© НИКИТА КИРСАНОВ

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Прекрасен наш союз...» » Ростовцев Яков Иванович.


Ростовцев Яков Иванович.

Сообщений 1 страница 10 из 34

1

ЯКОВ ИВАНОВИЧ РОСТОВЦЕВ 4-й

(28.12.1803 - 6.02.1860).

Подпоручик л.-гв. Егерского полка.

Родился в С.-Петербурге. Крещён 30.12.1803 в соборе Рождества Пресвятой Богородицы.

Отец - директор училищ С.-Петербургской губернии, действительный статский советник Иван Иванович Ростовцев (9.09.1764 - 31.08.1807, СПб., Лазаревское кладбище Александро-Невской лавры), мать - Александра Ивановна Кусова (24.02.1778 - 4.02.1843, СПб., Лазаревское кладбище Александро-Невской лавры).

Из камер-пажей прапорщиком в л.-гв. Егерский полк - 31.03.1822, подпоручик, исправляющий должность старшего адъютанта гвардейской пехоты (1825). Писал стихи, переводил драмы и печатался в журналах.

Член Северного общества (1825), в письме Николаю I от 12.12.1825 донёс о готовившемся восстании.

Поручик - 18.12.1825, назначен адъютантом к вел. кн. Михаилу Павловичу - 1.01.1828, дежурный штаб-офицер по управлению главного начальника военно-учебных заведений - 23.12.1831, полковник - 8.11.1833, начальник штаба военно-учебных заведений - 7.04.1835, генерал-майор - 16.04.1841, генерал-адъютант - 1.01.1849, генерал-лейтенант - 6.12.1850, член Государственного совета - 27.03.1855, член Секретного, а потом и Главного комитета по крестьянскому делу - 3.01.1857, председатель Комитета - 2.05.1858, генерал от инфантерии - 3.09.1859.

Умер в Петербурге, похоронен в Фёдоровской церкви Александро-Невской лавры.

Жена (с 27.10.1829) - Вера Николаевна Эмина (21.05.1807 - 2.02.1888, СПб., Фёдоровская церковь Александро-Невской лавры).

Дети:

Николай (28.01.1831 - 23.07.1897, Самарканд, православное кладбище), генерал-лейтенант, губернатор Самаркандской области; женат на Марии Васильевне Бриджман (р. 15.03.1838), художнице;

Михаил (4.11.1832 - 11.05.1870, Ташкент), полковник Кирасирского полка, флигель-адъютант военного министра, земский деятель;

Александра (7.12.1833 - 1.03.1836, СПб., Смоленское православное кладбище);

Вера (31.07.1835 - 28.05.1837, СПб., Смоленское православное кладбище);

Александра (1.10.1836 - 5.03.1855, СПб., Смоленское православное кладбище);

Илья (25.05.1839 - 21.01.1844, СПб., Смоленское православное кладбище).

Вдова и дети возведены за заслуги Я.И. Ростовцева в графское достоинство - 23.04.1861.

Братья и сёстры:

Иван (21.10.1786 - 24.04.1814, СПб., Лазаревское кладбище Александро-Невской лавры), коллежский асессор;

Екатерина (1788 - 17.07.1819), замужем за Яковом Васильевичем Тулиновым (1785 - 1842), отставным майором, фабрикантом;

Илья (15.04.1797 (крещён 23.04) - 11.08.1828, крепость Кюстенджи, похоронен на Лазаревском кладбище Александро-Невской лавры в СПб.), полковник л.-гв. Егерского полка; с 19.08.1825 женат на Александре Михайловне Цветковой (1.04.1807 - 14.04.1829, СПб., Лазаревское кладбище Александро-Невской лавры);

Василий (18.06.1798 - 24.06.1858, СПб., Тихвинское кладбище Александро-Невской лавры), действительный статский советник; женат на Екатерине Егоровне Пшеницыной (24.11.1815 – 5.11.1840, СПб., Тихвинское кладбище Александро-Невской лавры);

Пелагея (5.07.1799 – 17.12.1868, СПб., Лазаревское кладбище Александро-Невской лавры), с 1820 замужем за Александром Петровичем Сапожниковым (16.11.1788 – 24.03.1827, СПб., Волковское единоверческое кладбище);

Александр (27.08.1800 - 18.05.1867, СПб., Благовещенская церковь Александро-Невской лавры), тайный советник; с 11.11.1834 женат на Александре Александровне Ольхиной (26.10.1815 – 14.10.1880, СПб., Благовещенская церковь Александро-Невской лавры).



ГАРФ, ф. 48, оп.1, д. 3; ВД. I, по указателю.

2

П.В. Ильин 

Между заговором и престолом: Я.И. Ростовцев в событиях междуцарствия 1825 года.

Предисловие

Предлагаемое исследование посвящено лишь одному событию отечественной истории, произошедшему в дни «междуцарствия» - политического кризиса 1825 г., возникшего при воцарении на престоле императора Николая I. Вечером 12 декабря 1825 г. в Зимний дворец явился старший адъютант Штаба гвардейской пехоты подпоручик лейб-гвардии Егерского полка Яков Иванович Ростовцев. Эпизод, который стал предметом исследования, на первый взгляд малозначителен, особенно на фоне открытого выступления декабристов 14 декабря 1825 г. и скрытого от нас, но судьбоносного для разрешения кризиса противоборства внутри императорской фамилии. Но это лишь первое, поверхностное впечатление. В самом появлении гвардейского офицера в Зимнем дворце, в письме, с которым он обратился к Николаю, в содержании состоявшегося разговора между великим князем и Ростовцевым нашли отражение многие характерные черты, свойственные российской истории, в особенности ее кризисным периодам.

Ноябрь–декабрь 1825 г. - смутный кризис безвластия, время, когда в России фактически «никто не правил», когда в обществе разлились страхи и опасения, в значительной мере отражавшие подстерегавшую угрозу междоусобия и распада государственности. В череде наполненных слухами напряженных дней, в условиях борьбы вокруг престолонаследия внутри царской семьи и вокруг нее, становления военного заговора декабристов-«конституционалистов», вдруг происходит примечательное событие - к претенденту на престол является офицер гвардии и «откровенно» разговаривает с ним, сообщая об угрозе мятежей, междоусобиц и распада страны. Казалось бы, перед нами пример образцового поведения «верного слуги» престола, желающего предотвратить нависшую над великим князем угрозу, но в разговоре с претендентом офицер призывает его отказаться от решения стать императором. Кризис 1825 г. не ограничивался вопросом о престолонаследии. Он выявил принципиальное столкновение русского общества и власти, столкновение различных подходов к выбору будущего страны.

Это был конфликт новых представлений о необходимости открытых взаимоотношений общества и власти, участия общественных сил в выработке правительственной политики - представлений, которые успели сформироваться к тому времени в значительной части русского образованного слоя, а также и внутри государственной власти - с традицией произвольного самодержавного правления. Главная коллизия заключалась в ответе на вопрос: будет ли решение принципиальных вопросов, от которых зависело будущее страны, не исключая основ функционирования власти, опираться на голос общественного мнения или только на традиционное право абсолютного монарха - решать все по своей воле? В обществе зрели силы, способные на открытое выступление против авторитарной властной системы и кулуарного, закрытого от общества способа принятия общегосударственных решений.

Появление в Зимнем дворце гвардейского офицера с призывом снять проблему престолонаследия на основе консенсуса между главными претендентами на престол (Константином и Николаем) видится в этом контексте весьма красноречивым. Политический кризис 1825 г. - это еще и столкновение той части русского общества, что желала качественных социальных и политических перемен (преобразование государственного устройства, введение конституционных узаконений и народного представительства), молодого поколения европейски ориентированных «либералистов» и консервативно-охранительного сознания. К 1825 г. конфликт зашел весьма далеко, принял вид политического заговора против существующего государственного устройства, облекся в удобную форму нового гвардейского заговора в пользу одного из претендентов на престол. Визит в императорскую резиденцию гвардейского офицера с тщательно аргументированным призывом не вступать на трон, с угрозами масштабного «междоусобия» в случае прихода к власти «нежелательного (непопулярного среди «либералистов») кандидата», органично «укладывается» и в этот дискурс.

Диалог между представителем самодержавной власти и посланником российского общества, требующего учета своих интересов, встреча борющегося за трон претендента на престол и гражданина-патриота, столкновение противоборствующих политических лагерей - консервативно-охранительного и либерально-реформаторского, встреча возможного посланца заговорщиков и вероятного узурпатора трона, соприкосновение двух различных этических систем, официозно-государственной и корпоративной дворянской - все это сходится в одну точку в одном, казалось бы, малозначащем историческом эпизоде. Особый интерес представляет исторический след, который оставил «странный поступок» Ростовцева. В чем заключается этот интерес? Эпизод с Ростовцевым - образцовый случай, когда освещение исторического факта в научной традиции, отражение его в исторической памяти общества наглядно демонстрируют механизм существования исторической мифологии, когда отчетливо проступает стереотипность утвердившихся представлений.

На примере случая с Ростовцевым видно, как мифологичность и инерционность мышления охватывает профессиональных исследователей, обязанных по своему призванию, казалось бы, «докопаться» до подлинного смысла исторических событий и явлений. В действительности происходит нечто иное. Однажды высказанное мнение, интерпретация, сформировавшаяся под воздействием сиюминутных политических причин, переносятся из одной книги в другую, некритически воспроизводятся одним автором за другим. И только появление критически мыслящих исследователей, умеющих непредвзято и вдумчиво подойти к первоисточнику, задать ему ранее не формулируемые вопросы, меняет ситуацию и приближает нас к исторической истине, более глубокому пониманию исторического факта. Мифы и стереотипы имеют свойство рано или поздно отмирать, под напором накопленной и критически выверенной, переосмысленной информации о событиях и обстоятельствах, имевших место в действительности. Отброшенные в сторону пытливым человеческим умом, стремящимся проникнуть в исторические реалии, узнать, «как все было на самом деле», мифы остаются памятником человеческого заблуждения, свидетельством тому, как мыслили и что считали для себя важным предыдущие поколения.

В случае с «поступком» Ростовцева можно лишь радоваться тому, что стереотипные представления о «демарше» 12 декабря как, по мнению одних, предательском доносе на декабристов, по мнению других - «благородном поступке» исполнившего свой долг «верноподданного», всей душой преданного власти - уходят в прошлое. Не случайно  этот процесс начался в то время, когда назрела потребность в критике и преодолении «единственно верной» официальной концепции советского декабристоведения, а приобрел особый импульс в новую эпоху, когда отечественные историки получили возможность изучать прошлое страны, не оглядываясь на предписания идеологического характера. Что же произошло вечером 12 декабря в Зимнем дворце, почему к будущему императору явился один из «верноподданных», какие он ставил перед собой цели и чего добивался? На эти вопросы в аналитической и, по возможности, удобной для читателя форме, подробно и обстоятельно, отвечает предлагаемое исследование.

Первый раздел посвящен обзору имеющихся в научной литературе точек зрения на «демарш» Ростовцева, цель и задачи этой акции, ее последствия и значение в истории междуцарствия. Особое место отведено коренному перевороту в понимании этого события, совершившемуся в историографии в 1980–1990-е гг. Здесь же формулируется проблема исследования.

Второй раздел отведен принципиальному вопросу, связанному с «демаршем» 12 декабря - подлинной степени участия Ростовцева в тайном обществе и заговоре декабристов. Автор собрал воедино и проанализировал свидетельства исторических источников о принадлежности Ростовцева к декабристской конспирации, участии в заговоре, степени осведомленности о планах заговорщиков. Рассмотрены литературные произведения Ростовцева с точки зрения отразившейся в них идеологической направленности, особенностей мировоззрения автора.

Третий раздел содержит критику важнейших первоисточников, которыми располагает исследователь вопроса - документов, оставленных Я.И. Ростовцевым (письмо Николаю, запись разговора с великим князем, «записки», письмо Е.П. Оболенскому 1858 г.). С помощью источниковедческого анализа, текстологических приемов изучения и сопоставления редакций документов, критического прочтения их содержания устанавливается критически выверенный смысл каждого из проанализированных источников; показаны условия и причины его появления. На этой основе автор обращается к рассмотрению важнейших элементов официальной правительственной версии «демарша» 12 декабря и версии, принадлежащей самому Ростовцеву, выявляются их общие черты и отличия, а также основания, позволяющие говорить о фальсификации исторических реалий создателями обеих версий. Здесь же говорится о том, почему родилась версия о «благородном друге» заговорщиков, стремившемся предотвратить открытое выступление и спасти своих друзей от репрессий.

В четвертом разделе вниманию читателя предложены подлинные причины акции Ростовцева, какими они предстают из проведенного анализа первоисточников. Реконструируются задачи, которые ставил перед собой Ростовцев, совершая свой «поступок». Выводы и оценки, касающиеся мотивов Ростовцева, формулируются строго на документальной основе, как результат сопоставления и критического анализа содержания имеющихся источников. В данном разделе автор рассматривает документы, оставленные другими участниками событий - Николаем I и его окружением, участниками декабристского заговора, осведомленными современниками событий (прежде всего, друзьями и знакомыми Ростовцева, с которыми он делился той или иной информацией, касающейся изучаемых событий).

Интерпретация этих источников произведена с помощью тех же критических приемов, что использовались при исследовании источников основной группы. Особое внимание уделено вопросу о взаимоотношениях двух участников встречи 12 декабря - императора Николая I и Ростовцева. Анализируются свидетельства, которые передают оценки «поступка» 12 декабря, принадлежащие осведомленным современникам, отношение внимательных читателей к появившимся версиям «поступка» Ростовцева. Здесь же затрагивается вопрос об объективных последствиях акции Ростовцева. Кроме того, в разделе анализируются особенности личности Ростовцева, сделавшие возможным его «поступок» 12 декабря.

Наблюдения и выводы в этой части помогают понять, почему этот офицер появился в Зимнем дворце в смутные и опасные дни политического кризиса, почему он оказался среди активных участников политической игры. Автор старался выяснить мотивы сокрытия истины Ростовцевым - как непосредственно после событий 1825 г., так и после амнистии декабристов (1856 г.), когда у него появилась возможность раскрыть подлинные обстоятельства. В результате, как мы надеемся, удалось показать, почему правда об этом загадочном эпизоде междуцарствия не могла прозвучать ни в 1825–1826 гг., ни много лет  спустя.

В документальном приложении помещены важнейшие источники, относящиеся к изучаемой проблеме. Впервые в рамках одного издания публикуются вместе письмо Ростовцева к Николаю и запись их разговора 12 декабря, воспоминания Ростовцева и его переписка с Е.П. Оболенским 1858-1859 гг., а также впервые публикуемые фрагменты «записок» Ростовцева. Текст документов выверен по архивным рукописям или наиболее авторитетным публикациям. Читатель, таким образом, имеет возможность изучить критически выверенный текст первоисточников, сравнить между собой различные варианты письма Ростовцева Николаю Павловичу, описания событий, составленные самим Ростовцевым после начала следствия над декабристами (1826 г.) и в поздней переписке с Е.П. Оболенским (1858-1859 гг.).

Автор работы стремился обогатить существующую источниковую базу вопроса, тщательно собрать и критически проанализировать известные на данный момент исторические источники, на основании которых можно строить безусловные выводы, либо предлагать обоснованные гипотезы и предположения. Привлечены ранее неизвестные и редко используемые документы, проделан тщательный анализ имеющихся в них данных. Особое внимание уделено основным документальным источникам, которые непосредственно относятся к акции 12 декабря.

В предлагаемой работе подготовленный читатель не найдет сенсационных находок, обилия неизвестных ранее фактов, никогда прежде не звучавших в работах историков. Исследование представляет развитие тех выводов и заключений, которые уже были сделаны рядом историков в последние десятилетия. Обосновывая существенно важные для понимания событий более чем 180-летней давности выводы, автор стремился провести новые исследовательские процедуры, добиться новых результатов по важнейшим направлениям в изучении «истории» Ростовцева, подкрепить аргументированную, основанную на критике первоисточников точку зрения.

Излагается современный взгляд на мотивы поступков основных действующих лиц - прежде всего, самого Ростовцева, Николая I, участников декабристского заговора. Автор стремился к тому, чтобы с помощью анализа первоисточников и строго вытекающих из него выводов показать недостоверность, ошибочность существовавших долгое время объяснений действий Ростовцева, раскрыть необоснованность современных попыток воссоздания исторических мифов и легенд, входящих в кричащее противоречие с указаниями исторических свидетельств.

Определенное место в исследовании отводится полемике с современным исследователем Ф.Л. Севастьяновым, который отнесся с полным доверием к «запискам» Ростовцева, фактически реанимирует версию, созданную главным действующим лицом, тем самым пытаясь повернуть вспять развитие научных представлений. В книге анализируется важнейшее событие в биографии Ростовцева, определившее всю его дальнейшую судьбу и, в еще большей степени - его последующую репутацию у современников и потомков.

Предлагаемое исследование способствует изучению личности и взглядов Ростовцева, в будущем влиятельного чиновника и администратора, одного из главных участников крестьянской реформы 1861 г., проясняет облик незаурядного деятеля отечественной истории XIX в. в ранний период его биографии. Существенно важным вопросом, рассмотренным в работе, является принадлежность Ростовцева к тайному обществу декабристов и участие в заговоре 1825 г.

Выводы и наблюдения, к которым пришел автор исследования, как можно полагать, представляют интерес для декабристоведческой традиции, способствуют обогащению научных представлений о деятельности тайных обществ и заговоре 1825 г. Автор выражает признательность Я.А. Гордину, М.М. Сафонову, О.В. Эдельман, А.А. Кононову и А.А. Алексееву за полезные замечания, сделанные при обсуждении рукописи книги, и содействие, оказанное в ходе подготовки исследования к печати.

3

Часть 1. Легенды о «доносе» Ростовцева и их преодоление

1. Исторический след «поступка» Ростовцева: две легенды в рамках одного подхода («благородный энтузиаст» / «верноподданный» - «предатель декабристов»)

По признанию одного из исследователей, политическая акция Ростовцева - событие «настолько странное, что по сию пору трудно исчерпывающе объяснить подоплеку и последствия его».

Действительно, вокруг эпизода 12 декабря возникло множество противоречивых слухов, рассказов и версий, в которых в той или иной степени отразились две исторические легенды, служившие в разное время официальным объяснением произошедшего. В императорской России считалось, что «верноподданный» офицер, случайно узнавший о заговоре декабристов, сообщил будущему императору о грозящей ему опасности и, таким образом, открыл существование заговора, не назвав, правда, имен известных ему заговорщиков. В этом случае Ростовцев представал в образе благородного «друга» декабристов, исполнившего долг «верноподданного».

В советскую эпоху распространилось убеждение в том, что Ростовцев, друг одного из руководителей заговора Е.П. Оболенского, получив от него сведения о существовании и намерениях тайного общества, совершил акт предательства: сделал донос на декабристов, выдал будущему императору если не имена своих друзей, то план и срок восстания. Обе легенды в действительности представляли один подход, но наделяли «поступок» Ростовцева противоположными оценками. Они исходили из презумпции доноса, из побудительных мотивов, заключающихся в раскрытии реально существующего гвардейского заговора, из стремления «верного слуги престола» доставить неолицетворенной, абстрактной власти конкретные сведения о заговорщиках-декабристах.

Случайный «приятель» Оболенского представал верным слугой престола, воодушевленным стремлением спасти императора от грозящей ему опасности, либо расчетливым карьеристом, сделавшим донос из личных мотивов. При этом действия Ростовцева вырывались из контекста кризисной обстановки междуцарствия, из конкретных условий развернувшейся политической борьбы; оставался в стороне и вопрос о сложившейся в декабристском тайном обществе внутренней ситуации.

На периферии этого традиционного взгляда оказывалось неучтенным мнение бывших участников тайного общества, которые, в своем подавляющем большинстве, доносчиком Ростовцева не считали. В показаниях, данных ими на следствии, и в позднейших воспоминаниях он представал как сочлен по тайному обществу, решивший по личным «видам» «предостеречь» Николая Павловича об угрозе мятежа. Как сформировались две указанные легенды и что легло в их основу? Какой след оставил поступок Ростовцева в научной исторической литературе?

Итоговый акт следственного процесса по делу декабристов, известный как «Донесение Следственной комиссии», содержал единственное упоминание о «поступке» Ростовцева. Согласно документу, накануне 14 декабря К.Ф. Рылеев говорил товарищам по заговору, демонстрируя копию письма Ростовцева к великому князю Николаю Павловичу: «Видите ль? Нам изменили, двор уже многое знает, но не все, и мы еще довольно сильны».  Эти слова отчасти передавали формулировки из показаний В.И. Штейнгейля о словах Рылеева, сказанных после сообщения о «поступке» Ростовцева, но в значительно переработанном и измененном виде: «Действовать непременно, Ростовцев всего, как видишь, не открыл, а мы сильны, и отлагать не должно». Возможно, автор документа также использовал показания М.И. Пущина о речи Рылеева на совещании 13 декабря: «Господа, не надо терять сего удобного случая, и назад не оглядываться, надо вам знать, что уже отчасти все известно государю, и вот бумаги, которые сие доказывают…».

Из текста официального Донесения явствовало, что Ростовцев - «изменник» делу заговора, сообщивший о мятеже, что в свою очередь заставило заговорщиков действовать: пути назад у них не было. Кроме того, из Донесения можно было узнать, что «измена» Ростовцева была своеобразной: в своем письме он открыл «многое», но не все, что в некоторой степени укрепило решимость заговорщиков.

