместе с тем исследователями высказывается мнение, что недостатки в управлении Сибирью были вызваны не столько злоупотреблениями и деспотизмом генерал-губернатора, сколько всегда существовавшей конфронтацией между местной верхушкой купечества и назначенными из Петербурга чиновниками, а также противоречиями между ведомственными органами управления, генерал-губернатором и выборными органами самоуправления, заложенными в “Учреждении губерний”, “Учреждении министерств” и инструкцией, данной Сибирскому генерал-губернатору Селифонтову в 1803 году.

После отставки Иван Борисович вместе с женой и дочерью вынужден был удалиться в разоренное войной смоленское имение жены с 40 тысячами рублей долга, который выплачивал до самой смерти. Конечно, переписка не дает нам возможности судить о том, каким администратором был Иван Борисович. С уверенностью можно сказать, что он “управлял Сибирью из Петербурга” не с самого начала своей деятельности в Сибири - письма сыновьям в Германию с апреля 1807 по июль 1809 г. посланы из Иркутска и Тобольска, в декабре 1807 г. едва оправившаяся от болезни Елизавета Ивановна тоже уехала к мужу в Сибирь.

В феврале 1806 г. Иван Борисович описывает сыновьям свое путешествие к китайской границе, рассказывает о Сибири и ее народах. Пожалуй, вслед за В. Вересаевым мы согласимся с тем, что сам Иван Борисович не был замешан в злоупотреблениях. Как переписка 1821-1825 г.г., так и более поздние имущественно-хозяйственные документы свидетельствуют о том, что иных источников дохода, кроме жалованья Ивана Борисовича и доходов от аренды, у семьи не было.

Расходы на воспитание сыновей и помощь им в первые годы их службы привели к тому, что лишившись в 1821 г. в связи с отставкой Ивана Борисовича 12 тысяч годового дохода, семья оказалась на грани нищеты. Им пришлось жить в старом доме, не имея средств на ремонт, ежегодно занимая зерно для посева, зачастую и для того, чтобы кормить крестьян до нового урожая - имение вместо дохода приносило одни убытки. К тому же, из переписки следует, что Иван Борисович внушал сыновьям почти религиозное благоговение перед долгом государственной службы, честность и скрупулезность в делах, поэтому маловероятно, чтобы он мог сознательно заниматься казнокрадством. К тому же, несмотря на недостаток образования, его нельзя назвать ни недалеким, ни закосневшим консерватором. В переписке он обнаруживает живой ум и здравый смысл.

Несмотря на восхищенное отношение к Аракчееву, с которым связано служебное возвышение Ивана Борисовича в 1810-е гг, и который оказал помощь семье в трагический момент розысков раненого при Бородине сына, в 1820 г. Иван Борисович пишет Павлу Ивановичу, что “граф Аракчеев, как и граф Витт, казались нам препятствием нашему образу мыслей”, а о любимом детище Аракчеева - военных поселениях - отзывался так: “Чем больше проявляется общественное мнение относительно этой области, тем более я радуюсь, что вы не имеете к этому никакого отношения”. Все это заставляет предположить, что облик Ивана Борисовича, сложившийся в литературе и общественном мнении, не может быть признан полностью соответствующим действительности.

В 1792 г. Иван Борисович женился на своей двоюродной сестре Елизавете Ивановне Крок (1766-1836) - сведения из письма Н.И.Бантыш-Каменского Куракину от 6 октября 1792 г. Судя по записям в метрических книгах, на троюродной сестре - статская советница Анна Крок была бабушкой Ивана Борисовича и женой Вольфганга Пестеля. Родители Елизаветы Ивановны - действительный статский советник Иван Иванович Крок и Анна Крок, урожденная баронесса Диц.

В 1793 г. у Ивана Борисовича и Елизаветы Ивановны родился первый ребенок - Павел Иванович (крещен как Пауль Бурхард), в 1794 г. - Борис Иванович ( Бурдхард), в 1795 - Владимир (Вольфганг), в 1801 г - Александр, в 1802 г - Константин ( умер в младенчестве), в 1810 г. уже в Петербурге - дочь Софья. Благодаря родственникам Елизаветы Ивановны семейный круг пополнился новыми людьми - ее братьями и сестрами Федором Ивановичем, Софьей Ивановной, по мужу Леонтьевой, и ее детьми, кузиной Елизаветы Ивановны Катериной Дмитриевной Власьевой, ее старшей дочерью Анной. Двое детей К.Д. Власьевой после смерти матери были взяты на воспитание Иваном Борисовичем и Елизаветой Ивановной.

