Часть 1. Легенды о «доносе» Ростовцева и их преодоление
1. Исторический след «поступка» Ростовцева: две легенды в рамках одного подхода («благородный энтузиаст» / «верноподданный» - «предатель декабристов»)
По признанию одного из исследователей, политическая акция Ростовцева - событие «настолько странное, что по сию пору трудно исчерпывающе объяснить подоплеку и последствия его».
Действительно, вокруг эпизода 12 декабря возникло множество противоречивых слухов, рассказов и версий, в которых в той или иной степени отразились две исторические легенды, служившие в разное время официальным объяснением произошедшего. В императорской России считалось, что «верноподданный» офицер, случайно узнавший о заговоре декабристов, сообщил будущему императору о грозящей ему опасности и, таким образом, открыл существование заговора, не назвав, правда, имен известных ему заговорщиков. В этом случае Ростовцев представал в образе благородного «друга» декабристов, исполнившего долг «верноподданного».
В советскую эпоху распространилось убеждение в том, что Ростовцев, друг одного из руководителей заговора Е.П. Оболенского, получив от него сведения о существовании и намерениях тайного общества, совершил акт предательства: сделал донос на декабристов, выдал будущему императору если не имена своих друзей, то план и срок восстания. Обе легенды в действительности представляли один подход, но наделяли «поступок» Ростовцева противоположными оценками. Они исходили из презумпции доноса, из побудительных мотивов, заключающихся в раскрытии реально существующего гвардейского заговора, из стремления «верного слуги престола» доставить неолицетворенной, абстрактной власти конкретные сведения о заговорщиках-декабристах.
Случайный «приятель» Оболенского представал верным слугой престола, воодушевленным стремлением спасти императора от грозящей ему опасности, либо расчетливым карьеристом, сделавшим донос из личных мотивов. При этом действия Ростовцева вырывались из контекста кризисной обстановки междуцарствия, из конкретных условий развернувшейся политической борьбы; оставался в стороне и вопрос о сложившейся в декабристском тайном обществе внутренней ситуации.
На периферии этого традиционного взгляда оказывалось неучтенным мнение бывших участников тайного общества, которые, в своем подавляющем большинстве, доносчиком Ростовцева не считали. В показаниях, данных ими на следствии, и в позднейших воспоминаниях он представал как сочлен по тайному обществу, решивший по личным «видам» «предостеречь» Николая Павловича об угрозе мятежа. Как сформировались две указанные легенды и что легло в их основу? Какой след оставил поступок Ростовцева в научной исторической литературе?
Итоговый акт следственного процесса по делу декабристов, известный как «Донесение Следственной комиссии», содержал единственное упоминание о «поступке» Ростовцева. Согласно документу, накануне 14 декабря К.Ф. Рылеев говорил товарищам по заговору, демонстрируя копию письма Ростовцева к великому князю Николаю Павловичу: «Видите ль? Нам изменили, двор уже многое знает, но не все, и мы еще довольно сильны».
Эти слова отчасти передавали формулировки из показаний В.И. Штейнгейля о словах Рылеева, сказанных после сообщения о «поступке» Ростовцева, но в значительно переработанном и измененном виде: «Действовать непременно, Ростовцев всего, как видишь, не открыл, а мы сильны, и отлагать не должно». Возможно, автор документа также использовал показания М.И. Пущина о речи Рылеева на совещании 13 декабря: «Господа, не надо терять сего удобного случая, и назад не оглядываться, надо вам знать, что уже отчасти все известно государю, и вот бумаги, которые сие доказывают…».
Из текста официального Донесения явствовало, что Ростовцев - «изменник» делу заговора, сообщивший о мятеже, что в свою очередь заставило заговорщиков действовать: пути назад у них не было. Кроме того, из Донесения можно было узнать, что «измена» Ростовцева была своеобразной: в своем письме он открыл «многое», но не все, что в некоторой степени укрепило решимость заговорщиков.
При подготовке официальной истории событий 1825 г. - книги М.А. Корфа «Восшествие на престол императора Николая I-го» (1848-1857 гг.), Ростовцев, в то время - влиятельный чиновник, близкий к инициатору этого сочинения – наследнику престола, проявил значительную активность. Для первого издания (1848 г.), адресованного императорской семье и ее окружению, он предоставил Корфу свои «письменные заметки и рассказы», которые легли в основу изложения (скорее всего, это были «записки» Ростовцева «Отрывок из моей жизни…»). Для второго издания книги (1854 г.), также не предназначенного для широкой публики, Ростовцев предоставил новые сведения, дополнявшие «прежде сообщенные воспоминания». В итоге, когда вышло в свет первое «публичное» издание 1857 г., в сочинении Корфа в значительной степени излагалось содержание «записок» самого Ростовцева.