При подготовке официальной истории событий 1825 г. - книги М.А. Корфа «Восшествие на престол императора Николая I-го» (1848-1857 гг.), Ростовцев, в то время -  влиятельный чиновник, близкий к инициатору этого сочинения – наследнику престола, проявил значительную активность. Для первого издания (1848 г.), адресованного императорской семье и ее окружению, он предоставил Корфу свои «письменные заметки и рассказы», которые легли в основу изложения (скорее всего, это были «записки» Ростовцева «Отрывок из моей жизни…»). Для второго издания книги (1854 г.), также не предназначенного для широкой публики, Ростовцев предоставил новые сведения, дополнявшие «прежде сообщенные воспоминания». В итоге, когда вышло в свет первое «публичное» издание 1857 г., в сочинении Корфа в значительной степени излагалось содержание «записок» самого Ростовцева.

Согласно книге Корфа, Ростовцев стремился предупредить Николая Павловича о заговоре и грозящем «возмущении», но одновременно намеревался спасти своих друзей, оказавшихся в числе главных заговорщиков, заставить их отказаться от планов мятежа. Однако он не был до конца уверен в существовании заговора, поскольку к нему не принадлежал, а только подозревал друзей в антиправительственных намерениях. На встрече с Николаем Павловичем благородно никого не назвал, ничего конкретного не сообщил, потому что опирался лишь на свои подозрения, однако предупредил будущего императора о грозящей опасности. Корф добавил к этому изложению свои оценки официального историка, сводившиеся к тому, что Ростовцев на момент событий был молодым и неопытным офицером, «благородным юношей», желавшим спасти отечество от угрожавших ему опасностей.

В итоге, сложившаяся в 1850-х гг. правительственная версия (вобравшая в себя версию «записок» Ростовцева) соединила элементы первоначального официозного взгляда на визит Ростовцева 12 декабря как донос человека, по долгу «верноподданного» «изменившего» тайному обществу, и подробно изложенную Корфом версию о «друге заговорщиков», который, не располагая конкретной информацией, тем не менее, стремился «предостеречь» будущего императора и, одновременно, остановить приготовления к мятежу. Донесение Следственной комиссии и книга Корфа стали основой для появления не только официозного взгляда на события, но и противоположной по системе оценок версии о предательстве Ростовцева. Эта версия нашла свое яркое воплощение в публицистике А.И. Герцена и Н.П. Огарева.

Герцен безоговорочно интерпретировал инцидент 12 декабря как донос, включив Ростовцева в число доносчиков на декабристов («доносчик на своих друзей»). Другими словами, он не сомневался в том, что Ростовцев был товарищем декабристов по тайному обществу и изменил им. Утверждая это, Герцен опирался на Донесение Следственной комиссии, другие официальные документы и официозное сочинение Корфа. В письме императору Александру II «из „Колокола”», датированном 20 сентября 1857 г., Герцен прямо назвал Ростовцева доносчиком и предателем6. Герцен и его единомышленник Огарев оценили описанный в книге Корфа «поступок» Ростовцева как «позор», от которого «уже никогда не оправиться».

Причина такого «позора» заключалась в том, что обыкновенное предательство и корыстный донос были описаны Корфом в выспреннем «верноподданническом» духе - использовались выражения: «в порыве молодого неопытного энтузиазма», «благородный юноша», «горевший любовью к отечеству» и т. д. Именно эти слова правительственного историографа вызвали особенно едкие, саркастические комментарии оппозиционных публицистов о «велеречиво» расписанном «поступке» Ростовцева.

Эпизод с Ростовцевым получил подробное освещение в обширном разборе книги Корфа, принадлежавшем перу Огарева (1858 г.). Акция 12 декабря интерпретируется здесь как донос ради выслуги. Автор разбора предметно рассматривает опубликованные документы, касающиеся эпизода. Он саркастически отдает должное Ростовцеву как составителю письма к Николаю Павловичу: «Ловко! Тут все есть - и лесть, и бескорыстие». В последнее автор разбора, конечно, поверить не мог.

Эффектные фразы о «горевшем любовью к отечеству» юноше, поставившем перед собой «трудную задачу» («спасти <…> и отечество, и монарха», может быть, ценой своей жизни) были «переведены» на «простой язык»: это значит, «не подвергая жизнь свою ни малейшей опасности, сделать донос». Слова из письма Ростовцева об отсутствии «смелости» у приближенных Николая вызвали ироничный комментарий Огарева: «Разве нужна какая-нибудь смелость для того, чтобы сказать великому князю: берегитесь, есть заговор? На такую смелость всякий трус способен».

Итак, опираясь на официальную версию и меняя оценки на противоположные, оппозиционная публицистика заявила о предательском характере «поступка» Ростовцева. Однако некоторые детали письма Ростовцева и его разговора с Николаем все же вызвали недоумение Огарева, несмотря на сформировавшееся у него вполне определенное мнение: «Странно немного, что человек, который думает, что в его поступке может быть что-нибудь достойное казни, через две строчки просит, чтоб его ничем не награждали, и вслед за этим просит ареста. Очевидно, что арестовывать было не за что…».

Такое внешне противоречивое поведение «доносчика и предателя» не очень укладывалось в распространенное представление о банальном доносе ради личной выгоды. Другое недоумение Огарева вызвало слово «правда», употребленное Николаем после прочтения письма Ростовцева: «Такой правды я не слыхивал никогда». Автор разбора писал: «Что при этом Николай Павлович и Ростовцев понимали под словом „правда”, - этого решительно не поймет никто из обыкновенных смертных».

Интересно отметить, что некоторые фразы «доносчика и предателя» Ростовцева в разговоре с Николаем вызвали у Огарева даже одобрение, в частности, слова о том, что великий князь, приняв решение вступить на трон, думает больше о своей личности, нежели о судьбе страны: «В этом случае Ростовцев сказал, конечно, что-то похожее на правду». Сообщая, что на следующий день (13 декабря 1825 г.) Ростовцев лично познакомил главных заговорщиков с письмом и записью своего разговора с Николаем, Огарев связал это напрямую с актом измены друзьям и, проведя сравнение с Иудой («…дал копию с доноса заговорщикам, на которых доносил…»), еще более подчеркнул предательский смысл действий офицера. Правда, автор разбора полагал, что этим поступком Ростовцев хотел «совершенно разыграть роль благородного человека», признавая тем самым, что Ростовцев вышел за пределы традиционного поведения заурядного доносчика. Разбор эпизода с «доносом» заканчивался сообщением о дальнейшей благополучной карьере Ростовцева.

Еще раз отметим, что для Огарева и Герцена (который, очевидно, был редактором сочинения своего друга), судя по тексту разбора книги Корфа, интерпретация некоторых деталей в изложении Корфа все-таки представляла определенную трудность, так же как ряд обстоятельств эпизода. Вчитываясь в критический разбор книги Корфа, можно легко обнаружить ряд конкретных мест, где предложенная оппозиционным публицистом интерпретация с трудом выдерживает логическую проверку. Огарев прямо и откровенно признался в этом, отмечая отсутствие каких-либо конкретных последствий «доноса» Ростовцева: «…тут есть что-то непонятное, по крайней мере, столько же противное здравому смыслу, как и само междуцарствие…».

В подобных случаях критик предпочитал обращаться к «здравому смыслу», историческим и библейским параллелям, к своему уничтожающему сарказму. Так, например, выглядит комментарий Огарева к некоторым фразам диалога Николая и Ростовцева. Но факт остается фактом: версия о доносе бессильна объяснить «поступок» Ростовцева. Таким образом, уже первый критический разбор официозной версии, менявший ее на противоположную по оценкам версию о «предателе» Ростовцеве, обнаруживал явные нестыковки и противоречия, общие для обеих легенд, а также необъяснимые с обеих точек зрения обстоятельства. В самом деле, на периферии легенды о «предателе» Ростовцеве, фактически не вписываясь в нее, оставались следующие вопросы:

– почему Ростовцев считал своей целью спасение «отечества и монарха» и, одновременно, друзей-заговорщиков?

– почему главным движущим мотивом Ростовцева был назван «молодой неопытный энтузиазм»? Так ли следовало официальному историку характеризовать «верноподданного», оказавшего значительную услугу правительству?

– почему «донос» был сопряжен с опасностью для жизни, - ведь доносчиков обычно награждают, а угрозу со стороны заговорщиков можно было достаточно легко предотвратить;

– почему Ростовцев, даже согласно официозной версии, просил то ареста, то «казни», и тут же отказывался от награды?

– что имелось в виду под словом «правда», которое использовал в своей беседе Николай, говоря о содержании письма Ростовцева?

– почему «окружающие» Николая лица, согласно письму Ростовцева, не имели «достаточной смелости, чтобы быть откровенными» с ним?

– почему Ростовцев сообщил заговорщикам о своем «доносе» и разговоре с Николаем?

Несмотря на эти «странные» обстоятельства, легенда о «предательстве» Ростовцева быстро и прочно укрепилась в общественном мнении и публицистической традиции. В нее, однако, никак не могли уместиться некоторые элементы рассказа самого Ростовцева, оставившего «записки» о событиях 1825-1826 гг., а также описание своего «поступка» в письме к Е.П. Оболенскому 1858 г. (оба документа были опубликованы в 1873 г., но в рукописном виде распространялись ранее). В этих документах «доносчик» счел возможным поведать о своем желании спасти не только будущего императора Николая Павловича, не только страну - от угрозы междоусобной войны, но и своих друзей-заговорщиков, - предотвратив открытый мятеж и последующую неизбежную их гибель. Кроме того, из этих документов впервые стало известно, что Ростовцев, прежде чем идти в Зимний дворец, предупредил о своем намерении лидеров декабрьского заговора 1825 г. Это было очень важное обстоятельство; оно слабо вписывалось в представления о «предательстве» и обычном «доносе» и не было известно Герцену и Огареву. Вообще, оно фактически не учитывалось существующими версиями.

Противоречили легенде о «предательстве» и некоторые отзывы бывших участников тайных обществ. Е.П. Оболенский в 1859 г. выступил автором письма, в котором отверг обвинения Ростовцева в предательстве, выдвинутые Герценом (о чем еще будет сказано). М.А. Фонвизин считал, что главным мотивом действий «члена Союза» Ростовцева были не «корыстные виды», а страх перед «междоусобным кровопролитием»; Ростовцев открыл Николаю «намерения и надежды тайного общества воспрепятствовать его восшествию на трон». В.И. Штейнгейль писал о личных причинах поступка, но далеко не карьерного типа: о благодарности Ростовцева великому князю за оказанные ранее «благодеяния» и «благородном сердце» молодого офицера. То же утверждал А.М. Муравьев: «Один из членов, побуждаемый личными соображениями, отправился предупредить великого князя Николая о том, что готовится 14 декабря». А.Е. Розен в своих записках назвал Ростовцева не доносчиком, а «предостерегателем» (специально поясняя, что в данном случае «поступок» Ростовцева нельзя считать доносом), и сообщал о том, что Николай был «благодетелем его семейства». Отношение М.М. Нарышкина известно в передаче С.Ф. Уварова, несколько искажающей слова оригинала: «Он [Нарышкин] говорит даже, что Ростовцев предупредил будто бы этих господ, что он их выдаст, и что они - таков был энтузиазм - нашли его поведение благородным, и что его приветствовали».

В результате сложилась крайне противоречивая ситуация. Современный исследователь М.М. Сафонов оценивает ее следующим образом: «Пытаясь вписать этот эпизод в концепцию 14 декабря, которая совместно вырабатывалась в Сибири, декабристы, в частности А.Е. Розен, называли Ростовцева „предостерегателем“. Это нейтральное определение означало, что, сообщив Николаю о заговоре, Ростовцев вовсе не предавал тайное общество, а если это не было предательство, то естественно возникал вопрос, не действовал ли Ростовцев в интересах декабристов?». Но доводы в пользу такого предположения еще долго не могли пробиться на страницы исторических работ. Критики сочинения Корфа не были современниками событий, для них многое оставалось непонятным в политической ситуации 1825 г., особенно в сфере отношений на высшем уровне власти. Не все обстоятельства политической борьбы междуцарствия стали достоянием гласности; далеко не все было известно о декабристском заговоре; в распоряжении исследователей был очень узкий круг источников. Тем не менее, отношение Герцена и Огарева к Ростовцеву в значительной степени повлияло на характеристику его поступка в исторической литературе - как до 1917 г., так и в советское время.

Однако уже в 1860-е гг. декабристские свидетельства заставили Герцена изменить первоначальные резко обличительные оценки. Он не отказался вполне от своего прежнего мнения о «доносителе» Ростовцеве, указав, что последний сообщил Николаю «о плане восстания и пр.», но, вместе с тем, подчеркивал, что тот «ни на кого лично» не донес. Смысл «странного доноса» остался нераскрытым. Правда, особый упор Герцен теперь делал на том, что Ростовцев принадлежал к декабристскому тайному обществу. Что касается официальной традиции до 1917 г., то она продолжала следовать курсом, проложенным Корфом. Так, Н.К. Шильдер в жизнеописании императора Николая I повторял изложение Корфа, приводя его оценки и опубликованные им документы.

Повторялись все основные элементы рассказа: уведомление о заговоре декабристов как главный мотив действий Ростовцева, его организационная непричастность к тайному обществу, его «подозрение» относительно «друга» Оболенского, стремление спасти «друзей», замешанных в заговоре. В своей главной работе Шильдер все это не подвергал сомнению. Но чудом сохранившиеся рукописные заметки Шильдера на полях книги Корфа обнаруживают, что даже этот официозный историограф позволил себе усомниться в некоторых важнейших элементах утвердившейся правительственной версии. Так, в отношении слов Корфа о том, что Ростовцев не имел «никаких точных доказательств о существовании заговора», Шильдер иронически заметил: «То есть ничего не зная доносить». По-видимому, сам историк думал иначе. Явный скепсис Шильдера по поводу «слабой информированности» Ростовцева о заговоре проявился еще раз. Недоверие исследователя вызвал фрагмент разговора Ростовцева с Николаем, когда в ответ на предложение Николая назвать имена заговорщиков Ростовцев заявил, что «никого не может назвать». «Как бы не так», - парировал Шильдер.

Историки советского периода, склонные считать Ростовцева заурядным доносчиком, интерпретировали эту ремарку Шильдера таким образом, что выходило: Шильдер был уверен в том, что Ростовцев назвал имена заговорщиков. Однако из следующей пометы Шильдера отчетливо видно, что он допускал как раз «молчание» Ростовцева. Историк поставил под сомнение достоверность рассказа о благодарности Николая за якобы проявленную Ростовцевым «доверенность»: «Т. е. ты молчишь, а я тебе все скажу. Логика!». Следовательно, как представляется, более правильным видится другой вывод: историк считал, что Ростовцеву было что сообщить о заговоре, однако он не хотел открывать и не открыл эту информацию Николаю.

Официозная версия нашла яркое воплощение в «Истории лейб-гвардии Егерского полка», в котором начинал свою службу Ростовцев. Следуя за оценками Корфа, авторы полковой истории украсили правительственную легенду о «подвиге Ростовцева» новыми живыми деталями. Для нас это изложение интересно лишь постольку, поскольку в нем отразилось мнение о движущих мотивах доносчиков, существовавшее или, по крайней мере, официально декларируемое в офицерской среде.

Согласно полковой истории, Ростовцев узнал о существовании «готового вспыхнуть заговора», потому что в числе заговорщиков оказались «многие знакомые» и один его друг. Сам Ростовцев «был совершенно чужд этому заговору и не знал ни его цели, ни его разветвления, он угадал только, что заговор давно существовал в гвардейских полках…». Ростовцев не имел точных доказательств, но «благодаря случайности» знал имена главных участников совещаний, правда, Николаю он их не назвал. На «известный поступок» его подвигли любовь к отечеству, представления о благе России, «искренняя преданность к царствующему дому» и лично к великому князю - это «благородный юноша поставил выше всего». В данном случае официозная легенда, пожалуй, как нельзя более отчетливо обнаружила все свои неувязки и противоречия.

Правительственная версия о «доносительном характере» действий Ростовцева, вместе с введенными в нее М.А. Корфом элементами версии самого Ростовцева о «благородном предостережении», получила широкое распространение, отразилась в энциклопедиях и словарях. Образцовой для изданий такого рода служит формулировка, согласно которой Ростовцев «словесно известил императора Николая о заговоре декабристов, не называя имен участников и не преследуя никакой личной цели». Биограф Ростовцева Д.Н. Крачковский писал об «опасном решении», принятом Ростовцевым в декабре 1825 г.: «открыть готовящийся заговор», изложение этого автора строилось на основе публикации Корфа и «записок» самого Ростовцева. Биограф утверждал, что Ростовцев не назвал имен заговорщиков.

В либеральной и радикальной оппозиционных традициях репутация Ростовцева-доносчика в целом не подвергалась сомнению. Оппозиционная точка зрения существовала сначала в публицистической печати, а с начала ХХ в. стала активно перекочевывать на страницы исторических работ. Влияние версии о доносе Ростовцева на декабристский заговор было настолько значительным, что симпатизирующие Ростовцеву авторы стремились лишь «оправдать» мотивы этого доноса. Так, Г.А. Джаншиев писал: «В молодости Ростовцев был декабристом и способствовал открытию заговора. Мнения относительно мотивов, им руководивших, расходятся». Далее историк ссылался на ближайшего помощника Ростовцева (в 1850-е гг.) Ф.П. Еленева, который указывал, что у Ростовцева не было корыстных побуждений, и на А.В. Никитенко, близкого друга Ростовцева в 1820-е гг., утверждавшего, что Ростовцев не преследовал никакой личной цели. Джаншиев заключал: «Биографы Ростовцева заявляют, что он открыл заговор бескорыстно и был сконфужен, получив вскоре флигель-адъютантские аксельбанты».

Сторонником «бескорыстного доноса», сделанного к тому же с целью спасения заговорщиков, выступил Б.Б. Глинский: «Юный Ростовцев решился на донос вполне бескорыстно и вместе с тем вполне сознательно, исходя из соображений государственного порядка и из желания пользы и блага своей родине, причем о своих намерениях не счел даже нужным скрыть от главных героев предстоящего 14 декабря». Б.Б. Глинский дает идеализированные оценки содержания письма Ростовцева и его разговора с Николаем. По словам историка, письмо Ростовцева - это «голос, правдивый, благородный и бескорыстный, который впервые смело раздался около молодого государя во все дни мучительного междуцарствия». В своем письме Ростовцев «широко ставит вопросы о благоденствии России, рассматривая его под углом зрения международных отношений и ее государственного строительства. Его пугает возможность коренных потрясений отечества в его целом, как государства, составного из разных областей и народов». Письмо Ростовцева - «замечательный документ», «голос высокого патриота, коему благоденствие и слава России дороже всего на свете».

В разговоре с Николаем Ростовцев, согласно Глинскому, «первый позволяет себе обратить внимание нового властелина на его непопулярность в войсках, проистекающую из свойств его личной природы. Это также был первый голос правды…». Глинский подчеркивает особо, что, критически оценивая в письме Николаю ситуацию междуцарствия, Ростовцев «тем самым как бы бросал обвинение в лицо виновникам этих ошибок» - Николаю и Константину. Ростовцев «не назвал никого из заговорщиков…», однако ни его письмо, ни разговор с Николаем «не изменили ничего»: положение дел и намерения противоборствующих сторон остались такими, какими сложились на тот момент.

Другие авторы были более категоричны. Г. Василич, оценивая акцию 12 декабря, полагал, что Ростовцев совершил «предательский поступок», воспользовавшись дружбой и откровенностью Е.П. Оболенского. Цель состояла в том, чтобы предупредить Николая о планах заговорщиков. Его «письмо-донос» вызвало негодование у декабристов. Г.А. Куклин однозначно назвал поступок Ростовцева «предательским». В.Я. Богучарский считал события 12 декабря 1825 г. «доносом <…> со стороны одного из личных друзей Оболенского». Историк воспроизвел текст важнейших документов и записок Ростовцева, его точка зрения следовала герценовским оценкам. Заметим, что при этом, как правило, участие Ростовцева в тайном обществе оставалось в тени.

Приведенные мнения историков, выносивших оценку «демаршу» 12 декабря, в основном воспроизводили оппозиционную версию событий, утвердившуюся в литературе после выхода книги Корфа. Как мы видели, эта книга содержала в себе и элементы версии самого Ростовцева; при этом в рамках обеих существовавших версий многое оставалось необъясненным или противоречивым. В это время в литературе были предприняты попытки каким-то образом преодолеть существующие противоречия, но их нельзя признать успешными. А. Лосский в кратком виде изложил основные элементы версии Ростовцева, известные по его «запискам» и письму Оболенскому: Ростовцев участвовал в «беседах» декабристов, знал об их политическом содержании, входил в круг их «друзей»; когда узнал о заговоре против правительства и Николая I, то на предложение вступить в него ответил отказом, а затем приложил все усилия, чтобы восстания не было; Ростовцев не преследовал личных целей и после того, как информировал о заговоре Николая, сообщил об этом своим друзьям, чтобы остановить их.

Однако любопытно, что версия Ростовцева, инкорпорированная в официальную легенду, все же не смогла закрепиться в полной своей «чистоте». А. Лосский отмечал, что отказаться от вступления в заговор Ростовцева заставили не только «преданность» Николаю и желание спасти отечество, но и то, что «пребывание в этом кружке грозит ему гибелью», иными словами - опасения за собственную жизнь: «…Боязнь, что дружба с Оболенским может навлечь на него подозрения в участии в замыслах тайного кружка, заставила Ростовцева довести до сведения великого князя Николая Павловича о готовившемся восстании». Отсылка на «инстинкт самосохранения» носила новаторский характер, но не объясняла все загадки «доноса» Ростовцева. Свежим взглядом попытался посмотреть на события 1825 г. такой вдумчивый и глубокий исследователь, как М.М. Богословский. Он, прежде всего, отверг распространенный взгляд на события, бравший свое начало в публицистике Герцена и Огарева: «…поступок Ростовцева в 1825 г. не имеет ничего общего с доносом. Он предупредил декабристов о своем намерении уведомить Николая Павловича об опасности и затем им же сообщил свое письмо к великому князю и разговор с ним».