Живя в Петербурге, как и в Москве, семья Пестелей поддерживала обширные знакомства среди петербургского и московского немецких землячеств. Весь этот круг в 1810-20 г.г. жил сплоченно, поддерживал эпистолярные связи и обменивался новостями. Центром его была Елизавета Ивановна Крок-Пестель, женщина, несомненно, выдающаяся, о которой следует сказать несколько слов. А.О. Круглый пишет о ней как о жертве своего деспота-мужа, что между родителями Павла Ивановича существовал конфликт. Однако, переписка являет нам совершенный и органичный семейный союз, в котором Елизавета Ивановна, женщина, наделенная сильной волей и характером, скорее наоборот была поддержкой и опорой мужу. Вопреки утверждениям некоторых исследователей (например, Л.А. Медведской) о том, что в семье Пестелей царил патриархальный, консервативный уклад, что их не коснулся дух времени, из переписки мы видим, что Елизавета Ивановна была женщиной блестяще образованной, одаренной многочисленными талантами.

В отличие от Ивана Борисовича, в переписке с сыном руководствовавшегося, в основном, здравым смыслом, Елизавета Ивановна на равных спорит с ним об исторических, философских, религиозных сочинениях европейских мыслителей, рассуждает о живописи и музыке, а также лично дает уроки своим детям и воспитанникам. Современники вспоминали о ней как о прекрасной музыкантше и художнице, кроме того, она следила за образованием и воспитанием сыновей, вела хозяйство и финансовые дела семьи, когда здоровье Ивана Борисовича пошатнулось, устраивала приемы и детские представления по праздникам. Иван Борисович обожал жену, в письмах он неоднократно повторял, что ей обязан своим счастьем, всегда отдавал должное ее уму, способностям, образованию. Но самое главное, что незаурядность ее личности оставляла во многих неизгладимый след.

Мать Елизаветы Ивановны, бабушка декабриста Анна Крок (урожденная баронесса Диц) также была яркой натурой. Женщина европейски образованная, в молодости слывшая вольтерьянкой, с 1807 года после отъезда Ивана Борисовича с женой в Сибирь она занималась воспитанием внуков - Бориса и Александра. В 1809 г. она уехала в Дрезден, где жила до конца жизни. Н. Греч называет ее писательницей, и действительно в ее письмах внукам, как и в письмах Елизаветы Ивановны, заметна печать литературного таланта, своеобразный ироничный стиль.

Так, 15 февраля 1809 г. она писала Павлу и Владимиру: “Проезжая через Варшаву, я не нашла, что этот город напоминает Москву, как вы говорите. Мне показалось, что ее вид представляет большее единство замысла, в то время как разнообразные фрагменты, составляющие Москву, позволяют воображению свободно плавать между представлениями о столице, о деревне и о дачной местности. Эта пестрота имеет свое очарование для любителя, но что до меня, то я во всем предпочитаю твердо знать, с чем имею дело”.

В письме от 24 июля 1805 г. мы находим гимн Петербургу: “Мой дорогой Петербург, кажется, потрудился на славу, чтобы принять вас, поскольку он подарил вам грандиозное и великолепное зрелище военного корабля, спущенного на воду. Я также льщу себя надеждой, что прекрасная Нева с кораблями, которое ее бороздят, и с очаровательными островами, которые ее украшают, чудные каналы со шлюпками, которые везут по ним музыку и радость, набережные, Биржа, эти улицы, столь огромные, столь широкие и столь прямые, не ускользнут от вашего внимания. Войдя в Летний сад, вы замрете от восхищения перед величественной красотой восхитительной решетки, которая закрывается и позволяет разглядеть сквозь нее сад...” Судя по переписке, “бабушка Крок”, как называл ее Иван Борисович, живя в Дрездене, была в центре художественной и литературной жизни города.