Согласно книге Корфа, Ростовцев стремился предупредить Николая Павловича о заговоре и грозящем «возмущении», но одновременно намеревался спасти своих друзей, оказавшихся в числе главных заговорщиков, заставить их отказаться от планов мятежа. Однако он не был до конца уверен в существовании заговора, поскольку к нему не принадлежал, а только подозревал друзей в антиправительственных намерениях.
На встрече с Николаем Павловичем благородно никого не назвал, ничего конкретного не сообщил, потому что опирался лишь на свои подозрения, однако предупредил будущего императора о грозящей опасности. Корф добавил к этому изложению свои оценки официального историка, сводившиеся к тому, что Ростовцев на момент событий был молодым и неопытным офицером, «благородным юношей», желавшим спасти отечество от угрожавших ему опасностей.
В итоге, сложившаяся в 1850-х гг. правительственная версия (вобравшая в себя версию «записок» Ростовцева) соединила элементы первоначального официозного взгляда на визит Ростовцева 12 декабря как донос человека, по долгу «верноподданного» «изменившего» тайному обществу, и подробно изложенную Корфом версию о «друге заговорщиков», который, не располагая конкретной информацией, тем не менее, стремился «предостеречь» будущего императора и, одновременно, остановить приготовления к мятежу. Донесение Следственной комиссии и книга Корфа стали основой для появления не только официозного взгляда на события, но и противоположной по системе оценок версии о предательстве Ростовцева. Эта версия нашла свое яркое воплощение в публицистике А.И. Герцена и Н.П. Огарева.
Герцен безоговорочно интерпретировал инцидент 12 декабря как донос, включив Ростовцева в число доносчиков на декабристов («доносчик на своих друзей»). Другими словами, он не сомневался в том, что Ростовцев был товарищем декабристов по тайному обществу и изменил им. Утверждая это, Герцен опирался на Донесение Следственной комиссии, другие официальные документы и официозное сочинение Корфа. В письме императору Александру II «из „Колокола”», датированном 20 сентября 1857 г., Герцен прямо назвал Ростовцева доносчиком и предателем6. Герцен и его единомышленник Огарев оценили описанный в книге Корфа «поступок» Ростовцева как «позор», от которого «уже никогда не оправиться».
Причина такого «позора» заключалась в том, что обыкновенное предательство и корыстный донос были описаны Корфом в выспреннем «верноподданническом» духе - использовались выражения: «в порыве молодого неопытного энтузиазма», «благородный юноша», «горевший любовью к отечеству» и т. д. Именно эти слова правительственного историографа вызвали особенно едкие, саркастические комментарии оппозиционных публицистов о «велеречиво» расписанном «поступке» Ростовцева.
Эпизод с Ростовцевым получил подробное освещение в обширном разборе книги Корфа, принадлежавшем перу Огарева (1858 г.). Акция 12 декабря интерпретируется здесь как донос ради выслуги. Автор разбора предметно рассматривает опубликованные документы, касающиеся эпизода. Он саркастически отдает должное Ростовцеву как составителю письма к Николаю Павловичу: «Ловко! Тут все есть - и лесть, и бескорыстие». В последнее автор разбора, конечно, поверить не мог.
Эффектные фразы о «горевшем любовью к отечеству» юноше, поставившем перед собой «трудную задачу» («спасти <…> и отечество, и монарха», может быть, ценой своей жизни) были «переведены» на «простой язык»: это значит, «не подвергая жизнь свою ни малейшей опасности, сделать донос». Слова из письма Ростовцева об отсутствии «смелости» у приближенных Николая вызвали ироничный комментарий Огарева: «Разве нужна какая-нибудь смелость для того, чтобы сказать великому князю: берегитесь, есть заговор? На такую смелость всякий трус способен».
Итак, опираясь на официальную версию и меняя оценки на противоположные, оппозиционная публицистика заявила о предательском характере «поступка» Ростовцева. Однако некоторые детали письма Ростовцева и его разговора с Николаем все же вызвали недоумение Огарева, несмотря на сформировавшееся у него вполне определенное мнение: «Странно немного, что человек, который думает, что в его поступке может быть что-нибудь достойное казни, через две строчки просит, чтоб его ничем не награждали, и вслед за этим просит ареста. Очевидно, что арестовывать было не за что…».