С точки зрения историка, предательства не было, потому что Ростовцев не являлся заговорщиком: «Ростовцев не был ближайшим образом осведомлен декабристами ни вообще об их политическом плане, ни в частности о заговоре». Ростовцев никого из декабристов не назвал, «потому что не знал их, не имея точных доказательств существования заговора»; он только «в общих выражениях предостерегал о возмущении, не указывая лиц, - и все содержание письма и разговора заключалось в искренней просьбе не вступать на престол».

По мнению М.М. Богословского, «наивная просьба не царствовать была запоздалой, так как решение вступить на престол было уже им [Николаем] принято»; «Николай Павлович точнее Ростовцева был осведомлен о заговоре и принял уже свои меры»36.  Говоря о мотивах поведения Ростовцева, Богословский считал, что подпоручик следовал «велению совести, долга и присяги», был воодушевлен «носившейся перед ним идеей спасения отечества», «воображая себя его спасителем»; «из своего поступка он не стремился извлечь никаких личных выгод…».

Подводя итог, историк заключал: «О его поступке можно сказать разве только, что, предпринятый им в порыве увлечения, он был излишним. Николаю <…> готовящийся заговор был и без того известен, а просьба не царствовать, с которою Ростовцев к нему обратился, была столь же наивна, сколько и безуспешна. Впоследствии так смотрел на событие, кажется, и сам Ростовцев».  Таким образом, Богословский рисовал Ростовцева человеком, который стоял далеко от заговорщиков и именно по этой причине не мог являться доносчиком. Одновременно историк обратил внимание на «просьбу» Ростовцева, обращенную к Николаю (с его точки зрения, «наивную») - не вступать на престол.

В советские годы - и это не удивительно - получила продолжение историческая традиция, оппозиционная «старому режиму». Под пером историков нового поколения ростовцевская «услуга отечеству и государю» окончательно превратилась в самое черное предательство заговорщиков-декабристов. Соображения о необычном («бескорыстном») характере мотивов Ростовцева, указания на некоторые необъяснимые в контексте «доноса» обстоятельства были отброшены. Немногие пытались подвергнуть ревизии этот взгляд38.  Однако в этом взгляде содержались противоречивые, неоднозначные составляющие: доносчик-предатель, по имеющимся указаниям источников, не назвал имен, пытался уговорить будущего царя не вступать на трон, предупредил заговорщиков о своей встрече, сообщил им о ее результатах, способствовал большей решимости декабристов «выйти на площадь». Традиционные легенды не позволяли объяснить эти факты, не впадая в пртиворечия. Е.В. Сказин назвал «поступок» Ростовцева «донесением о заговоре».

В своем письме Ростовцев сообщил о возмущении, которое состоится при новой присяге. Разговор между Николаем и Ростовцевым вызвал вопросы у историка: «Мы не знаем достоверно, о чем они говорили, и назвал ли Ростовцев известных ему заговорщиков. Во всяком случае, Николай получил точное уведомление о подготовляемом восстании, что имело для него огромное значение». «Положительная сторона» «признания» Ростовцева, по словам историка, заключалась в том, что, узнав о доносе, декабристы «еще более укрепились в своем намерении поднять восстание». А.Е. Пресняков избегал в отношении сюжета с Ростовцевым слова «предательство»; он использовал другое слово - «предостережение». По мнению исследователя, смысл эпизода заключался в том, что «Ростовцев уговаривал Николая „погодить царствовать“, так как при новой присяге возникнет возмущение, умолял его убедить Константина или принять престол или <…> провозгласить государем брата „всенародно на площади“…». Однако этот призыв не встретил понимания у Николая, который «видел, что должен действовать <…> с полной властью». 

Примечательна следующая оценка историка: «Николай знал больше, чем сообщил и мог сообщить ему Ростовцев, но для членов тайного общества этот инцидент служил подтверждением, что их движение не тайна для противной стороны». Пресняков особо подчеркивал роль информации о поступке Ростовцева в принятии заговорщиками решения о восстании. После акции 12 декабря «выступление казалось не только необходимым <…> но и неизбежным. Было ясно, что правительство предупреждено о заговоре». Описание связи Ростовцева с заговором декабристов едва ли не полностью опиралось на воспоминания самого героя, отличаясь еще большей осторожностью в оценке отношений Ростовцева и Оболенского: «Взволнованные толки в офицерской среде неизбежно привлекали внимание людей, непосредственно не втянутых в заговор. Один из приятелей, хоть и не близких, Оболенского, его сотоварищ по адъютантству при генерале Бистроме <…> стал присматриваться к его поведению <…> 12 декабря Ростовцев попал к Оболенскому на собрание офицеров и убедился в реальности своих подозрений. В тот же день он представил Николаю письмо, предостерегая о грозящей опасности, а копию снес Оболенскому…».

Как видим, Пресняков, вслед за М.М. Богословским, считал Ростовцева случайным посетителем конспиративного собрания у Оболенского, далеким от тайного общества. Вообще, следует отметить, что выводы Преснякова развивают более ранние соображения Богословского, который, весьма вероятно, оказал непосредственное влияние на формирование взглядов историка. Вместе с тем, оценки Преснякова содержали внутреннее противоречие. Внимательный исследователь эпохи, он все-таки не избежал влияния герценовской традиции. Наряду с утверждением о «бессодержательном предостережении» Ростовцева он дал и другую оценку, хотя и оговорил «малозначительность» представленной «доносчиком» информации: «…отсутствие всякой, можно сказать, конспиративности не вызывало доносов, кроме единственного случая с Яковом Ростовцевым, да и этот сообщил Николаю о заговоре в такой форме, что не дал ему никаких сведений, пополняющих все, что тому и так было известно».

Мнение о «бессодержательном доносе» ненадолго получило распространение в советской историографии. Так, согласно утверждению И.М. Троцкого, Ростовцев в своем письме «в довольно туманной форме предупредил о возможных бедствиях», в беседе с Николаем I «не назвал никого» и «повторил предупреждение»; «ничего нового для Николая донос Ростовцева не дал»; тем не менее, Ростовцев совершил «предательство». Для декабристов оно стало «толчком к действию, тем более что они не знали, как далеко зашел Ростовцев в своих разоблачениях. Для самого же Ростовцева донос послужил отправным пунктом блестящей карьеры, сопровождаемой известной дозой общественного презрения». По оценке С.Я. Гессена, роль Ростовцева в событиях декабря 1825 г. была «предательской». Б.Е. Сыроечковский обозначил цель демарша Ростовцева следующим образом: «…он пришел предупредить Николая о заговоре». Во всех такого рода характеристиках имелось в виду предупреждение о реально существующем заговоре декабристов, а значит - подразумевался «доносительный характер» действий Ростовцева.

В работах крупного исследователя декабристов М.В. Нечкиной Ростовцев неизменно оценивался как «предатель». Но, вместе с тем, ее оценки некоторых важнейших обстоятельств, связанных с «предательством», страдали противоречивостью: с одной стороны утверждалось, что Ростовцев не принадлежал к членам тайного общества, а только к их окружению: автор доноса «вращался» «в близких декабристам кругах», т. е. не являлся членом декабристского общества. С другой стороны, как утверждала официальный советский декабристовед: «Общеизвестно, что приятель Оболенского Яков Ростовцев, принятый в общество незадолго до выступления, оказался предателем». Нетрудно заключить, что для историка-декабристоведа советского периода принадлежность к тайному обществу доносчика была обстоятельством, трудно признаваемым.

Содержание самого письма-«доноса» оценивалось как сообщение о «готовящемся заговоре» и, прежде всего, о плане заговорщиков. М.В. Нечкина полагала все же, что Ростовцев не назвал имен. Однако, по ее мнению, он открыл план готовящегося выступления, что было еще опаснее для заговора: «…это обстоятельство [отсутствие имен - П.И.] ничуть не умаляет значения его информации для Николая. В тот момент дело было не в именах, - многие имена членов тайного общества уже были в руках правительства после получения доносов <…> Ростовцев, знавший подробно о ходе совещаний у Рылеева, мог сообщить <…> нечто гораздо более ценное для последнего [Николая - П.И.] - план восстания». Таким образом, Нечкина считала, что Ростовцев сообщил будущему царю о реальном, выработанном на совещаниях у Рылеева и Оболенского плане выступления.

Итак, М.В. Нечкина была убеждена в том, что Ростовцев «открыл» больше, чем представил в своей записи разговора с императором: Николаю стал известен конкретный план выступления и роль Сената в задуманном перевороте. Поэтому благодаря доносу Ростовцева император назначил присягу Сената на столь ранний час 14 декабря. Донос Ростовцева, по мнению историка, был очень информативен для власти: «Он знал о плане, его сведения были самой свежей информацией о последних событиях».  В том же русле и даже еще дальше шли другие исследователи 1950– 1980-х гг. Так, Т.Г. Снытко писал: «…есть достаточные основания предполагать, что уже 12 декабря Ростовцев, хотя он и пытался утверждать, что никто из членов тайного общества не был им при свидании с Николаем назван, - назвал фамилии Рылеева и других руководителей Северного общества <…> Ведь нельзя же верить <…> на слово Ростовцеву, будто он ни в письменном доносе, ни в личной беседе с Николаем не назвал никого по фамилии».

В.А. Федоров в своей монографии о следствии и суде по делу декабристов поместил Ростовцева в число доносчиков на тайные общества. По мнению историка, Ростовцев донес о заговоре и, хотя не назвал имен, но открыл самое важное - назначенный срок восстания (момент присяги Николаю). Чтобы удержать заговорщиков от выступления, Ростовцев на следующий день сообщил им о своем доносе. Исследователь констатирует, что донос Ростовцева подтолкнул членов тайного общества к решительным действиям: этому способствовала угроза раскрытия заговора (подозревали, что Ростовцев «мог лично сказать Николаю больше того, о чем он написал письменно и объявил своим товарищам»).  Вместе с тем, В.А. Федоров не прошел мимо «странных» обстоятельств встречи Ростовцева с Николаем: «Ростовцев даже дерзнул советовать Николаю „погодить царствовать“, уговорить Константина „принять корону“, намекал на недовольство Николаем в войсках», но никак их не комментировал. 

Итогом советского декабристоведения нужно признать следующие выводы В.А. Федорова: поступок Ростовцева - это «донос о заговоре в Петербурге» и «готовящемся восстании»; доносчик не назвал имен, но «выдал срок восстания», сообщив, что выступление заговорщиков приурочено к новой присяге. Декабристы имели дело с «ошеломляющим актом предательства». Следует отметить, что Ростовцева безоговорочно считали доносчиком представители не только официального советского декабристоведения, но и других, нон-конформистских его направлений. Так, Ю.Г. Оксман назвал письмо Ростовцева «предательским», потому что в нем сообщалось о «предстоящем восстании». Реальные обстоятельства исследователь раскрыл не вполне точно: «За два дня до восстания 14 декабря обратился к Николаю I с письмом, в котором открывал существование заговора в войсках гвардии».

М.К. Азадовский, тоже считая поступок Ростовцева доносом, полагал, что подпоручик «не назвал ни одного имени заговорщика и ни на кого не намекнул», хотя Н.К. Шильдер, по словам исследователя, был уверен в противоположном. С.А. Рейсер писал, что Ростовцев довел до сведения императора информацию «о готовящемся восстании…». Для Н.Я. Эйдельмана Ростовцев - человек, «в свое время выдавший Николаю I заговор своих друзей-декабристов». И.В. Порох и В.И. Порох отмечали: «Донос Ростовцева помог уточнить время выступления декабристов»; он предупредил о «замышляемом восстании в день присяги», что привело к назначению присяги Николаю на 7 часов утра. В этих построениях известных историков, пожалуй, как нельзя нагляднее отразились широко распространенные мифологические  стереотипы.

В целом, в период 1950-х–1970-х гг. Ростовцев был окончательно причислен к доносчикам, его отношения к тайному обществу характеризовались фразой: «был близок к декабристам». Предательский характер поступка Ростовцева не подвергался сомнению. Исследователи, в центре внимания которых находился Ростовцев как один из отцов «великой реформы» 1861 гг., специально не останавливались на его роли в событиях 1825 г. Они, в основном, воспроизводили собственную версию Ростовцева из его «записок» и, как правило, дополняли ее оценками исследователей-декабристоведов, утверждавших «предательский» по отношению к декабристам характер «поступка». Так, по мнению Л.Г. Захаровой, «в молодости Ростовцев был близок с руководителями Северного общества декабристов, однако вступить в тайную революционную организацию отказался. Накануне восстания он сообщил Николаю I о готовившемся выступлении (не скрывая это от своих друзей)».

В конце советского периода в историографии наметились осторожные попытки поставить под сомнение легенду об «измене» Ростовцева «делу декабристов». Биограф Е.П. Оболенского Н.И. Осьмакова традиционно назвала поступок Ростовцева «предательством», но несколько сложнее оценивала движущие мотивы офицера: «Ростовцев, видимо, решил выпутаться из этого дела [заговора декабристов. -  П.И.], но „благородно“, и метнулся в другую крайность, которая казалась ему <…> даже героической…».

«Друг Оболенского», извещенный последним о плане декабристов, «сообщил о готовящемся заговоре», желая предупредить развитие событий и не назвав никого по имени.  Далее Н.И. Осьмакова пишет: «Мотивы его поступка Герцен <…> по незнанию обстоятельств представил не совсем верно». Ростовцев, каким он предстает под пером Герцена, - «человек подлый», имевший «далеко идущий расчет»; он внедрился в тайное общество и сделал донос, чтобы купить себе флигель-адъютантство. Этот образ глубоко ложный: «Такого расчета у Ростовцева в 1825 г. не было, он был человеком декабристского круга». Не укрылся от внимания Осьмаковой и тот факт, что «предательство Ростовцева только укрепило решимость декабристов».

Исследовательница тем самым продемонстрировала определенные сомнения в традиционном взгляде на мотивы «странного доноса» 12 декабря, указав на принадлежность Ростовцева к декабристам. Итак, в целом, в советское время прочно укрепилась легенда об «открытии» Ростовцевым заговора декабристов, но с противоположным оценочным знаком. Его считали «доносчиком» и «предателем», изменившим тайному обществу, однако при этом само пребывание офицера в заговоре нередко уходило в тень, обозначалось в виде слабой степени причастности. Ростовцева часто «записывали» в дружеское окружение руководителей заговора, считали его лицом, мало осведомленным в делах декабристского заговора (А.Е. Пресняков).

Иногда исследователи пытались разнообразить мотивы Ростовцева, отойти от банальной версии о «корыстном», «расчетливом» доносчике, либо «убежденном верноподданном». В ряде случаев утверждалась принадлежность Ростовцева к «декабристскому кругу». Однако в рамках укрепившихся легенд о «предательстве» Ростовцеве не снимались противоречия, изначально свойственные существовавшим объяснениям - в частности, уведомление заговорщиков о своей акции, отсутствие в «доносе» конкретной информации о декабристском заговоре и т. д. Лишь некоторые исследователи (М.М. Богословский, а затем А.Е. Пресняков) приблизились к представлению о том, что истинным смыслом акции Ростовцева была обращенная к Николаю «просьба» не вступать на трон.

4

2. Переворот в историографии: новое видение акции 12 декабря 1825 года

 

1980-е–1990-е гг. принесли с собой коренной поворот в анализе и оценке акции Ростовцева. Появились исследования, в которых были предложены принципиально иные, новые точки зрения. В исторической литературе начинают высказываться не просто осторожные сомнения в правильности оценок Герцена и Огарева, укоренившихся в отечественной историографии, но в принципе отвергается общий подход к поступку Ростовцева как «предательству» / «предостережению». Суть нового взгляда на акцию Ростовцева заключается в отрицании абсолютной уверенности в том, что гвардейский подпоручик сообщил Николаю Павловичу о реальном заговоре декабристов. Презумпция доноса уходит в прошлое. Говоря о предшествующей традиции, исследователи 1990-х гг. справедливо подчеркивали суть своих претензий к устаревшим представлениям: «Историки не обращались обычно к анализу первоисточников, характеризовали поступок Ростовцева как предательский и самого его упоминали главным образом в ряду известных своей одиозностью доносчиков». 

Именно в последние десятилетия историки, собственно говоря, впервые обратились к критическому анализу важнейших документов, которые оставил после себя «странный поступок» Ростовцева. В этом состоит главная особенность нового этапа изучения загадочного и запутанного вопроса о действиях Ростовцева в декабре 1825 г. На предыдущих этапах авторы ограничивались в основном пересказом содержания документов и их общими оценками. Заслуга выдвижения принципиально иной (по отношению к традиционной версии) точки зрения принадлежит Я.А. Гордину. Он подверг тщательному анализу письмо Ростовцева к Николаю Павловичу и другие документы.   

Основными выводами, к которым пришел исследователь, были следующие: в своем письме Ростовцев «давал понять великому князю, что против него существует заговор и что принимать престол в сложившейся ситуации смертельно опасно для него, Николая, и для всего государства <…> Содержание разговора мы знаем только в версии самого Ростовцева, одобренной Николаем. Но ясно, что подпоручик повторял то же самое, что сказал в письме, и не называл имен». И самое важное: слова Ростовцева о заговоре ограничивались лишь «туманными предостережениями и намеками»; главным же являлось предупреждение об опасности вступления на трон. Последствия встречи заключались только в том, что Николай понял: при новой присяге будет мятеж, но никаких точных данных о декабристском заговоре он не получил.  

Говоря о смысле всей акции, Гордин полагает, что «полноправный и осведомленный» член тайного общества Ростовцев действовал в соответствии с планами умеренно настроенной группы декабристов (по терминологии исследователя, «декабристской периферии»: Г.С. Батеньков, В.И. Штейнгейль и др.), которая стремилась обойтись без открытого военного выступления, «без пролития крови». Одним из средств достижения цели им представлялась акция давления в отношении претендента на трон: с помощью угроз заговора и мятежа заставить нового императора согласиться на их условия и начать реформы. Это могло произойти при сильно затянувшемся остром политическом кризисе. Для выполнения подобного сценария, естественно, нужен был человек, который бы вошел в контакт с властью, но не выдал членов тайного общества. 

Таким образом, не прибегая к вооруженному выступлению гвардии, осуществлялся мирный план дарования конституции и проведения реформ. К этому сценарию действий отчасти склонялся, по мнению Гордина, даже один из разработчиков плана выступления 14 декабря С.П. Трубецкой, совещаясь с Г.С. Батеньковым.  Исследователь пишет: «Ростовцев <…> не организационно, а идеологически - человек [декабристской] периферии <…> объективно пытался осуществить план Батенькова-Штейнгейля». План заключался в том, чтобы прежде всего не допустить вступления на трон Николая Павловича, а затем, при усугублении политического кризиса, обязать претендента на престол (будь то Константин, приехавший в Петербург, или Николай) стать императором на определенных условиях, разработанных заговорщиками. «Переворот осуществлялся без восстания, без захвата власти, без риска уличных боев <…> Спокойные переговоры с претендентом группы лиц, за которыми стоит некая сила», - такой видится Гордину ситуация, в которой родился замысел акции Ростовцева. Таким образом, исследователь предложил концептуально новую точку зрения на акцию 12 декабря. Он существенно обогатил имевшиеся представления о причинах и цели «поступка» Ростовцева. Он также высказал множество ценных замечаний при анализе основных источников.   

Отметим, что новаторские выводы Гордина не сразу получили признание исследователей, более того - они встретили возражения даже у такого внимательного историка и знатока эпохи, как Н.Я. Эйдельман. Н.Я. Эйдельман согласился с важнейшим выводом Гордина: на основе тщательно проведенного и насыщенного «новыми фактами» «разбора поведения» Ростовцева установлено, что молодой офицер «был куда ближе тайному обществу, чем это представлялось раньше». Согласился историк и с другим основополагающим выводом: Ростовцев не был предателем своих товарищей, поскольку явился в Зимний дворец, чтобы запугать великого князя. Но вместе с тем Эйдельман полагал, что фактически состоявшиеся «переговоры» Ростовцева с противной стороной «объективно» усиливали «боевую готовность» Николая. Историк призвал разделить «субъективные и объективные факторы восстания», не смешивать «осознанные намерения отдельных декабристов с не зависевшими от их воли объективными обстоятельствами и результатами».   

По мнению Эйдельмана, такое разделение особенно важно провести в эпизоде с Ростовцевым: «Необходимо отделять субъективные намерения Ростовцева (вероятно, действительно отражавшие декабристские замыслы) от их объективно предательского характера». Кроме того, нельзя не учитывать и «последующую карьеру Ростовцева», которая, как считал исследователь, всетаки в некоторой степени подразумевает измену Ростовцева планам его товарищей по тайному обществу. Итоговая оценка Эйдельманом действий Ростовцева приобрела противоречивый характер: с одной стороны, он отнес Ростовцева к декабристам, т.е. членам тайного общества и заговорщикам, что открывало возможность считать «демарш» Ростовцева акцией, осуществленной в пользу декабристов. С другой стороны, судя по контексту высказываний историка, он был убежден, что сообщенная Николаю информация (равно как и сам факт последующей благополучной карьеры) все же «объективно» делала его предателем. И поэтому акция 12 декабря носила «объективно-предательский характер».  

Таким образом, Н.Я. Эйдельман, признав, что в исследовании Я.А. Гордина «поведение» Ростовцева впервые подверглось «глубокому и насыщенному новыми фактами разбору», согласившись с автором в некоторых важных оценках, остался, в целом, под влиянием традиционной версии, несмотря на предложенный Гординым принципиально иной взгляд на причины и цель «демарша» Ростовцева.   

Другой исследователь, М.М. Сафонов, также тщательным образом проанализировал текст письма Ростовцева Николаю Павловичу. По его мнению, смысл акции заключался в запугивании претендента на престол, а ее инициаторами не обязательно могли быть заговорщики-декабристы: «Демарш Ростовцева был задуман как тонкий тактический ход. Он преследовал две цели: запугать Николая и заставить колеблющихся членов тайного общества действовать решительно, так как они якобы уже преданы». Важными звеньями в цепи событий видится исследователю передача Ростовцевым копии своего письма Николаю лидерам заговорщиков Е.П. Оболенскому и К.Ф. Рылееву, последующее ознакомление других заговорщиков с якобы имевшим место «предательством»; все это способствовало росту радикальных настроений в тайном обществе. 