Связи семьи скорее были обусловлены служебными интересами Ивана Борисовича и включали верхушку московского и петербургского чиновничества (граф В. Кочубей, военный министр Горчаков, сенатор и гражданский губернатор Москвы М. Обрезков, граф А.А. Аракчеев, граф П.Х. Витгенштейн, почт-директоры разных городов и т.д.). В то же время, судя по переписке, семья Пестелей поддерживала дружеские связи с Е.Ф. Муравьевой, князьями Вяземскими, знакомство с Карамзиными, И.М. Муравьевым-Апостолом, отцом трех декабристов. После переезда в Смоленскую губернию, прежде всего благодаря Елизавете Ивановне, Пестели обзавелись знакомствами среди тамошних помещиков - своих соседей. Особенно близкими были связи с семьей Колечицких - жена уездного предводителя дворянства А.И. Колечицкая оставила в дневнике восторженные записи о Елизавете Ивановне, она переписывалась с Софьей Ивановной до 1860-х гг.

Сыновья Ивана Борисовича и Елизаветы Ивановны посвятили себя государственной службе. Судьба старшего сына, декабриста Павла Ивановича Пестеля, хорошо известна, и специально на ней останавливаться мы не будем. Второй сын, Борис Иванович, из-за какого-то увечья, повлекшего за собой ампутацию ноги, не мог избрать военной службы. В 1810 г. он вступил в службу в канцелярию отца, Сибирского генерал-губернатора, впоследствии служил в Министерстве финансов, с 1827 г. занимал должности вице-губернаторов в различных губерниях России, ни на одной из которых не задерживался более двух лет - возможно, из-за тяжелого характера, который отмечал еще отец. В 1825 г. он женился на Софье Ивановне Трубецкой, имел двух дочерей - Елизавету, в замужестве Квентицкую, и Екатерину, в замужестве Отт.

Владимир Иванович Пестель (1795-1865) как и старший брат, Павел Иванович, учился первоначально в Германии, потом в Пажеском корпусе, участник заграничных походов, в 1825 г. - полковник Кавалергардского полка, был членом Союза Спасения - первого тайного общества декабристов. 14 июля 1826 г. сразу после казни брата был назначен флигель-адъютантом, с 1845 года занимал должность Таврического генерал-губернатора, в 1854 г. уволен от должности, по версии Панчулидзева, за поспешную эвакуацию Симферополя во время наступления англичан во время Крымской войны, в 1855 г. был восстановлен на гражданской службе и назначен сенатором, умер в Москве. По воспоминаниям современников, имел привлекательную внешность, любил балы, был горячим поклонником женского пола. Возможно, поэтому его семейная жизнь не сложилась.

В 1822 г. он женился по страстной любви на Амалии Петровне Храповицкой, но брак в конце концов закончился полным разладом супругов, 20 лет живших отдельно. В.И. Семевский называл его “ничтожным братом великого человека”, однако, немногие сохранившиеся письма свидетельствуют, что он обладал живым умом и остроумным, изящным стилем. Его сослуживец И.А. Шмаков, оставивший воспоминания о Владимире Ивановиче, и Иван Борисович Пестель совпадают в оценках - он умел ладить с людьми, быть “тонким политиком”, что заменяло ему служебное рвение, следил за литературой, много читал, правда в основном французские романы.

Третий сын, Александр Иванович, получил домашнее образование, с 1818 г. вступил в военную службу, в 1830 г. участвовал в военных действиях на Кавказе, в 1838 г. вышел в отставку в чине подполковника, жил в Москве, был женат на дочери графа Гудовича, Прасковье Кирилловне, имел дочь Елизавету, в замужестве Свечину.

О судьбе дочери, Софьи Ивановны Пестель, нам известно мало. Судя по переписке и дневниковым записям А. И. Колечицкой, она унаследовала многие таланты своей матери, с ранних лет с удовольствием давала уроки воспитанникам семьи, стремилась облегчить ее заботы. Она питала горячую привязанность к старшему брату, Павлу Ивановичу, и он в свою очередь, несмотря на 17-летнюю разницу в возрасте, всегда интересовался ее воспитанием и занятиями. После смерти родителей на Софью Ивановну лег тяжкий груз хозяйственных забот.

Несмотря на то, что Иван Борисович до своей смерти успел-таки заплатить последний долг, вскоре она была вынуждена заложить имение. На протяжении всей жизни она едва сводила концы с концами и была вынуждена неоднократно обращаться к властям с просьбами о материальном вспомоществовании. Замуж она так и не вышла - то ли от крайней бедности, то ли от печати неблагонадежности, легшей на семью после казни брата. По-видимому, Софья Ивановна была хранительницей семейного архива - именно она в 1875 году передала в редакцию журнала “Русский архив” два письма Павел Ивановича Пестеля, записи о сыне Ивана Борисовича и некоторые другие материалы о семье.