Обратив внимание на то, что акция 12 декабря вызвала рост решительности среди заговорщиков, Сафонов склонен считать, что Ростовцев был проводником политической воли кругов, противившихся воцарению Николая, - но не в рядах декабристов, а вне тайного общества. Цель этих оппозиционных Николаю кругов заключалась в том, чтобы любой ценой сорвать присягу великому князю. Историк указывает на то, что Ростовцев был связан по службе с генералом К.И. Бистромом, а по своим родственным связям - с лицами, близкими к окружению императрицы Марии Федоровны; свое письмо к Николаю Ростовцев написал по совету входившего в придворные круги купца А.П. Сапожникова. Таким образом, и Я.А. Гордин, и М.М. Сафонов категорически и полностью отвергли господствующие ранее версии о «доносе» Ростовцева, стремившегося будто бы спасти великого князя от угрожавшего ему заговора и, вместе с тем, остановить приготовления «друзей»заговорщиков. Напротив, на основе анализа исторических источников исследователи смогли убедительно аргументировать мнение о политическом шантаже Николая Павловича при помощи угрозы заговора.  

Историки признали участие Ростовцева в тайном обществе, но при этом считают наиболее вероятным, что молодой офицер действовал в интересах тех или иных политических сил: от умеренного крыла заговорщиков-декабристов (Я.А. Гордин) до придворных группировок, препятствовавших вступлению Николая на престол (М.М. Сафонов). Новые интерпретации, основанные (впервые в научной традиции) на углубленном анализе первоисточников, оказали влияние на исторические работы последних лет. А.Г. Тартаковский и Е.Л. Рудницкая полагают, что Ростовцев сообщил Николаю «о готовящемся против него выступлении», но ничего не открыл о декабристском заговоре. Исследователи считают, что в свете «записок» и переписки Ростовцева с Оболенским «объективное значение его поступка <…> вырисовывается несколько по-иному», нежели думали Герцен и Огарев.   

Историки обращают внимание на то, что Ростовцев «умолял» Николая не принимать престола, остаться верным присяге Константину Павловичу, пугал его угрозой внутреннего возмущения и распада империи после новой присяги. «В ответ на расспросы Николая, Ростовцев не назвал ни одного имени и вообще не сказал ничего более конкретного и, таким образом, не только не выдал никого персонально, но не сообщил ни о существовании тайного общества, ни о заговоре, ни о планах восстания. Правда, о многом из этого Николай был уже извещен», - подводят итог А.Г. Тартаковский и Е.Л. Рудницкая.

В последнее время предложена точка зрения А.Б. Шешина, который считает, что член тайного общества Ростовцев «не был ни шпионом, ни доносчиком». Он «предупредил» Николая Павловича о заговоре декабристов, поняв, что тайное общество, представленное ему как либерально-просветительское, превратилось в политический заговор, направленный на изменение государственного строя. В данном случае Ростовцев предстает «идейным доносчиком», который не имел намерения предать товарищей по тайному союзу, а попытался своим «донесением» о реально существующем заговоре предотвратить военный мятеж и государственный переворот. А.Б. Шешин подчеркивает факт вступления Ростовцева в Северное общество, отмечает неслучайность его прихода в декабристский союз - вопреки версии Ростовцева, однако полностью доверяет ей при обосновании намерения Ростовцева предотвратить выступление. Точка зрения историка в значительной степени опирается на традиционную мифологему о «доносительном характере» действий и самой мотивации Ростовцева, игнорируя содержание его письма Николаю.   

П.С. Солоницын, автор специальной работы о Ростовцеве - государственном деятеле, в интересующем нас вопросе следует в русле исследовательских достижений последнего времени, придавая молодому гвардейскому офицеру черты поэта-романтика. Историк подчеркивает, что Ростовцев состоял в декабристском тайном обществе, был осведомлен о заговоре 1825 г. По мнению автора, оказавшись в канун 14 декабря в трудной ситуации, Ростовцев стремился «безболезненно для репутации выйти из игры», что ему, однако, не удалось. Современный этап изучения событий 1825 г. отмечен и публикациями совсем иного рода. О том, насколько укоренилась в историографии традиционная легенда о «доносе» Ростовцева, свидетельствует ее воспроизведение в литературе последнего времени, несмотря на вновь возникшие аргументированные точки зрения.

5

3. Повторение пройденного? Новейшая версия о «легитимисте» Ростовцеве

Недавно высказана еще одна точка зрения, принадлежащая Ф.Л. Севастьянову. Она противостоит интерпретациям Я.А. Гордина и М.М. Сафонова и возвращает нас к дореволюционной официальной версии о «друге заговорщиков», который пытался нейтрализовать заговор, предупредить о нем Николая I. В основе этой точки зрения лежит рассказ самого Ростовцева. Историк полностью и всецело доверяет версии своего героя, в том числе в важнейшем вопросе об участии в тайном обществе, учитывая только отрицание Ростовцева. Этой версии чужд и взгляд А.Б. Шешина, признающий факт вступления Ростовцева в тайное общество, его участие в конспиративной деятельности заговорщиков-декабристов.  

Ф.Л. Севастьянов считает, что Ростовцев был «легитимистом», сторонником безусловного приоритета права в политической деятельности, апологетом законного наследования власти. Он совершенно случайно оказался в центре заговора декабристов, среди активных заговорщиков. Историк убежден, что Ростовцев отнюдь не являлся их единомышленником и «не хотел присоединиться к своим друзьям» в их конспиративной деятельности. Именно это идеологическое несогласие Ростовцева с лидерами декабристов определило причины его «демарша»: «поступок Ростовцева был актом вполне искренним, продиктованным внутренним побуждением и разногласиями с готовившими восстание декабристами».

По мнению Ф.Л. Севастьянова, Ростовцев был принципиальным идейным оппонентом своих «друзей» Оболенского и Рылеева, противником задуманных ими планов политических преобразований. Поэтому, как полагает автор, Ростовцев не был «ни провокатором, ни доносителем». В своем письме Николаю он хотел лишь предупредить великого князя о возникшем заговоре и не назвал имен, не желая предавать друзей и нарушать офицерский кодекс чести. Он хотел удержать заговорщиков от опрометчивого шага, поэтому и состоялась его «явка с повинной», - когда на следующий день после встречи с Николаем Ростовцев пришел к Оболенскому.  

Из всего этого явствует, что «легитимист» Ростовцев был безоговорочным сторонником существовавшего государственного устройства, вполне убежденным в законности прав на престол, заявленных со стороны великого князя Николая Павловича. Таким образом, точка зрения Ф.Л. Севастьянова в сущности восстанавливает в правах традиционную версию «демарша» Ростовцева, свойственную официальной литературе до 1917 г. - легенду о «благородном предостерегателе» и «верноподданном», стремившемся предупредить открытое выступление.   

К точке зрения Ф.Л. Севастьянова близок взгляд современного биографа Ростовцева А.А. Алексеева, который пишет: «…Ростовцев действует в силу дворянской и офицерской чести, данной присяге на верность государю и отечеству, он руководствуется чувством родового долга, давшего ему дворянство и аристократическое воспитание. Перед ним возникает острейшая проблема, каким образом сохранить свою честь перед офицерским братством, с которым он был откровенен и провел не одну бурную ночь <…> Он принимает решение предостеречь великого князя <…> от грозящей опасности и одновременно о своем намерении предупреждает декабристов <…> Не называя имен заговорщиков, Ростовцев лично предупредил Николая Павловича о грозящей ему опасности. Великий князь не нуждался в подобном визите, так как был осведомлен о грядущем „происшествии“, и некоторые имена были ему известны <…> После посещения Николая Павловича Ростовцев объяснился с заговорщиками».   

Традиционный взгляд на «поступок» Ростовцева как сообщение о готовящемся выступлении декабристов поддержал М.Д. Долбилов, наделив «благородного предостерегателя» еще и желанием сыграть «роль восторженного спасителя Отечества, рискующего жизнью в попытке предотвратить столкновение двух групп сограждан». Надо ли говорить, что историк, вслед за Ф.Л. Севастьяновым, не идет дальше некритического восприятия пассажей из «записок» Ростовцева, заложенных в них мифологем.

Таким образом, как видим, в настоящее время в исторической литературе представлены две основные точки зрения: – о Ростовцеве-«легитимисте» - случайном «товарище» декабристов и фактическом доносчике, который сделал донос о реально существующем заговоре декабристов, правда, не назвав имен, ибо стремился спасти «друзей» от репрессий, а государство - от насильственного переворота. К этому взгляду примыкает мнение о Ростовцеве-«идейном доносчике»: члене тайного общества и «вольнодумце», но при этом противнике политического заговора и открытого выступления (предложенное А.Б. Шешиным); – о Ростовцеве-заговорщике, действовавшем с целью заставить Николая Павловича отказаться от трона.  

Дальнейшее изложение покажет, что последняя точка зрения базируется на тщательном учете и критике всех данных, почерпнутых из имеющихся исторических источников, а, следовательно, является наиболее приближенной к истине. Именно эта точка зрения в силу только что указанной причины разделяется автором настоящего исследования.

6

4. Постановка проблемы

Итак, исследователи политического кризиса 1825 г. Я.А. Гордин и М.М. Сафонов обратились к анализу важнейших источников, связанных с акцией Ростовцева, и, в отличие от официальной версии, родившейся вскоре после событий, равно как оппонирующей ей версии «с противоположным знаком», которая воплотилась в советском декабристоведении, признали основным смыслом «поступка» Ростовцева политическое давление на великого князя Николая Павловича. Им противостоят попытки возвращения к традиционному подходу о «доносительном характере» акции Ростовцева.

Наиболее откровенным и последовательным в этом отношении является мнение Ф.Л. Севастьянова, который возвращается к версии о «благородном предостерегателе», пытавшемся предупредить Николая и одновременно удержать своих «друзей» от подготовки мятежа. В дальнейшем изложении будут тщательным образом рассмотрены конкретные наблюдения и выводы, сделанные Ф.Л. Севастьяновым, критически оценены заслуживающие внимания аргументы, выдвинутые в обоснование возвращения к старому истолкованию «предостережения» Ростовцева.

Наличие в исторической литературе в сущности противоположных, внутренне противоречивых оценок и объяснений акции Ростовцева свидетельствует о непреходящей по своему значению научной задаче углубленного критического анализа основных исторических источников,  привлечения к исследованию новых документов, более предметного, обстоятельного и всестороннего изучения проблемы «демарша» 12 декабря. Требуется непредвзятый подход к анализу личности Ростовцева, цели и мотивов, которые им двигали, содержания его «переговоров» с Николаем Павловичем, значения его «поступка».

Представляется, что наиболее важными для разрешения имеющихся противоречий необходимо признать следующие вопросы: – что именно «открыл» Ростовцев будущему императору; основной смысл его письма и разговора с великим князем; – вопрос о редакционных отличиях списков письма и вытекающая из него история создания документа; – мотивы «поступка» Ростовцева, насколько их можно соотнести с известными версиями «демарша» 12 декабря; – отношение Ростовцева к тайному обществу декабристов и заговору 1825 г. Остановимся сначала на последнем вопросе, который является одним из наиболее существенных для понимания всей акции Ростовцева.

7

Часть 2.  Декабрист Яков Ростовцев

1. Ростовцев - член тайного общества

Несмотря на заявленную позицию обновления научных представлений о «демарше» Ростовцева, Ф.Л. Севастьянов воспроизводит один из вариантов легенды о «предостережении» благородного молодого офицера, который случайно, в силу стечения обстоятельств, узнал о существующем политическом заговоре и сообщил о нем претенденту на престол. Посмотрим, заслуживает ли эта легенда реанимации. Для проверки достоверности данной версии событий определяющим является вопрос об участии Ростовцева в тайном обществе и заговоре 14 декабря. От ответа на него зависит оценка «случайности» присутствия Ростовцева среди заговорщиков, равно как степень его осведомленности о замыслах декабристов. Следует сразу отметить, что причастность Ростовцева к тайному обществу и заговору декабристов не выяснялась в ходе следственного процесса 1825–1826 гг.

Расследование в отношении человека, который, согласно официальной версии, уведомил императора о грозившей опасности, не могло быть полноценным. Однако, несмотря на это, в ходе процесса показания на этот счет все же были получены. Как следует из обзора историографии, исследователи, затрагивавшие вопрос о причастности Ростовцева к заговору, оказались в своеобразной ловушке. Распространенное в литературе «обвинение» Ростовцева в «измене» декабристам подразумевало его принадлежность к заговору: ведь он предстает в роли «предателя», изменившего товарищам. Хотя объяснение этому поступку могло быть разным (в решительную минуту Ростовцев «обратился вспять», испугался кровопролития; решил остановить «друзей»; задумал составить себе карьеру и т. д.), в любом случае - из факта «предательства» вытекало первоначальное участие в деятельности заговорщиков. Но, как это ни удивительно, положение об участии Ростовцева в тайном обществе в научной традиции прочно не укрепилось.

Причина заключается в том, что официальная версия, как выяснено выше, оказавшая определяющее влияние на исследовательскую литературу, в значительной степени вобрала в себя версию самого Ростовцева. А эта версия повествовала о «друге» (и идейном оппоненте) заговорщиков, который в неясной форме услышал о замыслах мятежа и, основываясь только на своих подозрениях, явился к императору. Отсюда вытекало, что Ростовцев не был участником заговора, а лишь входил в дружеское окружение его лидеров - Е.П. Оболенского и К.Ф. Рылеева. Если довести этот вариант официальной легенды до логического конца, то можно прийти к выводу: Ростовцеву нечего было сообщать власти, кроме общих и довольно «туманных» подозрений в замышляемом мятеже, касающихся его сослуживца Оболенского. Заговорщики скрывали от непричастного к ним Ростовцева свои планы, и поэтому у него не было никаких основательных доказательств.

Сторонники версии о «предательстве» не могли удовлетвориться лишь «дружеской близостью» Ростовцева к декабристам. Тем более что источники (Донесение Следственной комиссии, показания и мемуары декабристов) говорят об участии его в совещаниях заговорщиков накануне 14 декабря, его принадлежности к тайному союзу. Историки советского периода шли дальше в характеристике отношений Ростовцева к тайному обществу: многие из них считали его действительным членом. Е.В. Сказин так оценивал отношение Ростовцева к декабристам: «…близкий друг многих участников заговора (есть указания на то, что Ростовцев сам был членом Северного общества)». А.Е. Пресняков не был готов считать Ростовцева полноправным членом общества: «… Оболенский пытался вовлечь [Ростовцева] в тайное общество, но только дал ему основание предостеречь Николая». С.Я. Штрайх полагал, что Ростовцев «знал о всех делах тайного общества, был близок к Оболенскому и другим руководителям».

С точки зрения М.В. Нечкиной и В.А. Федорова, Ростовцев - предатель, «вступивший недавно в Северное общество» (т.е. незадолго до 14 декабря). Ю.Г. Оксман считал Ростовцева членом Северного общества с осени 1825 г. С.А. Рейсер писал, что Ростовцев «состоял в числе членов Северного общества». Н.И. Осьмакова подчеркивает: «Ростовцев всячески отрицал свою принадлежность к тайному обществу. Однако Оболенский показал <…> что он сам принял Ростовцева в члены Северного общества». А.Г. Тартаковский и Е.Л. Рудницкая называют Ростовцева членом Северного общества, «хорошо осведомленным в его плана». Но, одновременно с этим, в научной литературе сохранялась традиционная оценка «слабой причастности» Ростовцева к декабристской конспирации. Следствием этой принципиальной «нестыковки» традиционных версий стали постоянные противоречия и оговорки, свойственные рассуждениям исследователей. Ростовцева называют то «декабристом», несомненным участником заговора, то «другом» некоторых заговорщиков и представителем «околодекабристских кругов», то, напротив, - идейным оппонентом декабристов, случайно оказавшимся среди них.

Я.А. Гордин, а затем М.М. Сафонов самым серьезным образом отнеслись к установленному в ходе следствия присутствию Ростовцева в рядах тайного общества; Гордин даже считает Ростовцева «достаточно активным», «полноправным и осведомленным» членом общества. Напротив, Ф.Л. Севастьянов избегает предметного разговора об участии Ростовцева в декабристском обществе, предпочитая обходить факт его участия в заговоре, принижает доказательное значение документальных свидетельств на этот счет. Между тем, прозвучавшие в показаниях арестованных заговорщиков подтверждения членства Ростовцева в декабристском обществе были вполне конкретными, четкими и недвусмысленными, хотя и практически полностью игнорировались следователями. Обратимся к этим свидетельствам.

Один из главных и наиболее осведомленных деятелей заговора, ближе других связанный с Ростовцевым дружескими и служебными отношениями (оба служили адъютантами в Штабе гвардейской пехоты), Е.П. Оболенский прямо и недвусмысленно утверждал в своих показаниях, что лично принял Ростовцева в члены тайного общества. В начале января 1826 г., отвечая на запрос следствия о том, кого он принимал в общество, Оболенский писал: «…в продолжении последних трех лет принят был мною за несколько недель до 27-го ноября товарищ мой, старший же адъютант Ростовцев, и после 27-го ноября гвардейской Свиты граф Коновницын. Первый из них, будучи Поэт, был принят мною единственно как человек, коего талант мог быть полезен распространению просвещения, тем более что талант сей соединен был с истинною любовью к Отечеству и с пылким воображением <…> Они оба о плане 14-го декабря были мною извещены, но ни в какие совещания не входили, а должны были лично быть на площади вместе с теми полками, которые там будут находиться <…> но ни тот, ни другой 14-го декабря на площади не находились».

Это свидетельство очень важно: оно принадлежит руководителю заговорщиков, человеку, безусловно осведомленному, и обладает высокой степенью авторитетности. Подразумевалось, что при необходимости «обвинительное» показание такого рода может быть подтверждено на очной ставке. Если о проведенном самим автором показаний приеме в тайное общество открывали на допросах, то подобная информация, как правило, подтверждалась при дальнейшем расследовании. Из показания Оболенского следует, что Ростовцев и Коновницын не только являлись членами тайного общества, но и непосредственно участвовали в заговоре, знали о плане выступления 14 декабря, согласились лично участвовать в самом выступлении. Ф.Л. Севастьянов пытается обосновать «неполноценность» приведенного показания Оболенского, обращаясь к «запискам» самого Ростовцева. Опора на эти «записки», написанные вскоре после событий 1825 г., когда были репрессированы участники «злоумышленного общества», не может быть некритичной. Целью составления «записок» в таких условиях являлось оформление версии событий, защищающей автора мемуара, в том числе - от обвинения в принадлежности к заговору.

После того как руководители заговора были осуждены, оправдывающей версией могла быть лишь одна: Ростовцев должен был всячески отрицать любую степень причастности к декабристскому союзу, согласие с его целями. Ровно это он и делает в тексте мемуара, сообщая о своем принципиальном отказе от предложения вступить в тайное общество, сделанного «другом» Оболенским. Но Ф.Л. Севастьянов, не прибегая к критике источника, апеллирует к нему для подтверждения версии о непричастности Ростовцева к декабристам. Историк никак не объясняет разительного противоречия между показаниями Оболенского и «записками» Ростовцева; он предпочитает полностью довериться последнему - но не авторитетному свидетелю, который показал о принятом им лично Ростовцеве.

Нетрудно заметить, что, согласно «запискам» Ростовцева и его позднейшему письму 1858 г., Оболенский являлся основным каналом его информирования о замыслах и деятельности заговорщиков. Ф.Л. Севастьянов обращает внимание на слова Оболенского о том, что Ростовцев и Коновницын «ни в какие совещания не входили». По его мнению, это позволяет заключить: «Косвенно показания Оболенского ставят под сомнение сам факт полноценного членства Ростовцева в тайном обществе». На этом основании, как полагает историк, можно считать, что Ростовцев фактически в тайное общество не вступал: «… формулировки „был принят мною“ и „вступил“ - говорят совсем не об одном и том же <…> Возможно, Оболенского стоит понимать так, что члены общества считали Ростовцева включенным в свой круг». Невозможно согласиться с этим выводом. Другое лицо, принятое Оболенским, которое фигурирует в его показании на тех же основаниях, что и Ростовцев (выражение «был принят мною» относится и к нему) - П.П. Коновницын, несмотря на то, что действительно не был участником решающих совещаний, считался полноправным членом общества, и сам признавал это.

Кроме того, против вывода о «неполноценном членстве» Ростовцева говорит степень его осведомленности о планах тайного общества, отраженная в показаниях Оболенского. Такой уровень осведомленности не мог быть доступен человеку, не состоявшему в тайном обществе. Наконец, принятие Ростовцева Оболенским - одним из руководителей тайного общества и заговора 1825 г., причем еще до начала междуцарствия, в относительно «спокойный» период существования декабристской организации, когда шла планомерная работа по расширению рядов ее участников, говорит именно о полноценном членстве в тайном обществе. Кроме того, срок, прошедший после «вступления» Ростовцева, с учетом длительного периода предшествующего знакомства с Оболенским, продолжительное время пребывания в тайном обществе также противоречат мнению о «неполноценном» членстве.

Ф.Л. Севастьянов не придает значения ни словам Оболенского о лично проведенном им приеме Ростовцева в тайное общество, ни тому, что Ростовцеву был сообщен план восстания: «…этой фразе можно найти самые разные объяснения и трактовать ее неоднозначно. Тем более что в декабристоведческой литературе не существует единого мнения о том, каков же все-таки был этот самый план восстания, в чем он заключался конкретно».