Но история семьи Пестелей, особенно рассмотренная по материалам переписки, вызывает интерес не только личными и служебными связями ее членов. Анализируя постепенно вызревающий внутри этой родственной и духовной общности конфликт, мы неизбежно ставим вопрос, насколько он был связан с кризисом системы воспитания, с другой стороны, насколько он отражает исторический процесс смены ценностей и ориентаций, связанный с процессом смены эпох в первой половине 19 века. Не претендуя на исчерпывающее разрешение этого вопроса, выскажем лишь некоторые соображения по этому поводу. Из переписки очевидно, что старшее поколение семьи воспринимало воспитание детей как священный долг в прямом смысле этого слова.

С самых первых и до последних писем Иван Борисович и Елизавета Ивановна постоянно и активно постулируют свои жизненные идеалы и ценности. У Елизаветы Ивановны это религиозные постулаты, особенно нравственная сторона религии, у Ивана Борисовича религиозные моменты сочетаются с государственно-патриотической стороной, воспитанием осознания долга перед государством - единственно возможный образец достойной жизни представляется в этой системе как, пользуясь его выражением, “полезная служба отчеству и государю”.

Конечно, долг службы государю был важным компонентом распространенного с петровских времен кодекса дворянской чести, но в воззрениях Ивана Борисовича значение государственной службы воспринимается почти в религиозном смысле как долг христианский и нравственный. Так в письме от 30 ноября 1820 г. он пишет сыну: “Надеюсь, вы не одобрите по зрелом размышлении поступка Клейна, который оставляет службу в том возрасте, когда можно сделать еще столько на благо отечества”.

Эта система взглядов довольно стабильна - исполняя, насколько позволяют силы, долг государевой службы, человек исполняет тем самым долг христианина, а посему должен во всем полагаться на провидение, которое должно его поддерживать, по выражению Ивана Борисовича, “и морально, и физически”. “Проведение заботится обо всем, ... и за 33 года моей службы, столь мучительной во всех отношениях, я всегда одерживал победу над моими врагами, ... поскольку всегда действовал как человек чести и истинный христианин,” - опрометчиво пишет Иван Борисович в декабре 1813 г., не зная об ожидающих его потрясениях.

Интересно, что постулирование долга службы сочетается у Ивана Борисовича с настойчивым воспитанием в сыновьях долга перед Россией. В патриотическом подъеме 1812 г. Иван Борисович неоднократно повторяет: “Почетно быть русским, и я наслаждаюсь этим счастьем от всей полноты моей души”, как заслугу он преподносит то, что их дед родился в России, а сам Иван Борисович никогда даже не выезжал за ее пределы. Вместе с тем, трое старших сыновей получили начальное образование в Германии, все в семье прекрасно владели немецким языком, использовали его в письмах для выражения особенно интимных чувств или для рассуждений на религиозные темы.

В письмах Ивана Борисовича постоянно присутствует мотив терпимости и смирения. “Тогда вещи будут приниматься такими, как они есть, не будет более самолюбивого желания изменить людей и все мироздание, поскольку оно не таково, каким бы его хотел найти наш разум” (30 октября 1820 г.). Несколько другие мотивы мы находим в письмах бабушки: “Моя жизнь печальна по тысяче причин - но не стоит труда на это жаловаться. Она не будет длиться долго. А к чему мне счастье? К тому лишь, чтобы сожалеть о нем, умирая. Теперь время, которое летит стрелой, годы, которые накапливаются, весьма далеки от того, чтобы внушать мне ужас, и являются для меня лишь средством достичь желанного конца. Пусть же он приблизится! Но пока я живу, я не перестану живо интересоваться всем, что вас касается".

Несомненно одно - Иван Борисович и Елизавета Ивановна тщательнейшим образом следили за духовным развитием своих детей, буквально в каждом письме находили способ корректно и вместе с тем решительно выразить им поддержку, направить их решения, разрешить сомнения в критические минуты. Их нельзя упрекнуть ни в недостатке внимания к детям, ни в недостатке такта или консерватизме, ограниченности. Вместе с тем приходится признать, что, несмотря на все старания и одаренность Елизаветы Ивановны, родители в определенной степени потерпели поражение в воспитании сыновей - по крайней мере трое из них построили свою жизнь в прямой противоположности с идеалами родителей. В литературе почти общим местом стало утверждение о противоречии между революционером-сыном и ретроградом-отцом (уже упоминавшаяся книга Н.Я. Эйдельмана “Апостол Сергей”: “Ивану Борисовичу, в прошлом одному из худших Сибирских губернаторов, нелегко понять сына.”). Но переписка убеждает нас в обратном.