Странно, что историк не учитывает того, что исследователи как раз единодушны в том, что конкретный план действий у заговорщиков имелся, а значит - было о чем сообщать и Ростовцеву (историки спорят лишь о содержании этого плана). Не следует подменять несомненный факт наличия плана дискуссионным вопросом о его содержании. Приведенное свидетельство Оболенского не было единственным. Заслуживает внимания другое его показание, данное в марте 1826 г. В нем Оболенский как раз пояснил, что именно было сообщено Ростовцеву о плане 14 декабря и намерениях тайного общества: «…все, что положено было определительно и что мною объявлено было всем тем, которые от меня зависели: именно же Львову и Кожевникову, Ростовцеву и в Финляндском полку офицерам, бывшим собранным у Репина».

Итак, Ростовцеву сообщили те сведения о плане 14 декабря, которыми располагали и другие участники заговора - не больше и не меньше. А именно: все решения, что были приняты «определительно» на совещаниях заговорщиков. Данный факт предполагает глубокое вовлечение Ростовцева в ряды заговорщиков: подобную степень осведомленности можно отнести лишь к полноправному участнику заговора, от которого ничего не скрывается. Перейдем теперь к тому, что в своих показаниях Оболенский считал планом заговорщиков на 14 декабря. Что же было «определительно» объявлено членам, «зависимым» от Оболенского, в том числе Ростовцеву?

Во-первых, Оболенский сообщил им о том, каким образом решено увлечь в мятеж солдат: «При новой присяге объявить солдатам, что их обманывают, что Константин Павлович не отказывается <…> для сохранения верности в присяге собираются на Сенатской площади». Во-вторых, Оболенский информировал участников заговора о плане действий, выработанном руководителями тайного общества: «…от Сената, собранного в общем собрании, истребовать сведение о причине новой присяги и объявить (в случае, если б большая часть гвардии к нам пристала), что так как по документам, которые Сенат в виду имеет, действительно видно, что император Константин Павлович отказывается от престола, то мы полагаем себя не вправе присягать другому, доколе он жив, - и посему требуем, дабы Сенат собрал представителей со всех губерний, по примеру прежних всеобщих соборов, и предоставил оному назначение императора и формы правления. До Собора же представителей предлагаем Сенату назначить Временное правление из 2 или 3 членов Совета, к коим присоединить одного из членов нашего Общества, единственно для обеспечения нашего <…> В обеспечение же исполнения требований наших Сенат должен был указом назначить начальника гвардии из людей, нам известных».

Согласно показаниям Н.П. Кожевникова, который, по словам Оболенского, должен был получить ту же информацию, что и Ростовцев, намерение заговорщиков состояло в том, чтобы «не принимать присяги и ждать великого князя Константина Павловича», а «людей вести к Сенату»; лично на него «возлагали обязанность стараться прибыть к Сенату»; конечная цель заговорщиков заключалась в том, чтобы ввести Конституцию. Показания одного из офицеров Финляндского полка (А.Е. Розена) передают информацию о цели заговора, которую сообщил Оболенский 11 декабря (в этот день на квартире офицера-финляндца Н.П. Репина состоялось собрание офицеров полка с участием Оболенского): при новой присяге «…не присягать, а в случае принуждения собраться на Сенатскую площадь». Показания Оболенского и Репина добавляют новые важные элементы в содержание тех сведений о замысле выступления, что были сообщены офицерам Финляндского полка: «…Если же Сенат представит несомненные доказательства об отречении Его высочества [Константина], тогда намеревались воспользоваться обстоятельствами, дабы требовать всеобщий собор и временное правление, в обязанность коему вменится уменьшить срок службы солдатам».

Офицеры-финляндцы согласились действовать «сообразно цели общества». 12 декабря на совещании у Оболенского Розен услышал: «…людей отговорить от присяги, когда к оной будут принуждать, и вести их на Сенатскую площадь…». В итоге решили «…быть на площади в день присяги с тем числом войска, которое каждый может привести, в противном случае находиться на площади самому». А вот как выглядит эта же информация в воспоминаниях А.Е. Розена: «Постановлено было в день, назначенный для новой присяги, собраться на Сенатской площади, вести туда, сколько возможно будет, войска под предлогом поддержания прав Константина, вверить начальство над войском князю Трубецкому <…> Если главная сила будет на нашей стороне, то объявить престол упраздненным и ввести немедленно Временное правление из пяти человек, по выбору членов Государственного совета и Сената». Временное правление должно было «управлять всеми делами государственными с помощью Совета и Сената до того времени, пока выборные люди всей земли русской успеют собраться и положить основание новому правлению». Таков характер и объем сведений о замысле заговорщиков, которыми обладал Ростовцев, как они представлены в показаниях главных свидетелей.

В показаниях от 14 марта 1826 г. Оболенский вновь подтвердил, что «лично объявил о намерениях общества» (приведенных выше) Кожевникову, Коновницыну, И.Ф. Львову, финляндским офицерам, А.В. Семенову, И.А. Анненкову, Д.А. Арцыбашеву и Ростовцеву. По словам Оболенского, на совещании 9 декабря было окончательно согласовано «открытие действий»; решено, что «должно приготовить членов к действию в случае новой присяги и стараться распространить действия общества в полках». После этого началось активное собирание сил. И.И. Пущин отправился к финляндским офицерам, Оболенский надеялся привлечь тех же финляндцев и измайловцев. В этой связи Оболенский, по его словам, «сказал Ростовцеву принять [Н.П.] Кожевникова».

Результат не заставил себя ждать: согласно показаниям Кожевникова, 9 декабря, находясь на квартире Ростовцева, он встретился с Оболенским и здесь «в первый раз» был приглашен им на совещания заговорщиков. В дальнейшем Кожевников стал наиболее активным участником подготовки заговора в Измайловском полку. Таким образом, Ростовцев непосредственно содействовал вовлечению этого офицера в ряды заговорщиков, способствуя тем самым усилению заговора в целом. Все показанное Оболенским имеет, без сомнения, высокую степень достоверности. Оболенский был главным координатором деятельности заговорщиков и прекрасно знал, в каких отношениях к тайному обществу состояло то или иное лицо. У него в руках находились связи с офицерами разных полков. Показание Оболенского о содержании переданных им лично заговорщикам сведений получило подтверждение в свидетельствах других лиц.

Названные Оболенским П.П. Коновницын и Н.П. Кожевников в результате расследования были признаны участниками тайного общества и заговора; оба приняли непосредственное участие в событиях 14 декабря. Ни одно из названных Оболенским на протяжении процесса лиц не было оправдано, за исключением только двух случаев, которые, по предположению историков, были спасены в силу продуманной линии собственной защиты и влиятельных связей (А.С. Грибоедов, И.Ф. Львов). К этому остается добавить, что те бывшие участники тайных обществ, кто впоследствии имел возможность контактировать с Оболенским, прямо называли Ростовцева членом тайного общества.

Важно отметить: как следует из показаний Оболенского, Ростовцев вступил в тайное общество в ноябре 1825 г., еще до начала междуцарствия, а значит - до периода активизации сил тайного общества в связи с его трансформацией в военный заговор. Иными словами: не будь кризиса междуцарствия и связанного с ним бурного роста деятельности заговорщиков, Ростовцев все равно оказался бы в тайном обществе. Далее необходимо указать на тот факт, что Ростовцев был принят в тайное общество одним из руководителей декабристской конспирации Е.П. Оболенским. Следовательно, он имел возможность напрямую контактировать с лидерами тайного общества, пользоваться их доверием.

Итак, из показаний Оболенского видно, что Ростовцев знал не только о существовании тайного общества и замысле не допустить новой присяги, но и о конкретном плане и «механизме» выступления. Следовательно, его осведомленность о намерениях заговорщиков была достаточно полной. Он получил четкие и конкретные сведения о способе увлечения солдат, о привлечении множества офицеров из разных полков, о лозунге выступления (защита прав Константина на трон), о планах учреждения Временного правления и созыва собрания выборных людей, о намерении изменить «форму правления» в России. Обо всем этом Ростовцев мог сообщить на встрече с Николаем Павловичем 12 декабря, но, по имеющимся данным первоисточников, не сделал этого. Оболенский не был единственным, кто показал об участии Ростовцева в тайном обществе. В нашем распоряжении есть и другие следственные показания.

В январе 1826 г. А.А. Бестужев показал: «Я. Ростовцев был членом Общества и приятель Оболенского. Был раза два у Рылеева, когда многие из наших приезжали. За три дня я видел его во дворце - и сказал ему, что дело доходит до палашей, и он примолвил, чтоб часовые слышали: „да, палаши - хороши“. В тот же день узнал я, что он писал письмо к ныне царствующему императору. Сначала он обманул Оболенского, сказав, что будто бы Николай Павлович журил его за какие-то стихи, а потом отдал и письмо, но настоящее ли, мы сомневались, и это еще более придало нам решительности».

Показание А.А. Бестужева - практически единственное свидетельство об отношении Ростовцева к средствам, избранным заговорщиками, исходящее от одного из главных лиц заговора. Оно говорит о том, что Ростовцеву было прекрасно известно решение прибегнуть к вооруженной силе («дело доходит до палашей»). Он не возражал против этого намерения и, более того, в разговоре с другим заговорщиком выразил свое прямое одобрение. Наконец, он несколько раз участвовал в собраниях членов общества на квартире Рылеева, - известной как «штаб» заговора. Как видим, свидетельство Оболенского о неучастии Ростовцева в совещаниях несколько корректируется. Согласно показанию брата А.А. Бестужева, Н.А. Бестужева, Ростовцев, «имев прежде наше доверие, письменно отнесся к самому императору о существовании общества».

«Доверие» заговорщиков, надо думать, охватывало некоторый хронологически протяженный период, в течение которого обсуждались цели и средства заговора, вырабатывался план действий. Очень многое открыл следствию о Ростовцеве В.И. Штейнгейль. Это был, наряду с Оболенским, пожалуй, самый близкий к Ростовцеву участник тайного общества. Избранная этим подследственным тактика защиты предоставляла в руки следователей много новой информации. Штейнгейль сосредоточился на оправдании себя с помощью доказательств своей пассивности как члена общества. Он перечислил свои отказы от различных поручений руководителей заговора, при этом ему пришлось раскрыть содержание этих поручений и просьб. На первом допросе у В.В. Левашева Штейнгейль назвал Ростовцева членом тайного общества. Особое значение этому показанию придает тот факт, что Штейнгейль считал себя родственником Ростовцева (через его мать, урожденную Кусову) и, кроме того, сообщил о том, что посещал Ростовцева «ежедневно <…> в болезни его» с 14 декабря по 19 декабря.

Спустя некоторое время, 30 апреля 1826 г. Штейнгейль дал показание о своем разговоре с К.Ф. Рылеевым еще до мятежа, в декабре 1825 г.: «Ростовцев поручил ему [Рылееву] сказать мне, чтобы я принял купца Сапожникова. Дня через два или три Ростовцев и сам мне то же подтвердил, примолвя: „Я бы и сам принял, но мне неловко, пожалуйста, примите“». Штейнгейль отвечал Рылееву: «Посмотрю», но так и не принял. Ростовцеву было «неловко» принять А.П. Сапожникова из-за родственных связей: купец был женат на старшей сестре, Пелагее Ивановне. Поводом для обращения Ростовцева к Штейнгейлю послужила дружба последнего с купцом Сапожниковым, а основными причинами готовности купца вступить в тайное общество служили недовольство «порядком вещей» и либеральные взгляды: «Ростовцев <…> знал, что он [Сапожников - П.И.], по делам своим терпя многие притеснения и потери от покойного министра финансов, часто в семейственном кругу, не обинуясь, жаловался на порядок вещей, да и вообще человек с очищенными понятиями».

По словам Штейнгейля, «в заточении моем <…> я <…> благодарил бога, что не исполнил просьбы Ростовцева». На первом же допросе у Левашева Штейнгейль не преминул рассказать об этом. «Я теперь вспомнил, - писал он в новом показании (апрель 1826 г.), - что при отобрании у меня допроса во дворце, на вопрос, принимал ли я кого в члены общества, я отвечал: „Никого; просил было меня Ростовцев принять своего зятя купца Сапожникова, но я не принял“». По словам Штейнгейля, Левашев ответил ему: «Не приняли, так нечего и упоминать».

Реакция Левашева любопытна и показательна, она говорит о незаинтересованности следствия в обвинении Ростовцева. В своих показаниях Штейнгейль открыл еще одну крайне любопытную деталь: «После 14 декабря, при первом посещении Ростовцева, он мне рассказал, что написал государю письмо по совету своего зятя [т. е. А.П. Сапожникова], которому тогда только открыл об обществе и его намерениях». Таким образом, Штейнгейль приоткрыл завесу тайны над связями Ростовцева с целым рядом участников заговора. Из его показаний видно, что Ростовцев являлся членом декабристского общества, был не прочь участвовать в приеме новых членов, советовал принять купца Сапожникова, а накануне событий сам «открыл» ему о тайном обществе. Вместе с тем, нельзя не признать справедливым замечание Я.А. Гордина: «…Штейнгейль наверняка говорит о своих отношениях с Ростовцевым меньше, чем мог бы сказать», - ведь на следствии арестованные заговорщики старались скрыть наиболее обвиняющие их факты и обстоятельства.

Подпоручик Измайловского полка Н.П. Кожевников вплоть до конца следствия отрицал свое членство в тайном обществе, несмотря на собственное признание в том, что знал цель общества, и вопреки показаниям других лиц. Кожевников сообщал: «Я был знаком с Оболенским весьма мало и встречал его у Ростовцева»; «9 числа, встретившись у адъютанта Ростовцева с <…> Оболенским, я был им приглашен к нему в первый раз. Тут сообщил он мне, что намерение всех полков есть противиться присяге». В показании от 11 апреля Кожевников утверждал, что «слышал» о тайном обществе не только от М.Д. Лаппы и М.А. Назимова, но и от Ростовцева: «В ноябре месяце имел я о том один только раз разговор с адъютантом Ростовцевым, вследствие чего он может засвидетельствовать, сколько ограниченны были мои понятия насчет [тайного] общества». Об этом разговоре Кожевников показал: «…я ему сказал именно сими словами, что “я слышал, что есть общество, которого цель есть ввести Конституцию, но, не имея более никаких о том сведений, я и не считаю себя участником оного“. Ростовцев же, отзываясь, что и он не знает настоящих намерений общества, сказал, что никак не решится быть слепым орудием оного, прибавив, что, впрочем, ежели и можно ожидать какой-либо перемены в России, то не прежде, как лет через 50 и более».

15 апреля Кожевников еще раз подтвердил, что в ноябре 1825 г. имел с Ростовцевым этот разговор. Собеседник Кожевникова, равно как и другие члены тайного общества, с которыми он контактировал (М.Д. Лаппа, М.А. Назимов), по его утверждению, не сообщали, «от кого они слышали об обществе и в каком сами тут участии». Свидетельство Н.П. Кожевникова крайне важно потому, что содержит данные об участии Ростовцева в тайном обществе еще до начала междуцарствия. Весьма любопытный и характерный разговор, переданный Кожевниковым, не оставляет сомнений в том, что и Ростовцев, и Кожевников считали себя причастными к одному тайному обществу, имевшему своей целью введение конституции. Очевидно, собеседники были осведомлены о желаемых переменах и обсуждали политические цели конспираторов.

Примечательно, что Кожевников, как он уверяет в своих показаниях, якобы «не считал» себя членом, - но о позиции Ростовцева по данному вопросу ничего не говорит. Интересно, что из итоговой «записки» «о силе вины» Кожевникова сведения о Ростовцеве были изъяты, кроме упоминания о том, что Кожевников познакомился с Оболенским на квартире Ростовцева. Подпоручик Генерального штаба П.П. Коновницын, по словам Оболенского, принятый им лично в тайное общество наряду с Ростовцевым, в показаниях от 12 февраля 1826 г. назвал последнего в числе известных ему членов. Все перечисленные им лица были деятельными участниками подготовки выступления. Очевидно, Коновницын имел достоверные сведения об этом от Оболенского или напрямую, от самого Ростовцева.

Особо отметим тот красноречивый факт, что Коновницын назвал  Ростовцева в одном ряду с Трубецким, Оболенским, Рылеевым и другими активными заговорщиками. Как видим, показания об участии Ростовцева в тайном обществе и заговоре, о его полной осведомленности в планах заговорщиков не единичны и вполне конкретны. Среди них наиболее важны показания того, кто, собственно говоря, принял Ростовцева - Оболенского. Свидетельства источников говорят о том, что Ростовцев присутствовал на нескольких собраниях у Оболенского и Рылеева; были какие-то встречи и на его квартире. Несомненно, в дни междуцарствия Ростовцев присутствовал на совещаниях заговорщиков, хотя особой его активности в этом отношении источники не фиксируют. Не приходится сомневаться в том, что Ростовцеву задолго до 12 декабря была известна информация о политическом характере тайного общества (на правах действительного члена). В этом невозможно сомневаться, если не брать на себя смелость отрицать показания Оболенского, Штейнгейля, Бестужевых, Кожевникова, Коновницына. Ф.Л. Севастьянов считает возможным вовсе опустить эти указания источников.

Исследуя вопрос об участии Ростовцева в тайном обществе, нужно учитывать не только его собственное отрицание, но и показания осведомленных лиц, данные других источников (следственные материалы, воспоминания). Не следует забывать, что мы имеем дело с прямыми свидетельствами, полученными в условиях следствия, которые  однозначно говорят о вступлении Ростовцева в тайное общество, подтверждают его осведомленность о плане 14 декабря.

Ставить под сомнение значение столь важных документальных указаний, как это делает Ф.Л. Севастьянов, - означает идти против данных первоисточников, произвольно, вопреки их содержанию, обосновывать свою точку зрения на отношения Ростовцева к заговору декабристов. Итак, мы выяснили, что Ростовцев (несмотря на собственные неоднократные отрицания) состоял членом тайного общества и был извещен о плане восстания. Он вошел в число заговорщиков, заботился о расширении их рядов, выполнял отдельные поручения руководителей заговора, участвовал в ряде совещаний - в общем, был полноценным участником конспиративной деятельности. Ростовцев был информирован о намерениях заговорщиков на 14 декабря, о конкретном плане задуманного выступления, разработанном в дни междуцарствия, и (согласно показаниям А.А. Бестужева) одобрял его.

Принимая во внимание круг известных нам (на основе имеющихся показаний) контактов Ростовцева, все это он должен был знать из первых рук - от Оболенского, Рылеева, А. Бестужева, Штейнгейля. В силу всего сказанного, предположение о том, что на встрече с Николаем Павловичем 12 декабря Ростовцев не мог сообщить ничего конкретного, ввиду собственной неинформированности о декабристских замыслах, - не выдерживает проверки данными исторических источников. Достоверно установленное знание цели и конкретного плана мятежа автоматически делало Ростовцева обвиняемым в случае обнаружения заговора.

Чтобы избежать обвинений и последующего наказания, Ростовцев, если он действительно являлся доносчиком, должен был сообщить Николаю Павловичу известные ему цели и план заговорщиков вплоть до деталей. Однако в распоряжении историка нет сколько-нибудь убедительных доказательств этому, нет ни одного достоверного и надежного документального свидетельства об «открытии» Ростовцевым конкретных планов друзей-заговорщиков, их имен и других точных сведений (судя по воспоминаниям Николая I, ведущая роль в заговоре Е.П. Оболенского и К.Ф. Рылеева стала для него подлинным откровением лишь 14 декабря и в ночь на 15 декабря). Поэтому данное предположение следует сразу отбросить. Нужно искать другие объяснения «странному поступку» Ростовцева.

8

2. Попытки Ростовцева воздействовать на следствие

Если Ростовцев являлся членом тайного общества, то почему он не был привлечен к следственному процессу и не пострадал вместе со своими товарищами? Ответ на вопрос, почему не стали обращать внимание на рассмотренные выше показания подследственных, несомненно, не может не затронуть позицию Николая I. Как известно, император играл во многих отношениях определяющую роль в процессе по делу о «злоумышленных тайных обществах». В частности, от него зависело дать санкцию на привлечение к расследованию того или иного лица. Позиция Николая I в случае Ростовцева, вероятнее всего, была обусловлена именно «происшествием» 12 декабря 1825 г. Известно, что 14 декабря на Сенатской площади Ростовцев был избит мятежными солдатами и после этого некоторое время был болен. Только 1 января 1826 г. он начал выходить из своей квартиры. Об этом свидетельствует дневник авторитетного очевидца - близкого знакомого Ростовцева А.В. Никитенко, жившего с ним в одном доме - на квартире Оболенского.

Согласно дневнику, 1 января «…вдруг явился Ростовцев. Он сегодня в первый раз вышел из комнаты после болезни от ран, полученных им в бедственный день 14-го декабря». Уже спустя несколько дней Ростовцев был хорошо осведомлен о ходе расследования. Несомненно, его должны были остро интересовать те показания, которые дали о нем бывшие товарищи по заговору. Согласно дневнику А.В. Никитенко, к 23 января Ростовцев точно знал, что Оболенский «в показаниях своих запутал многих, и в том числе Глинку, который ожидает, что его опять арестуют»; нет сомнений, что Ростовцев знал и о том, что Оболенский дал показания о его принадлежности к тайному обществу. Ответные действия Ростовцева не заставили себя ждать. Биограф Ростовцева А. Лосский отмечает: «Во время следствия над декабристами из боязни быть замешанным ими в дело Ростовцев написал императору письмо, где доказывал, что он не только не мог быть участником заговора, но даже не мог быть уверен в его существовании».

Действительно, в письме Николаю I, датированном 26 января 1826 г., Ростовцев затрагивал именно этот вопрос. Он писал, что его враги могут воспользоваться «близким сотовариществом» с Оболенским, знакомством с некоторыми из «злоумышленников», и «осквернить» его перед императором. Чтобы уничтожить даже «тень подозрения в невинности», Ростовцев просил разрешить ему очную ставку с каждым из обвинителей. Более того, он требовал вопросных пунктов, на которые обещал отвечать немедленно в присутствии императора. Письмо это в полной мере подтверждает, что Ростовцеву стало известно о том, что некоторые из арестованных заговорщиков дают показания о принадлежности его к тайному обществу. Ответ Николая I на это письмо был передан через великого князя Михаила Павловича. Он состоял в том, что Ростовцеву не нужно беспокоиться: обвиняющих его показаний нет. Это было явной неправдой.