После войны стал намечаться всевозрастающий разлад между родителями и младшими сыновьями - Владимиром и Борисом. С первых лет вступления в службу сыновья демонстрировали полное пренебрежение к своим обязанностям, увлечение светскими удовольствиями, порой сомнительными развлечениями, игрой и т.д. В письмах к Павлу Ивановичу родители постоянно жалуются на то, что младшие сыновья глухи к их увещеваниям, не отвечают на письма, не выполняют их поручений, проматывают деньги и все больше удаляются от них. Что касается самого Павла Ивановича, то он, напротив, в течение всей жизни сохранил очень близкую духовную связь с родителями, доверял им многие свои мысли, делился сомнениями, подробностями личной жизни.

Как ни странно, именно старший сын наиболее последовательно воспринял наставления отца о гражданском долге как назначении жизни, старался быть ревностным к делам службы, безупречным в моральном отношении. Его участие и руководство тайным обществом мы можем рассматривать как попытку привести в соответствие со своей совестью внушенные с детства идеалы, изменить существующий порядок вещей таким образом, чтобы служба отечеству могла быть истинным призванием человека. Эту мысль сам Иван Борисович с детства внушал сыновьям. Так, в письме от 27 марта 1804 г. из Казани, описывая бедственное положение народов Поволжья, он восклицает: “Нет счастья, равного тому, которое сравнится с освобождением угнетенного. Вот, милые друзья, единственная и величайшая радость, которую нам дает положение просвещенного человека, а именно сделать больше людей счастливыми...”

Павлу Ивановичу, видимо, не удалось полностью скрыть от родителей, по крайней мере, от матери, принадлежность к тайному обществу. Так, в письме от 31 марта 1825 г. Елизавета Ивановна пишет сыну: “Как я была бы огорчена, если бы мне пришлось предполагать, что кто-либо из моих сыновей мог бы быть в числе так называемых либералов, которые вообще и особенно у нас являются синонимом подстрекателей. Если среди этих юных реформаторов всего мира есть один, который бы имел добропорядочность и не имел бы своим двигателем честолюбие, конечно, он там не оставался бы долго, и размышление, так же как и религия, сказали бы ему, что он вовсе не призван изменять лицо государства, и что это свыше границ его познания, предвидящего ужасные последствия, которые может иметь минута экзальтации, что он имеет достаточно средств делать добро в кругу деятельности, в который его поставило провидение".

В последние годы жизни старшего сына родители, словно спохватившись, усиленно пытаются внушить ему мысль о том, что, служа отечеству, мы не призваны изменять миропорядок. Письма этих лет наполнены довольно резкими спорами на религиозные темы, характерными историческими аналогиями. В письме от 3 декабря 1824 г., рассуждая о сущности истории и о тщетности усилий всех реформаторов изменить что-либо, Елизавета Ивановна говорит: “Это выше человеческих сил, это предприятие, замысел которого противен всем истинно религиозным заповедям и чувствам, ибо человек истинно религиозный стремится к тому, чтобы делать добро постольку, поскольку ему это возможно, а не к тому, чтобы все разрушить и предать огню.... Можно ли удивляться гневу небес, перебирая в памяти жестокости всех времен. Поэтому я не люблю ни историю, ни трагедии. Нам достаточно своих!”

Однако, было уже поздно. Ответ на эти слова был дан сыном в его последнем письме родителям из Петропавловской крепости от 1 мая 1826 г.: “Я должен был раньше понимать, что необходимо полагаться на Провидение, а не пытаться принять участие в том, что не является прямой нашей обязанностью в положении, в которое Бог нас поставил, и не стремиться выйти из своего круга. Я чувствовал это уже в 1825 году, но было слишком поздно!”

Другой вариант жизненного пути избрали младшие сыновья. Противопоставление старшего сына Борису и Владимиру не способствовало сближению членов семьи, между Павлом Ивановичем, которого постоянно приводили в пример как идеал, и его братьями невольно росло раздражение и непонимание, а апелляции родителей к старшему сыну с просьбой повлиять и урезонить их только подливали масла в огонь. Сохранилось письма Владимира Ивановича от 16 мая 1818 г., написанное, по-видимому, после ссоры с родителями и исполненное сарказма. Он пишет после отъезда брата: “Мне было мучительно видеть, что наши дорогие родители и в особенности наш нежный отец не имеют, так сказать, более сыновей. Тот, кто действительно мог носить это имя, так неукоснительно исполнял свой долг, не был более здесь, а другие не могли их в этом утешить...” - и еще три страницы в том же смысле.

Вместе с тем, по косвенным свидетельствам мы можем судить, что после гибели старшего сына разобщенность в семье возросла еще более. Сыновья не приезжали в родительское имение даже в отпуск. В 1839 г, когда канцелярия Смоленского гражданского губернатора обратилась к Ивану Борисовичу с предложением о наследовании после старшего сына пожалованных ему 3 тысяч десятин земли, он отозвался, что предоставляет “дальнейшее по сему предмету распоряжение своим детям”, отказавшись от всех прав наследования, несмотря на бедственное материальное положение.

Причина этой драматической развязки, на наш взгляд, не может быть заложена в консерватизме или ограниченности родителей или, наоборот, в особой порочности детей. Ситуация, складывавшаяся во многих семьях, близких с Пестелями (например, Муравьевых) - это конфликт между людьми, искренне любившими друг друга и желавшими взаимопонимания, но обреченными на непонимание. Перед поколением “детей” новая эпоха поставила достаточно жестокий выбор. Но ни один из вариантов этого выбора - ни путь коренного “переустройства миропорядка”, ни путь отторжения от государства, погружения в частную жизнь и восприятия службы лишь как инструмента карьеры и средства получения дохода - не согласовался с идеалами старшего поколения. Отсюда - неизбежный конфликт, во многом обусловленный эпохой.

Таким образом, можно констатировать, что изучение истории семьи Пестелей и сложившегося вокруг них круга позволяет сделать выводы о связях выходцев из Германии, ассимиляции их в российском обществе, их роли в политической и культурной истории России. Важное значение для этого имеет изучение и полная научная публикация такого ценного источника, как семейная переписка, исследование которой позволяет проследить степень интегрированности немецкого этноса в общественную жизнь, степени связи взглядов, идеалов, представлений людей этого круга с общественным мнением, социальными и политическими процессами эпохи в целом.

8

Письма П.И. Пестеля генерал-лейтенанту А.Я. Рудзевичу. 1819-1820 гг.

№ 1

Тульчин, 30 сентября 1819 г.

Милостивой Государь Александр Яковлевич!

Наконец приехали мы обратно в Тулчин с Господином Главнокомандующим1, и со дня возвращения нашего начались дожди. Наступила глубокая осенняя погода, а хорошая стояла, кажется, единственно для нашего путешествия. Не менее того готовится наша графиня2 в дорогу и располагает путь свой начать 8 октября со всеми своими детьми малыми и большими3. Медали, которые ваше Превосходительство ей дали, составляют теперь главнейшее ее удовольствие, и она вам за них чрезвычайно благодарна, что и поручила Хандакову4 вам сказать. В Одессе знатоки ей открыли всю цену сих медалей, и в ее коллекции занимают оне из первых мест.

Как скоро уедет графиня, отправится граф в свою Каменку5 и будет там деревья сажать и новым своим хозяйством заниматься. В Тулчин будет он тогда на день или на два приезжать и таким образом время препровождать до второй половины Ноября месяца. Тогда хочет он ехать в Петербург, на что уже и получено соизволение Государя Императора6. По-видимому, хотят его там принять со всеми почестями, как принимали покойного фелдмаршала7 и в последнее время Сакена8. Сие заключаю я из того, что спрашивают, когда и с кем он будет, дабы, как пишут, приуготовить Квартиру и прием. – Дмитрия Львовича Игнатьева9 нашли мы еще в Тулчине, и он третьего дня только отправился, поручив мне засвидетельствовать вашему Превосходительству совершенное его почтение и совершенную к вам преданность.