Однако Ростовцев письмом не ограничился. Согласно его собственным «запискам», в январе он «услышал» о том, что Оболенский дает о нем показания. Скорее всего, информация шла от временно освобожденного Ф.Н. Глинки, а может быть, и от великого князя Михаила Павловича, члена Следственной комиссии, ставшего в это время покровителем Ростовцева. Суть обвиняющих показаний, согласно изложению «записок», сводилась к тому, что Ростовцев знал о заговоре и замышляемом выступлении. Реагируя на это, Ростовцев несколько раз просил позволения у великого князя Михаила Павловича отправиться в крепость для очной ставки с Оболенским. Он желал дать показания, чтобы, как сам пишет, «показать, до какой степени простиралось мое сведение, или лучше сказать, подозрение о заговоре». Михаил Павлович отвечал, что «невинность» Ростовцева никто не подвергает сомнению, но согласился на его доводы.

Ростовцев отправился в крепость и был принят членом Следственной комиссии А.Х. Бенкендорфом, которому объявил о причине своего приезда. Бенкендорф, однако, не приветствовал этот поступок, сообщив, что Ростовцев напрасно беспокоится: если бы были получены серьезные обвиняющие показания, то Комитет давно бы «призвал» его к допросу. Ростовцев, однако, вновь проявил настойчивость: он составил официальный «рапорт», в котором просил сделать ему допрос и провести очную ставку с обвиняющими его «злоумышленниками». Вечером того же дня он приехал в крепость во второй раз и доложил о себе через чиновника Следственного комитета флигель-адъютанта В.Ф. Адлерберга. Члены Следственного комитета признали присутствие Ростовцева на заседании «излишним», равно как его допрос или очную ставку с Оболенским. Таким образом, попытки Ростовцева официально оправдаться от обвинений в участии в заговоре и знании плана мятежа были пресечены следствием и сочтены излишними.

Противоречие между показаниями Оболенского и позицией, занятой в период следствия Ростовцевым, не было снято очной ставкой. Император, как и Следственный комитет, предпочли не вносить ясность в этот вопрос. Очевидно, на это у них были свои резоны, надо думать - связанные с формирующейся официозной версией о «доносе» Ростовцева, выполнившего свой долг «верноподданного». Но однажды Ростовцев все же был подвергнут допросу в Комитете. Это произошло в феврале 1826 г. Речь шла о его приятеле, поручике Измайловского полка И.Ф. Львове. Оболенский показал, что он сам и, затем, Ростовцев «открыли» Львову существование тайного общества и «намерения на 14 декабря», а затем Ростовцев и Н.П. Кожевников приняли его в члены. Затем последовало дополнительное показание Оболенского о том, что на квартире Ростовцева и в его присутствии Оболенский лично объявил Львову о намерениях заговорщиков на 14 декабря. Арестованный Львов отрицал это категорически.

4 февраля 1826 г. Следственный комитет, собрав показания руководящих деятелей Северного общества, некоторые из которых подтверждали членство Львова, решил уличить его очными ставками с Оболенским, Кожевниковым и, «если Его императорское величество дозволит»,  Ростовцевым. Очная ставка с Ростовцевым так и не состоялась, но 20 февраля в журнале Комитета появилась запись: Кожевников и Ростовцев «решительно утверждают, что Львов ни о чем не знал». Очевидно, какой-то допрос Ростовцева (по делу Львова) состоялся. Почти сразу последовало решение об освобождении Львова. Фраза «если Его императорское величество дозволит» красноречиво говорит о том, что привлечение Ростовцева к следствию было возможно только по специальной санкции Николая I.

Данное обстоятельство свидетельствует об особом статусе Ростовцева в период следственного процесса. Естественно на этом основании заключить, что все следственные разыскания о Ростовцеве пресекались, либо проводились негласным путем. Об этом же говорят безрезультатные попытки самого Ростовцева - «оправдаться» официальным образом. Интересно отметить, что запись самого допроса Ростовцева в журнале Комитета отсутствует. Есть только резюме показания Ростовцева в справке о Львове, а также в справке о Ростовцеве в «Алфавите» А.Д. Боровкова. Согласно этим указаниям, Ростовцев «отвечал, что не только не уведомлял <…> Львова, но даже и сам не знал и самого названия сего [тайного - П.И.] общества». Разумеется, он полностью отрицал и разговор Оболенского с Львовым в своем присутствии, касавшийся плана на 14 декабря.

Показание Ростовцева в деле Львова весьма показательно. Ростовцев, по собственным словам, не знал даже названия тайного общества, из чего, видимо, следовало заключить, что он не мог в нем и состоять. Так или иначе, его ответ на запрос следствия о приеме им Львова примечателен. Ответ Ростовцева наглядно иллюстрирует ту линию, которую он избрал для своего «оправдания»: это полное отрицание какой-либо собственной осведомленности о заговоре и намерениях заговорщиков. Такая линия защиты была строго проведена в этом единственном показании Ростовцева. Поэтому обвиняющие показания о принятии в тайное общество Львова и передаче ему сведений о плане на 14 декабря закономерно вызвали у Ростовцева полное отрицание собственной причастности к тайному союзу.

Отметим особо, что в этом показании Ростовцев фактически ушел от вопроса о своей осведомленности о тайном обществе. Для этого оказалось достаточным утверждать, что он не знал и названия этого общества. Интересно, что Ростовцев в своих обстоятельных «записках» 1826 г. не упомянул о допросе относительно Львова. Это и понятно: ведь речь шла о его участии в наборе новых заговорщиков. В справке «Алфавита» А.Д. Боровкова о Ростовцеве были собраны показания, его обвиняющие (Оболенского, А. и Н. Бестужевых, Штейнгейля, Коновницына). «Сие осталось без дальнейшего действия», - многозначительно резюмировал составитель «Алфавита». Это еще одно свидетельство негласного запрета, наложенного на расследование обстоятельств, связанных с именем Ростовцева.

В ходе исследования подоплеки акции Ростовцева Я.А. Гордин сделал ценное наблюдение об отсутствии в фонде следствия материалов расследования о Ростовцеве-члене тайного общества: «Если в следственных материалах и появились в какой-то момент следы сепаратных совещаний Ростовцева и Штейнгейля, то они вполне могли быть изъяты, как отсекалось все, компрометирующее Ростовцева».

Очень важно отметить: руководители заговора Рылеев и Оболенский, - с которыми непосредственно контактировал Ростовцев - полностью обошли молчанием все, что относилось к акции 12 декабря. Оболенский упоминал Ростовцева как принятого им в декабристский союз члена, а Рылеев вообще его не назвал. Вряд ли это могло быть случайностью. В этой связи обоснованными представляются наблюдения исследователя: «На следствии ростовцевский сюжет был запретным для следователей и подследственных. Первые не хотели компрометировать императорского подопечного, а декабристы считали эту тему постыдной для общества». Правда, здесь необходимо сделать две существенных поправки. Во-первых, как мы видели, некоторые подследственные достаточно откровенно касались участия Ростовцева в заговоре, хотя, разумеется, сообщали далеко не все. Во-вторых, арестованные заговорщики действительно предпочитали обходить молчанием акцию Ростовцева 12 декабря, как и его участие в заговоре. Но, скорее всего, не потому, что считали тему «постыдной», а по каким-то другим причинам.

Если акция Ростовцева не являлась доносом, то для тех заговорщиков, кто знал ее подлинный смысл, обнаружение этих обстоятельств в условиях следствия грозило самыми серьезными обвинениями. «Постыдной» она могла быть для тех, кто искренно считал «демарш» 12 декабря доносом. Между тем, в материалах следствия «поступок» Ростовцева оценивался как «предварение государя», - т. е. фактически как донос. Единственное упоминание о Ростовцеве в итоговых документах следственного процесса недвусмысленно очерчивало его роль в раскрытии заговора.

В Донесении Следственной комиссии Николаю I утверждалось: когда один из организаторов выступления С.П. Трубецкой начал испытывать колебания в его необходимости, К.Ф. Рылеев возразил: «Умирать все равно, мы обречены на гибель». При этом он «показывал копию с письма подпоручика Ростовцева» великому князю Николаю и спрашивал: «Видите ль? Нам изменили, двор уже многое знает, но не все, и мы еще довольно сильны». Отсюда следовало, что Ростовцев был «изменником», т.е. одним из участников заговора, который донес о нем. Надо сказать, появление этого фрагмента в Донесении Следственной комиссии крайне огорчило Ростовцева. Находясь в Москве на торжествах по случаю коронации Николая I, Ростовцев обратился к императору с новым письмом, опять заручившись поддержкой своего начальника, великого князя Михаила Павловича.

В письме Николаю от 21 июня 1826 г. Ростовцев ссылался на то, что приведенное в Донесении выражение Рылеева («нам изменили») некорректно: из него «многие могли заключить, что и я сам был некогда членом злоумышленного общества». Возражая против такой оценки, Ростовцев категорически утверждал: «Я никогда не осквернил себя соучастием с сим обществом». В самой решительной форме он отверг отнесение себя к числу заговорщиков: «…люди, не знающие всех подробностей <…> меня лично и образа мыслей моих, могут несправедливо заключить, судя по неясному описанию в Донесении моего поступка, что и я был некогда членом сего общества». Поэтому Ростовцев призывал императора: «Спасите меня от сего бесчестия <…> оправдайте меня перед Россией и потомством!».

Помимо всего прочего, причисление к «злонамеренным» заговорщикам безоговорочно определяло роль Ростовцева в событиях - роль «доносителя». Ответ дежурного генерала Главного штаба А.Н. Потапова от 10 июля 1826 г. звучал крайне официально. Он передавал устный отзыв императора, который Николай велел повторить в этом официальном ответе. Отзыв императора заключался в следующем: «…сама откровенность ваша будет для всех лучшим доказательством, что вы никогда и не помышляли участвовать в злонамеренных видах мятежников…». Словечко «откровенность», как можно понять, являлось интегрированной оценкой «демарша» Ростовцева 12 декабря. Император указывал, что «донос» Ростовцева, сам по себе, избавил его от обвинений в участии в «злоумышленных» замыслах. Но, таким образом, власть подтверждала причастность Ростовцева к тайному обществу и заговору 14 декабря, чему он активно сопротивлялся.

Письмо, написанное в связи с упоминанием своего имени в Донесении Следственной комиссии, Ростовцев по мере сил распространял в обществе. Будучи во время коронации в Москве, он читал его М.П. Погодину. Очевидно, попытки Ростовцева представить себя непричастным к заговору были в этот период достаточно активны, но на данном этапе они не могли оказать влияние на официальную версию.

Итак, принадлежность Ростовцева к тайному обществу была оставлена следствием без внимания. Показания Оболенского, Штейнгейля, А. и Н. Бестужевых, Коновницына, Кожевникова и других подследственных учтены не были. Это служит прямым доказательством того, что император наложил запрет на расследование реального участия подпоручика Ростовцева в заговоре. Даже предельно четкие и не допускающие двух мнений показания Оболенского о принятии им в тайное общество товарища по службе были зафиксированы только в «Алфавите» Боровкова, но не стали предметом расследования. Одновременно пресекались настойчивые попытки Ростовцева опровергнуть обвиняющие его показания.

Ситуация объяснилась с выходом Донесения Следственной комиссии: в глазах власти (во всяком случае, в официальной версии событий) Ростовцев был человеком, исполнившим долг «верноподданного»; если он и состоял какое-то время в числе заговорщиков (а иначе он не мог выступить в качестве осведомленного доносчика), то затем «изменил» им и, повинуясь своему долгу, донес о «злонамеренных видах» товарищей. Устраивала такая официальная версия самого Ростовцева или нет - власть это вовсе не интересовало.

9

3. То, что осталось в тени расследования

Рассмотренные выше следственные показания оставили многое не проясненным. Из них нельзя извлечь данные о том, в чем состояли сведения о тайном обществе, которые сообщил Ростовцеву Оболенский в ноябре 1825 г., в момент принятия в декабристский союз; что было известно Ростовцеву о декабристской конспирации перед решающими днями (9–10 декабря); какое реальное участие принимал он в заговоре, - все это по большей части остается «за кадром». Разумеется, арестованные не испытывали желания поведать следователям обо всем, что было им известно о поступках Ростовцева-члена общества. Попытаемся собрать воедино то, что осталось следователям неизвестным, - используя весь комплекс имеющихся в нашем распоряжении первоисточников. Согласно «запискам» Ростовцева, он познакомился с Оболенским летом 1822 г., вскоре после своего выхода из Пажеского корпуса, когда гвардия находилась в Вильно. Встречи продолжились позднее, на протяжении 1823-1825 гг.: «виделись редко, но с большим удовольствием».

В апреле 1825 г., когда Ростовцев стал сослуживцем Оболенского, встречи двух друзей стали регулярными; дружба приобрела особенно тесный и откровенный характер. В середине ноября 1825 г. Ростовцев поселился на служебной квартире начальника Штаба гвардейской пехоты К.И. Бистрома, в одном доме с Оболенским; они стали встречаться несколько раз в день. По вечерам «приходили друг к другу», чтобы побеседовать. Ростовцев не скрывал в своих «записках», что разговоры между ним, Оболенским и часто приходившим к последнему Рылеевым затрагивали не только «науки и словесность», но касались политических тем («разговоры наши иногда были политические»). Рассуждали о философии, политических науках: «Рылеев всегда расхваливал правление народное», Оболенский - то республику, то конституционную монархию. Участником бесед являлся также Ф.Н. Глинка. Ростовцев, по оценке его биографов, принимал живое участие «в спорах и беседах на политические темы», которые вели участники декабристских обществ.

Около 24 ноября, согласно «запискам» Ростовцева, произошел откровенный разговор с Оболенским, который предложил «соединиться теснейшими узами», т.е. вступить в тайное общество. Ростовцев, согласно его утверждению в «записках», отказался: «Я не хочу и не имею права быть ни в каком тайном обществе!». Можно уверенно считать утверждение Ростовцева о категорическом отказе от предложения Оболенского ложным, тем более, что оно не было повторено в его письме Оболенскому 1858 г. В этой связи необходимо напомнить, что Оболенский в своих следственных показаниях сообщал, что принял Ростовцева в тайное общество в ноябре 1825 г., правда, гораздо ранее 24 ноября - «за несколько недель» до 27 ноября. Эта дата приблизительно совпадает с моментом переезда Ростовцева на служебную квартиру К.И. Бистрома.

В дни междуцарствия Ростовцев неоднократно посещал Оболенского и Рылеева. Согласно его «запискам», в конце ноября – начале декабря он был два раза у Рылеева (видел у него «многих посетителей»). С Оболенским он регулярно встречался на службе, но не только: они ежедневно виделись на своих квартирах (Оболенский жил на втором этаже, где у него происходили «совещания» заговорщиков; Ростовцев на первом этаже, возле «наружных» дверей на улицу). Ростовцев пишет, что в начале декабря «два вечера сряду был у Оболенского», причем оба раза там находились Рылеев и Трубецкой. Состав участников этих встреч говорит сам за себя. Очевидно, Ростовцев, как член тайного общества, пользовался доверием Оболенского и других руководителей заговора. Участие Ростовцева в собраниях у Оболенского, его желание «всегда присутствовать и все знать» отмечает в своих мемуарах Д.И. Завалишин.

9 и 10 декабря Ростовцев беседовал с Оболенским о своем намерении отправиться на встречу с Николаем. В эти же дни он встречался с Рылеевым и говорил с ним о том же. Согласно «запискам» самого Ростовцева, получается, что замысел его акции обсуждался достаточно активно и непосредственно с лидерами заговора. 12 декабря, в день визита в Зимний дворец, Ростовцев появился на собрании членов общества у Оболенского. Согласно «запискам», увидев, что участники собрания при его появлении замолчали, он удалился. Это сообщение Ростовцева полностью укладывается в его версию о «друге заговорщиков», ничего не знавшем о тайном обществе. Но оно вступает в противоречие с показаниями Оболенского и других подследственных о полноценном участии Ростовцева в декабристском обществе и заговоре. В таком случае, зачем было таиться другим заговорщикам перед Ростовцевым?

Мы можем, очевидно, поставить под сомнение рассказ Ростовцева в этой его части. Если сообщение Ростовцева о «молчании» в его присутствии участников совещания придумано, то очень возможно, что оно скрывает присутствие Ростовцева на одном из решающих совещаний заговорщиков, - если только не допускать сознательного дистанцирования Ростовцева от совещания, на котором обсуждались конкретные меры по подготовке мятежа. На квартире Оболенского Ростовцев не раз встречался с Рылеевым; более того - Ростовцев сам бывал на квартире лидера заговора; они обсуждали деятельность тайного общества и, судя по показаниям В.И. Штейнгейля, набор новых членов (вопрос об А.П. Сапожникове). Отметим, что А.А. Бестужев сообщал следствию, что Ростовцев был, по крайней мере, два раза на совещаниях у Рылеева.

Ростовцева видели у Рылеева и накануне 14 декабря. Об этом свидетельствовал участник заговора офицер Генерального штаба Д.А. Искрицкий. На первом допросе, записанном Левашевым, он показал: «Я знаком с Рылеевым, у коего был я за несколько дней до происшествия. У него нашел я в тот день Оболенского, Бестужева, Булгарина, Ростовцева и многих других во фраках», которые занимались «чтением». Встречи проходили и на квартире Ростовцева. В ноябре 1825 г. Н.П. Кожевников был приглашен на квартиру Ростовцева и встретился там с Оболенским. То же произошло с Ф.Н. Глинкой - Ростовцев лично пригласил его к себе. Однажды вечером в декабре 1825 г. Глинка получил от Ростовцева записку, в которой говорилось: «…И князь Оболенский, мой сослуживец и ваш давний знакомый, рад очень будет вас увидеть». Глинка приехал к Ростовцеву, но уже не застал его (тот уехал к матери), поэтому зашел к Оболенскому.

По свидетельству Глинки, после этого он бывал не менее пяти раз у Ростовцева и всякий раз заходил к Оболенскому. Разговоры, согласно его следственным показаниям, велись только о литературе. Ростовцев, таким образом, способствовал возобновлению контактов Глинки с одним из лидеров заговора накануне восстания. В.И. Штейнгейль «около половины ноября» был вместе с Рылеевым приглашен к Ростовцеву «на чтение отрывка из сочиняемой им трагедии „Пожарский“, изготовленной для помещения в „Полярной звезде“». Здесь Штейнгейль в первый раз увидел Оболенского и познакомился с ним. Предметом разговора служили литературные труды Рылеева и Ростовцева. Согласно воспоминаниям Штейнгейля, накануне 14 декабря он вел с Ростовцевым частые разговоры о тайном обществе.

Вообще, как Штейнгейль, так и его друг Г.С. Батеньков осенью 1825 г. были, возможно, самыми частыми посетителями дома Ростовцевых из числа заговорщиков. Это послужило основанием для гипотезы Я.А. Гордина о связи Ростовцева с «умеренной группировкой» в тайном обществе, которая стремилась к достижению перемен «бескровным путем». Представители «идейной периферии декабризма» обсуждали возможность «запугивания претендента на престол сообщением о наличии в стране тайного общества, готового к антиправительственному выступлению», высказывались в пользу «переговоров» с наследником трона, в том числе с позиции давления на него.

Нетрудно представить, что заговорщику Ростовцеву были известны эти предположения «умеренных». Стоит отметить в этой связи, что, согласно воспоминаниям друга ряда главных заговорщиков Н.И. Греча, Батеньков «…не был на сходбищах и суждениях у Рылеева и весь день 12 декабря, когда заговорщики рассуждали об исполнении своих замыслов, просидел в гостях у Александры Ивановны Ростовцевой, матери Якова Ивановича». Это указание выглядит особенно примечательным в свете известного факта: в тот же день, в доме своей матери, Ростовцев работал над текстом своего письма к великому князю, а вечером 12 декабря из этого же дома он отправился в Зимний дворец. Присутствие в этот день в доме Ростовцевых, помимо самого Ростовцева, еще двух заговорщиков - Батенькова и А.П. Сапожникова (а может быть, еще кого-то из декабристов?) - чрезвычайно любопытно. Примечательно, что последние часы перед визитом Ростовцев провел не на своей служебной квартире, а именно в доме, принадлежащем семье Ростовцевых, где в тот момент находились два участника заговора.

Очень важным обстоятельством видится тот факт, что Ростовцев не прекратил своих контактов с лидерами заговора после своего «поступка» 12 декабря. Известно, что 13 декабря состоялась встреча Ростовцева с Оболенским и Рылеевым по итогам его визита в Зимний дворец, с передачей главным заговорщикам документов о содержании встречи с Николаем. Но этим дело не ограничилось. Ростовцев появился на квартире Рылеева утром 14 декабря. Показание об этом сделал Штейнгейль 9 февраля 1826 г.: утром 14 декабря Штейнгейль был у Рылеева, дочитывал сочиненный «манифест»; в этот момент здесь также находился И.И. Пущин. «В это самое время взошел Ростовцев и, с торопливостью сказав, что большая часть гвардии присягнула, ушел…».

Оставляя в стороне вопрос о содержании сообщения Ростовцева, отметим факт продолжения его связей с руководителями заговора и инициаторами мятежа вплоть до начала возмущения. Особый интерес представляют воспоминания офицера Измайловского полка А.С. Гангеблова, товарища Ростовцева по Пажескому корпусу. В апреле 1825 г. Гангеблов сблизился с П.Н. Свистуновым, также бывшим пажом; Свистунов принял его в тайное общество. Гангеблов показал на следствии, что в числе офицеров, постоянно собиравшихся на квартире Свистунова в Кавалергардских казармах, находился и Ростовцев. Связи, возникшие в годы обучения в Пажеском корпусе, не прерывались после выхода из него и становились удобной основой для формирования конспиративных контактов.

Впоследствии, в переписке Е.П. Оболенского и Ростовцева 1858–1859 гг. появляются упоминания о Свистунове, который стал членом Калужского губернского комитета, занимался подготовкой крестьянской реформы. Узнав об этом, Ростовцев писал Оболенскому о старом товарище: «Поцелуй Свистунова; очень, очень радуюсь, что он утвержден». После своего вступления в тайное общество Гангеблов, согласно его воспоминаниям, раздумывал, «кому признаться для совета». Вот, что он пишет в этой связи: выбор остановился «на одном из моих школьных товарищей, с которым, квартируя в одном доме (Гарновского) и по выходе из корпуса, мы очень часто видались, очень часто беседовали и вообще находились в наилучших отношениях». Этим «школьным товарищем» был Ростовцев.

Действия Гангеблова по тайному обществу, согласно его следственным показаниям, ограничивались тем, что он узнавал «образ мыслей» знакомых офицеров, «внушал» им «вкус к занятиям историей, нравственной философией, отечественным языком», подыскивал кандидатов для вступления в общество. Нетрудно заключить, что Ростовцев полностью соответствовал представлениям Гангеблова о кандидате в члены общества, поскольку он обратился к нему, чтобы «признаться». И действительно, Гангеблов показал: «В одном Ростовцеве <…> нашел я редкие способности, но поздно - выступление в Петергоф помешало мне принять его в члены общества».

Выступление за город батальона Измайловского полка, в котором служил Гангеблов, состоялось 1 ноября 1825 г. Гангеблов хотел принять в тайное общество своих полковых товарищей Н.П. Кожевникова, А.А. Фока и М.Д. Лаппу, но находил их «излишне пылкими». Стало быть, Ростовцев не относился к числу «пылких» молодых офицеров, а напротив - проявлял рассудительность и осторожность, необходимые для молодого конспиратора. Показания Гангеблова, несомненно, говорят о том, что «образ мыслей» Ростовцева, его убеждения и личные качества позволяли участникам декабристской конспирации считать его своим единомышленником, полностью готовым для вступления в тайное общество («либеральное направление» взглядов Ростовцева Гангеблов подтверждает в своих мемуарах).

В показаниях на следствии Гангеблов пояснял: «Ростовцева же хотел принять не для того, чтобы увеличить общество, но, зная его ум и сердце, желая увидеть, поверит ли он многочисленности общества и существованию оного на юге и в Польше, и если поверит, то посоветоваться с ним, как поступить в таком случае». Далее он заключал: «…я был соучастником не более двух с половиной месяцев, в продолжение коих бывал часто у Ростовцева, в намерении открыться ему и с ним посоветоваться, но никогда одного не заставал его дома» (у Ростовцева всегда были посетители). В своих воспоминаниях Гангеблов подтверждал основной смысл показаний: осенью 1825 г. Гангеблов хотел встретиться с Ростовцевым: «…я и не ради толков об обществе хотел его видеть: я только желал у него выведать, никого не называя, ниже и себя, как бы он поступил, если б очутился в положении, подобном моему, не открывая, что в этом случае я подразумеваю себя».

Откровенная беседа, видимо, так и не состоялась: помешало присутствие на квартире Ростовцева «двух общих <…> приятелей» В.Н. Семенова и А.П. Башуцкого; на «маленьком литературном заседании» читались отрывки из трагедии «Князь Димитрий Пожарский», которую писал тогда Ростовцев. Гангеблов услышал о роли Ростовцева в событиях 12-14 декабря, уже находясь в Петропавловской крепости: «Тут только я в первый раз узнал, что офицер, предупредивший государя о бунте, был Яков Ростовцев».

Как уже упоминалось, весьма многозначительная история связана с именем другого офицера Измайловского полка, одного из друзей Ростовцева, И.Ф. Львова. Оболенский показал на следствии, что в декабре 1825 г. Львов был принят в тайное общество Н.П. Кожевниковым и Ростовцевым и знал о планах на 14 декабря. Последние двое действительно были тесным образом связаны со Львовым.

Согласно показаниям Оболенского, он лично говорил Львову о цели общества и плане восстания на квартире Ростовцева и в его присутствии. Совместными усилиями Львову, Кожевникову и Ростовцеву удалось убедить следствие, что не было не только приема Львова, но и его информирования Оболенским и Ростовцевым о намерениях заговорщиков. Однако уверенные и неоднократные показания Оболенского, подтверждение членства Львова другими участниками тайного общества, показания Кожевникова о том, что он встретился с Оболенским на квартире Ростовцева - заставляют думать иначе. Ростовцев явно находился в числе тех, кто содействовал принятию в тайное общество офицеров Измайловского полка и, в частности, Львова.

Сведения о принадлежности Ростовцева к декабристскому обществу проникли на страницы воспоминаний и печатных трудов о Ростовцеве, несмотря на утвердившуюся благодаря книге М.А. Корфа легенду о «друге заговорщиков». Так, П.П. Семенов–Тяншанский, племянник «лучшего друга его [Ростовцева - П.И.] детства», литератора и цензора В.Н. Семенова, знал об участии Ростовцева в тайном обществе. В своих мемуарах он, правда, не отличается точностью, - тем не менее, факт членства Ростовцева в декабристской организации не был для него тайной: «Уже с 1823 г. он был членом „Союза благоденствия“ и других тайных обществ, в которые охотно вступали офицеры лучших гвардейских полков. С юношеским увлечением принимал он на себя, при вступлении в эти общества, обязанности подвизаться всеми силами на пользу общую, поддерживать все благие меры правительства, препятствовать всякому злу и обличать злоупотребления и бесчестные поступки <…> Но когда он узнал в 1825 г., что общества, в которых он принимал участие, задумали государственный переворот по поводу вступления на престол <…> Николая I и что насильственный этот переворот грозит истреблением всей императорской фамилии, то он быстро решился предупредить <…> государя об угрожающей <…> опасности…». Ошибочность рассказа в свете известных документальных свидетельств не требует комментария, но сам факт участия Ростовцева в тайном обществе в нем отразился. В 1870-е гг. мемуарист М.Д. Бутурлин писал в своих «записках»: «Я.И. Ростовцев принадлежал к тому же тайному обществу, как и князь Евгений Петрович [Оболенский], но вышел из него незадолго до декабрьского разгрома, и потому незаслуженно приобрел у иных прозвище Иуды Искариота».

Проживая в 1850-е гг. в Калуге, Бутурлин встречался с поселившимся там Оболенским и мог получить некоторые сведения из первых рук, но в его мемуарном сообщении обстоятельства 1825 г. передаются неточно. Д.И. Завалишин, опираясь на услышанное в сибирском заключении от товарищей, обладавших сведениями об истинных отношениях Ростовцева к тайному обществу, писал: «Акт принятия в члены составлял факт, видимое свидетельство вступления, при котором нельзя было отрицаться от Общества, и потому нельзя было разыгрывать той роли, какую разыгрывал Ростовцев, которого Оболенский допускал присутствовать при беседах и делах Общества и при котором, считая его на этом только основании членом, говорили свободно, тогда как после он оправдывался тем, что не был связан словом с Обществом».

Автор мемуарного очерка справедливо указал на значение «акта принятия в члены». В свете этого обнажалась вся ложность версии Ростовцева, подчеркнутая Завалишиным (эту версию мемуарист оценивает как «оправдания» от подозрений в участии в заговоре - «тем, что не был связан словом с Обществом»). Необходимо отметить, что сам Завалишин в тайное общество принят не был, в силу чего «основание», на котором Ростовцева «считали членом» («допуск» на собрания членов), он передает, по всей видимости, не точно; мы знаем об «акте принятия в члены» Ростовцева, совершенном Оболенским. Исследователь биографии Ростовцева Г.А. Джаншиев писал: «В молодости Ростовцев был декабристом»; историк характеризовал Ростовцева следующими словами: «Раскаявшийся декабрист, быстро отличенный и вознесенный Николаем I».

Итак, как видно из документов следственного процесса, из свидетельств, оставшихся в ходе следствия не проясненными, а также из источников мемуарного характера Ростовцев был принят в тайное общество не позднее ноября 1825 г. и являлся его полноправным членом. Он обладал широким кругом связей с деятелями декабристской конспирации, был в непосредственных и постоянных отношениях с ее руководителями, участвовал в целом ряде конспиративных встреч и собраний, в том числе - накануне 14 декабря.

Ростовцев отличался соответствующим «образом мысли» и некоторыми из своих товарищей по тайному союзу воспринимался как готовый кандидат в члены организации. Чрезвычайно важны уникальные свидетельства о том, что Ростовцев принял (или хотел принять) новых членов, - он непосредственно участвовал в пополнении рядов тайного общества. А значит, Ростовцев действовал сознательно, как идейный единомышленник, как полноценный участник декабристского общества, разделяющий его принципы и одобряющий его программу, а не случайный в нем человек.

К числу известных нам действий Ростовцева, как участника тайного общества, нужно отнести следующее. Ростовцев принимал участие в собраниях тайного общества; он предложил принять в члены своего родственника купца А.П. Сапожникова, а затем открыл ему существование и цель тайного общества, т.е. фактически принял в ряды членов организации (не позднее 12 декабря 1825 г.). Он способствовал принятию в тайное общество офицеров Измайловского полка Н.П. Кожевникова и И.Ф. Львова, помог вовлечению их в заговор, а также содействовал налаживанию связей с Ф.Н. Глинкой. Анализируя события, связанные с «демаршем» Ростовцева, Я.А. Гордин констатирует: «В своих записках Ростовцев настаивает на том, что он совершенно случайно <…> узнал тайну заговора. Это первая и главная ложь. Ростовцев был членом Северного общества». С этим принципиальным выводом нельзя не согласиться.

Если Ростовцев в созданной им версии о «друге заговорщиков» скрыл факт своего членства, допустив столь серьезное искажение действительности, то не остается сомнений в том, что он не был откровенен, пытаясь выстроить собственную версию событий.

10

4. Почему Ростовцева приняли в тайное общество?

Как правило, историки не задаются этим вопросом. Между тем, при внимательном рассмотрении имеющихся данных не остается сомнений в том, что Ростовцев, по своим взглядам, ценностным ориентациям и в силу окружающей его «среды общения», принадлежал к кругу «либералистов», что обусловило его близость к заговорщикам декабристам и последующее вступление в их ряды. Прежде всего, обращают на себя внимание серьезные и активные занятия молодого офицера «изящной словесностью». По всей видимости, литературные занятия, сама принадлежность к числу литераторов являлись важнейшим элементом иерархии ценностей молодого Ростовцева. К 1825 г. он считался уже известным поэтом, его произведения публиковались в ведущих журналах, таких как «Сын Отечества» Н.И. Греча; отдельным изданием вышла трагедия «Персей».

Другая трагедия, «Князь Димитрий Пожарский», писалась на протяжении 1825 г. в непосредственном контакте с литераторами, игравшими ведущую роль в тайном обществе. Вообще, не будет преувеличением сказать, что круг литераторов, группировавшихся вокруг журнала «Сын Отечества» и, в особенности, вокруг альманаха Рылеева и А.А. Бестужева «Полярная звезда», был той литературной средой, в которой жил и творил молодой поэт Ростовцев - и, по всей видимости, ощущал себя «своим». Необходимо подчеркнуть все значение этого обстоятельства. Ростовцев постоянно встречался с литераторами либерального направления, печатался на страницах «Сына Отечества», «Полярной звезды», присутствовал на литературных собраниях и вечерах у Рылеева, Греча и т.д.

Следует отметить, что именно сообщество «сочинителей» служило для Рылеева и А. Бестужева одним из источников пополнения рядов тайного общества. Современный исследователь В.М. Бокова замечает: «… „рылеевцы“ вербовали писателей вполне целенаправленно», о чем свидетельствуют «предложения о вступлении в тайное общество, сделанные ими А.С. Грибоедову, Н.И. Гречу, кн. П.А. Вяземскому, В.Д. Сухорукову, возможно, и Д.В. Веневитинову. В некоторых случаях литературные занятия были едва ли не основной побудительной причиной к принятию в общество людей, с военной точки зрения почти бесполезных». Добавим сюда имена вступивших в тайное общество В.К. Кюхельбекера и А.И. Одоевского.

Отметим также, что привлекать в конспиративный союз можно было лишь тех, кто вошел в окружение лидеров тайного общества, был с ними хорошо знаком, в той или иной мере разделял их политические взгляды. Напомним в этой связи: на следствии Оболенский показал о Ростовцеве: «…будучи Поэт, был принят мною единственно как человек, коего талант мог быть полезен распространению просвещения, тем более что талант сей соединен был с истинною любовью к Отечеству и с пылким воображением». Очевидно, за период времени, прошедший после приема Ростовцева, последний активно участвовал в пропаганде либеральных идей, в духе литераторов «Полярной звезды».

Конечно, это вовсе не означает, что Ростовцев не мог принимать участия в этом еще до своего приема в тайное общество. С К.Ф. Рылеевым Ростовцева связывали устойчивые постоянные отношения, которые строились на благоприятной почве общих интересов (поэзия, литература в целом, издание альманаха). Ю.Г. Оксман, опираясь на запись рассказов рассыльного «Полярной звезды» Агапа Ивановича, констатировал: «Литературный разрыв Рылеева с Ростовцевым предшествовал политическому». Этот взгляд полностью остается в рамках концепции «Ростовцев - доносчик на тайное общество». Между тем, Агап Иванович рассказал о том, что конфликт произошел на почве материальных интересов: Ростовцев хотел передать одно из своих сочинений для публикации Рылееву, но затем отдал его Булгарину.

Сложно увидеть в этом «литературный разрыв», а тем более «вписывать» конфликт в контекст политических разногласий. О том, что этот конфликт не был принципиальным расхождением, свидетельствует участие Ростовцева в последней литературной инициативе Рылеева - альманахе «Звездочка», для которого предназначалось стихотворение «Тоска души». С А.А. Бестужевым Ростовцев, несомненно, был также хорошо знаком. Их сближение обусловили те же литературные интересы; связи Ростовцева с Рылеевым говорят в пользу этого. Показания Бестужева на следствии подтверждают данное наблюдение. Наконец, А.А. Бестужев еще с 1818-1819 гг. был хорошо знаком с соучеником Ростовцева по Пажескому корпусу А.Н. Креницыным, другими воспитанниками корпуса, о чем еще будет сказано.

Ф.Н. Глинка, отвечая на вопросы от 15 февраля 1826 г., показал: «Ростовцева я любил с его детства». Как уже говорилось, в декабре 1825 г. Глинка получил от Ростовцева записку, в которой тот приглашал его к себе. Встреча способствовала возобновлению контактов Глинки и Оболенского. Глинка неоднократно посещал Ростовцева. Разговоры, согласно его утверждению на следствии, велись о литературе. Так выясняется один из наиболее существенных сегментов окружения Ростовцева: литераторы «Вольного общества любителей российской словесности» К.Ф. Рылеев, А.А. Бестужев, Ф.Н. Глинка. То, что Ростовцев «в молодости вращался в кругу <…> сотрудников „Сына Отечества“», и его давнишним знакомцем был либеральный журналист Н.И. Греч, не составляло секрета и в николаевскую эпоху.

О давней дружбе Ростовцева с издателем журнала «Сын Отечества» пишет А.В. Никитенко. Эти связи были тесно сопряжены с рылеевским кругом, деятелями тайного общества и их окружением, которое группировалось вокруг издателей «Полярной звезды». Далее, известное нам (по «запискам» Ростовцева и его переписке с Е.П. Оболенским) содержание его «разговоров» с Оболенским и Рылеевым свидетельствует в пользу наполненности этих контактов политическими темами, включая актуальные, злободневные вопросы о конституционной форме правления, о самодержавной власти и ее негативных сторонах, о легитимном способе наследования трона и т. д.

О сложившемся мировоззрении «либералиста», приверженности к конституционному правлению отчетливо говорят до сих пор неизвестные части «записок» (или «журналов») Ростовцева. В «журнале» за 1827 год Ростовцев, вспоминая начало политического кризиса 1825 г., писал: «Цари, пока они царствуют, кажутся бессмертными. В правлениях Конституционных смерть Государя не производит никакого влияния; напротив того, в правлении Самодержавном она есть кризис Государства; дух, цель, средства, идеи Правительства [в]незапно, как бы от магического прута, переменяются; весь государственный состав приходит в потрясение и самые нравы народа ощущают некоторые изменения».

Как видим, эти отголоски разговоров с товарищами-«либералистами», сочленами по тайному обществу, ясно характеризуют политические взгляды Ростовцева в 1825 г., его симпатии к конституционному устройству и антипатии к неограниченной монархии. Они говорят о том, что молодой поэт и офицер разделял существенные элементы убеждений либерального движения в русском обществе. Об этом же свидетельствуют и его литературные опыты, о чем речь пойдет ниже. Нет сомнений, что на собраниях у Оболенского и Рылеева Ростовцев встречался и знакомился с другими членами тайного общества. Так, воспоминания М.И. Пущина доносят до нас свидетельство о том, что на одном из собраний у Оболенского с участием Ростовцева находился П.Г. Каховский.

Друг Оболенского А.В. Семенов также был хорошо знаком с Ростовцевым. Сам Ростовцев зафиксировал этот факт в своих «записках». В частности, согласно тексту «журнала» за 1827 год, именно А.В. Семенов первый сообщил Ростовцеву о смерти Александра I. Спустя два года после этого, 19 ноября 1827 г., Ростовцев сделал следующую запись в «журнале»: «…я, кажется, писал стихи, как вдруг с шумом и громом, бледный и запыхавшись, он вбежал в мой кабинет и, признаюсь, перепугал меня». Ростовцев в своих «записках» выражал радость, что близкий ему человек избежал репрессий в ходе следственного процесса: «Алексей Васильевич Семенов, один из задушевных моих приятелей; как я рад, что он с большим успехом зачал и продолжает статскую службу свою». «Задушевное приятельство» с еще одним участником тайного общества добавляет новый характерный штрих к общей картине широких контактов Ростовцева с декабристской средой.

По службе в Штабе пехоты Гвардейского корпуса Ростовцев регулярно встречался с обширным кругом гвардейских офицеров. Разумеется, наиболее тесными из всех служебных контактов были отношения Ростовцева с Оболенским, непосредственным товарищем по службе (возможно, Оболенский содействовал приглашению Ростовцева на эту должность). Неслучайно именно Оболенский, по собственному признанию, принял Ростовцева в тайное общество. Надо сказать, что Оболенский давно знал Ростовцева и его семью: он был знаком с его старшим братом, офицером Егерского полка Ильей Ростовцевым, входившим в 1818–1820 гг. в «Егерскую управу» Союза благоденствия, которая, по словам Оболенского, была «ближайшей» к его управе.

Не приходится сомневаться в том, что через Оболенского Яков Ростовцев быстро вошел в круг офицеров, причастных к тайному обществу. Ростовцев продолжал поддерживать отношения с соучениками по Пажескому корпусу. Товарищ Ростовцева по корпусу, член Петербургского отделения Южного общества А.С. Гангеблов осенью 1825 г. постоянно встречался с ним и даже намеревался принять в тайный союз, считая его наиболее подготовленным для этого из всех своих друзей. Устойчивыми были контакты с другим бывшим пажом, П.Н. Свистуновым; на его квартире Ростовцев, как уже отмечалось, бывал не раз. Тесные связи Ростовцева с его родственником В.И. Штейнгейлем отличаются особым, откровенно-дружеским характером.

Ростовцев был знаком также с другом Штейнгейля Г.С. Батеньковым, частым посетителем дома Ростовцевых в ноябре–декабре 1825 г., и, по собственным словам, «кумом» матери Ростовцева (урожденной Кусовой). К числу знакомых или друзей Ростовцева нужно отнести офицеров Егерского и Измайловского полков, с которыми подпоручик имел возможность сблизиться в течение трех лет службы (после выпуска из пажей). Офицерские квартиры Егерского полка (и полковой штаб) располагались в том же здании, где были квартиры офицеров Измайловского полка и Конно-пионерного дивизиона («дом Гарновского»). Здесь же находился штаб Измайловского полка. В течение 1823–1825 гг. Ростовцев имел достаточно времени для налаживания дружеских отношений с егерями, измайловцами и конно-пионерами. Чему способствовало и то обстоятельство, что некоторые из них были соучениками Ростовцева по Пажескому корпусу (например, А.С. Гангеблов). Очевидно, со многими он быстро наладил связи через своих братьев Илью, Александра и Василия Ростовцевых - офицеров Егерского полка.

Среди тех, кто, как достоверно известно, стал хорошим знакомым Ростовцева, следует выделить офицеров-измайловцев, участников тайных обществ А.С. Гангеблова, Н.П. Кожевникова, И.Ф. Львова. О дружбе с Гангебловым уже говорилось. По-видимому, в доме Гарновского зародилась дружеская связь Ростовцева с Н.П. Кожевниковым - пожалуй, наиболее активным заговорщиком среди офицеров Измайловского полка. Он обсуждал с Ростовцевым цели тайного общества еще до событий междуцарствия; Кожевников был приглашен Ростовцевым к заговору на этапе привлечения офицерских сил.

Друзьями Гангеблова были офицеры-измайловцы М.Д. Лаппа, братья М.Н. и Н.Н. Семеновы (третий брат, В.Н. Семенов, как видно из воспоминаний Гангеблова, являлся постоянным участником литературных собраний у Ростовцева, его близким другом), а также офицер Генерального штаба Д.А. Искрицкий, у которого проводились вечера по вторникам. Все эти офицеры легко могли войти в круг общения Ростовцева, тем более что они серьезно увлекались литературой, историей, философией. Ростовцев был знаком с М.И. Пущиным, служившим в Коннопионерном эскадроне, офицеры которого квартировали в том же доме Гарновского. Следует предположить наличие контактов Ростовцева с однополчанином М.И. Пущина и другом многих офицеров-измайловцев, конно-пионером М.А. Назимовым.