Драгунскими полками был Главнокомандующий очень доволен, и мнение его об них, сколько я знаю, совершенно с вашим согласно. Лутчие Лошади в Петербурском полку, лутчая Амуниция в Смоленском, а учением отличился Харьковской; в каковом отношении оказался Петербурской отставшим от протчих, даже от Смоленского. Курляндской займет, кажется, второе место, а Харьковской Первое. – 32 Егерской полк представился весьма неудачно на смотру Начальника Главного штаба10, которой нашел, что не только учением полк отстал, но и одеждою и Амунициею. Напротив того 37 полк полковника Майорова11 найден им хотя не в отличном *, однакоже несравненно в лутчем состоянии, нежели он ожидал по описанию Генерала Карнилова12.

По доносу Гильковича13 начали мы кое-что открывать. Бывший фактор графа Беннингсона14 испугался, проговорился и объявил, что некоторую сумму сам лично ему вручил в виде займа от Черкесса; но по Галперсонову делу15 нет еще ничего такового. – Следствие, произведенное по случаю побегов из полка Избаши16, открыло большие злоупотребления и может иметь дурные последствия как для него, так особенно для Командира 2-го баталиона. Между протчим не получали никогда провиянт ни солдаты, ни жители, но зато в излишестве жесточайшие побои, особенно от сего баталионного Командира.

Ваше превосходительство верно знаете, что Графиня Потоцкая, приехавши в Тулчин, остановилась на Квартире Главнокомандующего, потому что Мечислав не пустил ее в дом17. После того увеличилась распря семейственная неимоверным образом. Князь Мещерской18 вздумал их мирить, но в своем предприятии не успел; после чего поехала Графиня Потоцкая в Варшаву. Несколько дней спустя ее отъезда отправился Мечислав также в Варшаву с намерением кончить дело дружелюбным образом, для каковой цели и взял от Князя Мещерского рекомендательное письмо к своей Матери. Странное положение! в котором сын берет от чужого и постороннего человека рекомендательное письмо к матери! – С истинным и весьма большим удовольствием вспоминаем мы все то время, которое с вами в Крыму провели. Графиня, между протчим, говорит, что симферопольской бал есть самой приятнейший, на котором она была с того времяни, как оставила Митаву19. С нетерпением ожидаем мы известия о здоровье Марфы Астафьевне20, которой прошу покорнейше вашего Превосходительства засвидетельствовать усерднейшее и глубокое мое почтение.

Известив вас обо всем нашем тулчинском быту, кончаю я письмо мое убедительнейшею просьбою, дабы ваше Превосходительство были столь милостивы и сохранили мне ваше благорасположение, коим я много горжусь и коего продолжение для меня бесценно. С совершенным почтением и неограниченною преданностию имею честь быть

Вашего Превосходительства Покорнейший слуга

Павел Пестель21

----------

*Далее зачеркнуто «но».

ГА РФ. Ф. 1463. Оп. 1. Д. 604. Л. 1–2об. Автограф.

9

№ 2

Тульчин, 1 ноября 1819 г.

Милостивой Государь Александр Яковлевич!

Почтеннейшее письмо вашего Превосходительства имел я честь и душевное удовольствие получить и прошу позволения принести вам уверение совершенной моей благодарности за то милостивое ваше ко мне расположение, которое я из сего письма вижу и столь много ценить умею. Осетр, которой вы для Господина Главнокомандующего прислали, препровожден к нему в целости, и он приказал мне чувствительно вашего Превосходительство за оной благодарить. Быв у Графа в Каменке, сказал я ему также все, что вы мне поручали для него на щет присылки его деревьев. Он остается в своей деревне до 7-го или 8-го числа сего месяца и не прежде отъедит в С.Петербург, как по возвращении Начальника Главного Штаба из Бесарабии, которое вероятно к 12-му или 13-му числу нынешнего же месяца последует. Чума не перестает в Бессарабии22, и, кроме трех давно уже зараженных и одного сумнительного селения, открылась чума даже в местечке Атаки23, где несколько человек померло и по последним известиям 11 еще больных и, следовательно, умереть долженствующих. Коль скоро настанет совершенная Зима и река Прут замерзнет, тогда увеличится опасность удобностью переходить из Молдавии в Бессарабию24; для чего и хотят, кажется, принять деятельнейшие меры, дабы сделать сии переходы невозможными, но в чем сии меры состоять будут, не знаю и потому сказать не могу.