Соученики по Пажескому корпусу, как уже говорилось, тоже входили в круг знакомых Ростовцева. Пожалуй, связи этого рода отличались особой устойчивостью. Ростовцев вышел из корпуса в 1822 г. Вместе с ним курс окончили будущий участник тайного общества кавалергард Н.Н. Депрерадович и А.В. Чевкин, известный своим появлением в казармах Преображенского полка в ночь с 13 на 14 декабря, когда он агитировал против присяги Николаю Павловичу. В следующий (1823 г.) год Пажеский корпус закончили П.Н. Свистунов, Н.Я. Булгари и Н.В. Шереметев. За год до Ростовцева Пажеский корпус закончили А.С. Гангеблов (выпущен вместе со старшим братом Якова, Александром Ростовцевым), В.М. Голицын, конно-артиллеристы К.Д. Лукин и А.И. Гагарин, еще на год раньше - родственник Рылеева, К.П. Чернов, погибший на дуэли в 1825 г. Дружеские отношения с бывшим пажом, конно-артиллеристом К.Д. Лукиным («Костей Лукиным»), причем как до декабря 1825 г., так и после, отражены в «записках» Ростовцева.

Все эти лица учились вместе с Ростовцевым; все они затем вошли в тайное общество, либо в ряды заговорщиков в ноябре-декабре 1825 г. 184 Из числа названных бывших пажей следует выделить таких лиц, как П.Н. Свистунов и В.М. Голицын. Их дружеские отношения с Ростовцевым не подлежат сомнению. Значение П.Н. Свистунова трудно переоценить. Центральная фигура среди членов тайных обществ в Кавалергардском полку, он был активен в пополнении рядов отделения Южного общества в Петербурге; именно он принял в тайное общество приятеля Ростовцева А.С. Гангеблова.

Как уже отмечалось, посещение Ростовцевым квартиры Свистунова подтверждается показаниями Гангеблова. На протяжении 1823–1825 гг. Ростовцев тесно общался с В.М. Голицыным, связанным по Северному обществу более всего с Оболенским. Впоследствии бывший участник выступления 14 декабря Н.Р. Цебриков, в письме к Е.П. Оболенскому от 27 марта 1860 г., возражая против известного письма Оболенского, «оправдывающего» Ростовцева (точнее - возражая версии Ростовцева о его непричастности к заговору), сообщал: «Степан Михайлович Палицын во всеуслышание говорит, что покойный князь Валериан Голицын [умер в 1859 г. - П. И.] и он свели Ростовцева с вами». Это указание стоит многого (правда, роль совсем юного в 1825 г. офицера Генерального штаба С.М. Палицына, видимо, здесь преувеличена).

Будучи уже тяжело больным, Ростовцев в письме к Оболенскому от 18 ноября 1859 г. писал: «В это время [осенью 1859 г. - П.И.] мы лишились доброго Валериана Голицына, даже и об его смерти я тебя не уведомил». Ростовцев находился при его кончине, и Голицын поручил ему заботу о своей жене и детях. Дружеские отношения, возникшие во времена совместного обучения в Пажеском корпусе, как видим, продолжались до конца жизни (если не учитывать периода заключения и ссылки Голицына после 1825 г.).

Приведенные слова С.М. Палицына, а также следственные показания П.П. Коновницына, приоткрывают завесу над еще одним кругом общения Ростовцева, связанным с декабристским обществом. Палицын и Коновницын являлись офицерами Генерального штаба, служили при штабе Гвардейского корпуса. К этому кругу офицеров принадлежали также А.О. Корнилович, Д.А. Искрицкий; в него входил товарищ Ростовцева по Пажескому корпусу К.В. Чевкин.

Узы дружеских отношений связывали Ростовцева с еще одним товарищем по обучению в Пажеском корпусе, А.Н. Креницыным (1801-1865); эта дружба продолжалась вплоть до смерти Ростовцева. Молодой поэт, пострадавший в годы обучения в корпусе (летом 1820 г. исключен и переведен в армию юнкером) в результате своей вспыльчивости (нанес оскорбление гувернеру), был автором стихотворений с явственно звучащими гражданственными и сатирическими нотами. Креницын являлся соучеником и товарищем Е.А. Баратынского, также исключенного из Пажеского корпуса. Очень возможно, что увлечение Ростовцевым литературными занятиями началось именно под влиянием старших товарищей-пажей - вследствие того, что Баратынский и Креницын начали писать стихи, еще будучи воспитанниками корпуса, и довольно быстро приобрели популярность в широких общественных кругах. Важен и другой факт.

Креницын познакомился с А.А. Бестужевым через своих соучеников, братьев Лукиных. Бестужев подружился с несколькими пажами, приятелями Креницына (не с этого ли времени берет свое начало знакомство Ростовцева с Александром Бестужевым?). Согласно показаниям А.С. Гангеблова, среди пажей возник даже некий кружок, или «общество квилков», в котором главную роль играл Креницын. С ними-то и встречался А.А. Бестужев, - еще до своего вступления в Северное общество. Увлечение поэзией гражданственного направления - сатирической, обличительной и гражданственно-патриотической - характерно для этого кружка воспитанников Пажеского корпуса, из которого вышли Е.А. Баратынский и А.Н. Креницын.

Какие стихи писал молодой Креницын? В петербургском обществе ходили рукописные списки его юмористического стихотворения «Панский бульвар», в котором автор «зло осмеивал» злоупотребления и личные недостатки чиновников, в том числе влиятельных. Оно вызвало «грозу» против автора, его хотели исключить из корпуса. Креницын ответил стихотворением «К врагам», которое содержало следующие строчки:

«…бичом я буду злых, доколе злые есть <…>
Правдивым быть велит, коль не рассудок, честь!»


Креницын обличал «гнусных льстецов», расположившихся у трона властителей, отказывался петь им «гимны»: «При виде подлеца не сохраню молчанья». Он ополчался против лести и придворной подлости:

«Долг благородных душ - порок изобличать,
Личину честности с бесчестного срывать <…>
Я прославлять с пелен одно добро привык;
Что сердце чувствует, не скроет то язык!
Гоните же меня, гоните клеветами,
Глупцы! Я тем горжусь, что ненавидим вами».


Креницын был замечен А.А. Бестужевым, посещавшим кружок пажей, произведения молодого поэта начали печататься в журнале «Сын Отечества». Громкая (пусть и несколько скандальная) слава Креницына могла способствовать увлечению Ростовцева литературными занятиями, его стремлению занять свое место на литературном олимпе.

Неформальные дружеские отношения Ростовцева и Креницына фиксируются имеющимися документальными материалами, причем - на протяжении длительного времени. Правда, в николаевское царствование они не были постоянными, ввиду успешной государственной карьеры крупного чиновника Ростовцева, но отличались дружеской теплотой. Креницын вскоре после 1825 г. вышел в отставку и проживал в своем имении, пользуясь репутацией «вольнодумца» и просвещенного литератора, сохранившего верность взглядам «либералистов» эпохи Александра I.

Сохранилось стихотворение Ростовцева, адресованное Креницыну. Примечательное «послание» товарищу по Пажескому корпусу, «экспромт в ответ на записку Креницына», демонстрирует отношение к другу со стороны Ростовцева. В «экспромте» декларируется общность мировоззрения и взглядов, несмотря на существенную разницу в общественном положении и жизненном пути:

«…Не из видов, не из кокетства
Мы говорим: „ведь мы свои“.
Нет, мы свои по чувству чести:
И твой, и мой язык чужд лести;
Ты честно жил в тиши полей;
Жил честно я в котле страстей…».


Автор подчеркнул общность «правил чести» - своих и адресата стихотворения, вольнодумца Креницына, названного в «экспромте» «братом» и «чести честным слугою». Здесь же Ростовцев формулирует «мудрость», по-видимому, почерпнутую из своего жизненного опыта и основанную на некоторых эпизодах собственной биографии:

«Дай бог тебе не знать собратий,
Не чуять петли из объятий,
Душой бесплодно не отцвесть
И верить век в людскую честь.
На берег выйти вне волненья,
Не встретить в жизни лишь борьбу
И вне хвалы, вне оскорбленья,
Благословить свою судьбу».


В стихотворении Ростовцева, между прочим, говорилось:

«Чтоб мимо шла тебя утрата
Друзей великих и святых».


Креницын воспринял эти слова близко к сердцу, в ответ особенно благодарил старого товарища за это упоминание о «друзьях» («…то <…> где ты вспоминаешь о потере своих друзей»). По-видимому, оба хорошо понимали, о каких «великих и святых друзьях» идет речь. Ростовцев сказал при встрече: «Ты прав <…> ты прав, брат Александр, воспоминание о них всегда мне дорого, и эти стихи вылились у меня от души».

Вряд ли приходится сомневаться в том, что перед нами демонстрация верности идеалам «великих и святых» друзей молодости, исчезнувших после событий 14 декабря. Родственники Ростовцева, как известно, относились к купеческой среде Петербурга (Кусовы, Сапожниковы, Прокофьевы и др.). К этой среде были близки участники тайного общества Г.С. Батеньков и В.И. Штейнгейль. Рылеев намеревался распространить тайное общество в купеческой среде, о чем показал на следствии Штейнгейль. Один из купцов, зять Ростовцева, был о многом осведомлен: А.П. Сапожников входил в число друзей Штейнгейля; как мы знаем, из показаний последнего явствует, что Ростовцев желал принять в тайное общество купца Сапожникова.

Таким образом, связи Ростовцева с основным ядром заговорщиков (Рылеев, Оболенский, А. Бестужев, Штейнгейль и др.), литераторами из окружения Рылеева (Ф.Н. Глинка и др.), соучениками-вольнодумцами по Пажескому корпусу (А.Н. Креницын), офицерами Измайловского полка и Коннопионерного дивизиона, офицерами Генерального штаба, контакты с лидером Петербургского отделения Южного общества П.Н. Свистуновым, - все это в полной мере доказывает укорененность Ростовцева в среде «либералистов».

На протяжении 1822-1825 гг., в особенности в ноябре-декабре 1825 г., документально фиксируются многочисленные контакты Ростовцева со следующими участниками тайного общества и заговора декабристов: Е.П. Оболенским, К.Ф. Рылеевым, А.А. Бестужевым, В.И. Штейнгейлем, Г.С. Батеньковым, Н.П. Кожевниковым, И.Ф. Львовым, М.И. Пущиным, В.М. Голицыным, А.С. Гангебловым, П.Н. Свистуновым, П.П. Коновницыным, С.М. Палицыным, А.В. Семеновым, Ф.Н. Глинкой, К.Д. Лукиным, А.П. Сапожниковым, Н.Н. Оржицким.

Указанные контакты делают возможными его связи с другими заговорщиками, включая офицеров Генерального штаба, Измайловского полка, кавалергардов, конноартиллеристов (П.Г. Каховский, И.И. Пущин, М.А. Назимов, М.М. Нарышкин, М.Д. Лаппа, А.А. Фок, Д.А. Искрицкий, А.О. Корнилович, Н.Н. Депрерадович, А.И. Гагарин, И.П. Коновницын, А.В. Чевкин). Отметим, что впоследствии Ростовцев не упускал случая встретиться с теми бывшими заговорщиками, кто дожил до амнистии 1856 г. Известно, что после амнистии, а частично - еще до нее, он наладил отношения с Е.П. Оболенским, П.Н. Свистуновым, В.М. Голицыным, И.П. Коновницыным, М.И. Пущиным, М.М. Нарышкиным, Н.Р. Цебриковым. В конце 1856 г. Ростовцев встретился с В.И. Штейнгейлем, возвратившимся из Сибири. Благодаря ходатайству Ростовцева амнистированный декабрист получил разрешение на проживание в столицах.

Какими рисуются взгляды и весь облик Ростовцева в 1820-е гг. в отзывах некоторых из упомянутых лиц? Авторитетный свидетель В.И. Штейнгейль дал в своих воспоминаниях чрезвычайно значимую для нас характеристику Ростовцева 1820-х гг. По словам мемуариста: «Он был тогда один из восторженных почитателей свободы. Написал трагедию „Пожарский“, исполненную смелыми выражениями пламенной любви к Отечеству, и не скрывал если не ненависти, то презрения к тогдашнему порядку вещей в России». Согласно рассказу сестры братьев Бестужевых, Е.А. Бестужевой (записанному М.И. Семевским), Ростовцев в 1825 г. принимал участие в пении и декламировании стихов политического содержания, в том числе весьма острых и сатирических (пародии на официальные гимны и одические стихи, «подблюдные песни» и т.д.): «Это пел и Ростовцев, пели и другие»,  - отмечала Е.А. Бестужева.

Свидетельство еще раз подтверждает тот факт, что Ростовцев был «своим» на вечерах и собраниях у Рылеева, где велись, по словам Н.И. Греча, «вольные разговоры»; встречался он и с братьями Бестужевыми. А.С. Гангеблов в своих воспоминаниях характеризует «школьного друга» Ростовцева следующим образом: «Это был человек с кротким, ровным характером, далеко не эксцентрик, но с либеральным и в высшей степени гуманным направлением». Именно к Ростовцеву Гангеблов, который был старше на два года, решил обратиться за «советом» относительно своего участия в обществе «либералистов», считая его готовым к участию в подобном обществе по политическим взглядам и личностным качествам. Получается, что Ростовцев привлек к себе внимание деятелей декабристского общества своим «образом мысли», взглядами и высказываниями, а также и чертами своей личности. Его находили готовым кандидатом в члены тайного общества.

Очевидно, весь облик Ростовцева и его настроения полностью отвечали представлениям «либералистов» о том, каким должен быть их товарищ-единомышленник. Более того, Ростовцев отличался определенной политической зрелостью - зрелостью мысли и суждений, если к нему обращались за советом друзья. Ростовцев органично вошел в среду офицеров-«вольнодумцев», тесно связанных с декабристскими лидерами, и не был в ней чужеродным. В данном контексте интересны оценки взглядов Ростовцева, принадлежащие исследователям его биографии. Такой авторитетный автор, как М.М. Богословский, отмечал: «Ростовцева можно отнести к этому новому типу [либерально настроенных офицеров 1820-х гг. - П.И.]». Он увлекается литературой, в его собственных опытах явственно звучит патриотическая нота, возникшая под влиянием чтения «Истории Государства Российского» Н.М. Карамзина.

Богословский считал, что на мировоззрение Ростовцева оказали большое влияние «просвещенные люди», с которыми «он сблизился на первых шагах службы». Речь идет прежде всего об Оболенском, через которого Ростовцев познакомился с Рылеевым. На встречах с ними обсуждались принципиальные политические вопросы, «строились политические идеалы». Историк резюмировал: «С ранней молодости и до конца дней его [Ростовцева - П.И.] натуре свойственно прогрессивное направление». Е.А. Егоров, говоря о роли Ростовцева в подготовке крестьянской реформы, счел необходимым упомянуть «молодые увлечения» Ростовцева: «Трудно представить себе, чтобы между той частицей святыни, которую никогда не терял Ростовцев, и его молодыми увлечениями не были никакой связи».

Биограф отмечал: «…как бы ни был склонен Ростовцев к жизненным компромиссам, как ни поддавался порою суровой действительности, он не терял почти никогда той искорки идеализма, которая часто привлекала к нему <…> заведомо безупречных людей»; эта «искорка» ярко вспыхнула в 1850-е гг., в период подготовки крестьянской реформы. По мнению Е.А. Егорова, перелом во взглядах на освобождение крестьян, произошедший в Ростовцеве в 1858 г., был «каким-то вторичным рождением в либерализм». Стало быть, биограф недвусмысленно указал: было у Ростовцева и «первое рождение», которое можно отнести только к первой половине 1820-х гг. В это время будущий государственный деятель был «своим» в кругу молодых «либералистов».

Наблюдательный современник более поздней эпохи, Я.А. Соловьев, хотя и упоминал об «измене» Ростовцева декабристам, но вполне определенно высказался о его взглядах в 1820-е гг.: «…едва ли возможно совершенно отказать Я.И. Ростовцеву в прогрессивном направлении, которое было закопано между здравыми и ложными понятиями в его предположениях об устройстве кадетских корпусов. Нельзя также забывать, что он изменил людям 14-го декабря не за их прогрессивные идеи, а за их замыслы о ниспровержении монархической власти».

Относясь впоследствии к характерному типу чиновника николаевского царствования, Ростовцев, тем не менее, выделялся в общей массе представителей высшей бюрократии своего поколения. Готовность воспринять новое, уважение к другому мнению, поддержка людей нового поколения, реформаторские планы, проявленные и реализованные Ростовцевым в управляемых им в разное время учреждениях и ведомствах, - все это открывает в нем черты не просто усердного исполнителя «высочайшей воли», а инициативного человека, который в более позднее время сохранял некоторые существенные основы мировоззрения либерального поколения 1820-х гг.

По оценке историка реформ 1860-х гг. Л.Г. Захаровой, «возвращение декабристов из Сибири всколыхнет прошлое [Ростовцева] <…> Прошлое <…> подтолкнет его к современной либеральной программе, к сближению с либеральными государственными деятелями». Как видим, и современники эпохи 1860-х гг., и исследователи согласны в том, что следы принадлежности к «либералистам» 1820-х гг. сохранялись в личности и поступках Ростовцеве и в последующие годы. На этом фоне полностью противоречащей историческим свидетельствам и крайне уязвимой для критики предстает позиция Ф.Л. Севастьянова в характеристике политических взглядов Ростовцева в 1820-е гг., в оценке мировоззренческой причастности Ростовцева к декабристской среде. Историк делает безапелляционный вывод: «…нет никаких оснований считать Я.И. Ростовцева человеком, разделявшим хотя бы в какой-то период времени идеи декабристов лишь на том основании, что мемуаристами отмечалась его „горячая любовь к Отечеству“ и прочие патриотические качества».

В свете рассмотренных свидетельств приведенный вывод представляется не только излишне категоричным, но и неверным по существу, тем более что дело состоит не столько в «патриотических качествах», сколько в «свободолюбивых» (антидеспотических и конституционных) идеях «либералистов» 1820-х гг. Автор совершенно не учитывает оценки взглядов и личности Ростовцева, принадлежащие авторитетным очевидцам и участникам событий, таким, как Штейнгейль, Гангеблов и др. Если допустить, согласно мнению Ф.Л. Севастьянова, что Ростовцев не разделял основных убеждений Оболенского и Рылеева, то почему он был принят в тайное общество, о чем нам известно достоверно?

Сначала Ростовцев вошел в круг знакомых лидеров тайного общества - еще задолго до своего вступления в декабристскую конспирацию. Оболенский и Рылеев вполне могли составить ясное представление о личности и убеждениях кандидата. Как мы знаем, сделав это, они предложили Ростовцеву вступить в тайное общество. Трудно себе представить, чтобы при соблюдении основных правил конспирации в тайное общество могли приниматься лица, не разделявшие основных убеждений тех, кто осуществлял прием. Ясно, что кандидат на вступление в тайное общество должен был, по крайней мере, разделять его основополагающие принципы. Сама процедура вступления в тайное общество не могла состояться без согласия Ростовцева.

Ростовцев согласился быть членом, разделяя основные взгляды руководителей, с которыми был связан длительными дружескими или приятельскими отношениями. Ростовцев посещает совещания у Оболенского и Рылеева, не возражает против сообщаемых ему решений лидеров общества, просит принять в общество А.П. Сапожникова, содействует приему измайловских офицеров и вовлечению их в заговор, одобряет «решительные» слова А.А. Бестужева и т. д. Если Ростовцев был противником тайных обществ, политических заговоров и переворотов и хотел избежать участия в декабристской организации, то он имел время и возможность отойти от участия в ней, либо заявить о своем несогласии с целями и намерениями общества. Он мог отказаться от предложения вступить в члены.

Будучи уже участником заговора, он мог не согласиться с решением о подготовке военного выступления, что так или иначе осталось бы зафиксированным в источниках, в первую очередь - материалах следствия (как, например, это произошло в случае П.Н. Свистунова или К.П. Торсона). Но, судя по всему, ничего подобного не произошло. В действительности мы видим картину противоположную: есть указания, что Ростовцев одобрял не только цель, но и средства заговора (свидетельство на следствии А.А. Бестужева о словах Ростовцева: «…палаши хороши»).

Источники (исключая лишь «записки» самого Ростовцева и «мемуары» М.А. Фонвизина, наделенные в большой степени публицистическими чертами) не сохранили ни одного свидетельства об «отходе» Ростовцева от заговора, о его возражениях против принятых планов и намерений заговорщиков, против их «образа действий». Напротив, существуют вполне ясные и недвусмысленные свидетельства, подтверждающие согласие Ростовцева с намерениями товарищей по заговору (показания А.А. Бестужева, Е.П. Оболенского, показания и записки В.И. Штейнгейля).

Имеющиеся косвенные данные (привлечение к заговору новых лиц, присутствие на совещаниях накануне выступления 14 декабря) говорят о том, что Ростовцев был в курсе принятых решений и не возражал против них. В силу этого нет оснований считать Ростовцева принципиальным противником политического заговора, случайно оказавшимся в окружении его руководящих участников. Он разделял характерный для значительной части гвардейской молодежи 1820-х гг. «образ мысли», являлся единомышленником членов тайного общества.

Факты и строго следующие из них выводы, изложенные выше, заставляют согласиться с итоговыми наблюдениями Я.А. Гордина: «Ростовцев был человеком декабристского круга и типа»: это был «гвардейский оппозиционер, поэт-свободолюбец, связавший свою деятельность с тайным обществом еще до смерти Александра…». И далее: «Как видим, Ростовцеву самое место было в тайном обществе. Он не был там случайным человеком».


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Прекрасен наш союз...» » Ростовцев Яков Иванович.