Здесь получена бумага от военного Министра25 касательно дела Перетца26 и к вашему Превосходительству, вероятно, уже препровождена. Сколь я не желал ее здесь прочитать, но никак не мог успеть в том, чтобы ее видеть, почему и буду я иметь смелость просить прямо вас сделать милость и уведомить меня, в чем дело состоит. Ваше Превосходительство, без сумнения, извините сие мое любопытство, зная, что единственная оному причина есть неограниченная моя к вам преданность и то чувство, которое заставляет меня столь близко к сердцу принимать все до вас касающееся.

Маленькой Комарик27 столь обрадован был известием, что ваше Превосходительством не изволили его забыть, что не находит слов изъяснить свою вам благодарность. Он честнейший малой и в полнейшей мере заслуживает название благородного человека.

Ее Превосходительству Марфе Астафьевне свидетельствуя совершенное мое почтение, прошу и вашего Превосходительства принять уверение в оном, равно как и в той истинной преданности, с коею за честь себе поставляю быть

Вашего Превосходительства Покорнейший Слуга

Павел Пестель

P.S.

Я получил письмо от Краснокуцкого28, в котором он мне пишет, что дела его семейства требуют его присутствия в С.Петербурге, но что ежели он не успеет достать себе приличное место в Столице, тогда всячески будет стараться продолжать свою службу под начальством вашего Превосходительства. Пишет он мне также, что и полковник Анненков29 желает быть у вас в Корпусе. Итак, вот новые доказательства тому, что стоит раз только иметь щастие узнать вашего Превосходительства, дабы не желать более иметь другого Начальника.

[Подпись*]30

----------

*Подпись под постскриптумом представляет собой не фамилию, а росчерк.

ГА РФ. Ф. 1463. Оп. 1. Д. 604. Л. 3–4об. Автограф.

10

№ 3

С. Петербург, 15 декабря 1819 г.

Милостивой Государь Александр Яковлевич!*

Позвольте, ваше Превосходительство, поздравить вас с наступающим новым годом и от всего сердца пожелать вам и всему почтенному вашему семейству нового щастия, дабы будущий 1820-й Год во многих или некоторых отношениях не был похож на проходящий 1819-й Год 31. Желая вам здоровья, желаю и причин для веселого и довольного расположения духа. Помня то Милостивое участие, которое ваше Превосходительство во мне принимали, скажу вам, что Государь Император мне чин Полковника отказал совершенно; что и принудило меня выйти в Армейской полк, дабы по другой дороге щастие попробовать32. Я давно уже к тому привык, что оно тылом ко мне стоит, и заслуживаю ли я сие худое от него расположение, особенно по делам нынешнего Году33, ваше Превосходительство сами лутче всякого знать изволите. Стаалю велено состоять по Кавалерии, а Юшневской 34 назначается на его место. Следственное дело по его письму35 было, кажется, весьма ясно, и производством оного можно было быть довольным. Сколько я знаю, не опровергал никто заключения, в оном изложенные, и удивлялись все сему его поступку, не только не одобряя оного, но даже не имея ни малейшей веры ко многим доводам.

Графу Витту36 дана Владимирская звезда 2-й степени, а Коновницыну37 и Гурьеву38 Графское Достоинство. Из нашей Армии произведены в Генерал Майоры Полковники Вейдемейер39 и Вахтен40. Розен41 произведен также. Впротчем, не было ничего 12 числа, кроме еще нескольких Генералов. В конце февраля месяца располагает Господин Главнокомандующий выехать из Петербурга и прибыть в Тульчин чрез Москву и Курск. Графиня прибудет позже. Холод здесь ужасной. Сего дня, например, имеем мы 30 градусов и притом весьма сильный ветер. Нынешняя зима, видно, непременно хочет наверстать прошлогоднешную42. Ежели бы ваше Превосходительство были столь милостивы и несколько Строк ко мне написали, то я принял бы с особенною радостью и благодарностью сей Знак вашего ко мне доброго расположения, коего покорнейше прошу меня не лишать. Принося ее Превосходительству Марфе Астафьевне уверение моего душевного высокопочитания, честь имею быть с неограниченною преданностию

Вашего Превосходительства Покорнейший Слуга

Павел Пестель43

----------

*Вверху листа помета почерком А.Я. Рудзевича (?): «Полу. 20-го генваря. Отв. 25…»

ГА РФ. Ф. 1463. Оп. 1. Д. 604. Л. 5–6. Автограф.


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Кованные из чистой стали» » Пестель Павел Иванович.