Такое внешне противоречивое поведение «доносчика и предателя» не очень укладывалось в распространенное представление о банальном доносе ради личной выгоды. Другое недоумение Огарева вызвало слово «правда», употребленное Николаем после прочтения письма Ростовцева: «Такой правды я не слыхивал никогда». Автор разбора писал: «Что при этом Николай Павлович и Ростовцев понимали под словом „правда”, - этого решительно не поймет никто из обыкновенных смертных».
Интересно отметить, что некоторые фразы «доносчика и предателя» Ростовцева в разговоре с Николаем вызвали у Огарева даже одобрение, в частности, слова о том, что великий князь, приняв решение вступить на трон, думает больше о своей личности, нежели о судьбе страны: «В этом случае Ростовцев сказал, конечно, что-то похожее на правду». Сообщая, что на следующий день (13 декабря 1825 г.) Ростовцев лично познакомил главных заговорщиков с письмом и записью своего разговора с Николаем, Огарев связал это напрямую с актом измены друзьям и, проведя сравнение с Иудой («…дал копию с доноса заговорщикам, на которых доносил…»), еще более подчеркнул предательский смысл действий офицера. Правда, автор разбора полагал, что этим поступком Ростовцев хотел «совершенно разыграть роль благородного человека», признавая тем самым, что Ростовцев вышел за пределы традиционного поведения заурядного доносчика. Разбор эпизода с «доносом» заканчивался сообщением о дальнейшей благополучной карьере Ростовцева.
Еще раз отметим, что для Огарева и Герцена (который, очевидно, был редактором сочинения своего друга), судя по тексту разбора книги Корфа, интерпретация некоторых деталей в изложении Корфа все-таки представляла определенную трудность, так же как ряд обстоятельств эпизода. Вчитываясь в критический разбор книги Корфа, можно легко обнаружить ряд конкретных мест, где предложенная оппозиционным публицистом интерпретация с трудом выдерживает логическую проверку. Огарев прямо и откровенно признался в этом, отмечая отсутствие каких-либо конкретных последствий «доноса» Ростовцева: «…тут есть что-то непонятное, по крайней мере, столько же противное здравому смыслу, как и само междуцарствие…».
В подобных случаях критик предпочитал обращаться к «здравому смыслу», историческим и библейским параллелям, к своему уничтожающему сарказму. Так, например, выглядит комментарий Огарева к некоторым фразам диалога Николая и Ростовцева. Но факт остается фактом: версия о доносе бессильна объяснить «поступок» Ростовцева. Таким образом, уже первый критический разбор официозной версии, менявший ее на противоположную по оценкам версию о «предателе» Ростовцеве, обнаруживал явные нестыковки и противоречия, общие для обеих легенд, а также необъяснимые с обеих точек зрения обстоятельства. В самом деле, на периферии легенды о «предателе» Ростовцеве, фактически не вписываясь в нее, оставались следующие вопросы:
– почему Ростовцев считал своей целью спасение «отечества и монарха» и, одновременно, друзей-заговорщиков?
– почему главным движущим мотивом Ростовцева был назван «молодой неопытный энтузиазм»? Так ли следовало официальному историку характеризовать «верноподданного», оказавшего значительную услугу правительству?
– почему «донос» был сопряжен с опасностью для жизни, - ведь доносчиков обычно награждают, а угрозу со стороны заговорщиков можно было достаточно легко предотвратить;
– почему Ростовцев, даже согласно официозной версии, просил то ареста, то «казни», и тут же отказывался от награды?
– что имелось в виду под словом «правда», которое использовал в своей беседе Николай, говоря о содержании письма Ростовцева?
– почему «окружающие» Николая лица, согласно письму Ростовцева, не имели «достаточной смелости, чтобы быть откровенными» с ним?
– почему Ростовцев сообщил заговорщикам о своем «доносе» и разговоре с Николаем?
Несмотря на эти «странные» обстоятельства, легенда о «предательстве» Ростовцева быстро и прочно укрепилась в общественном мнении и публицистической традиции. В нее, однако, никак не могли уместиться некоторые элементы рассказа самого Ростовцева, оставившего «записки» о событиях 1825-1826 гг., а также описание своего «поступка» в письме к Е.П. Оболенскому 1858 г. (оба документа были опубликованы в 1873 г., но в рукописном виде распространялись ранее). В этих документах «доносчик» счел возможным поведать о своем желании спасти не только будущего императора Николая Павловича, не только страну - от угрозы междоусобной войны, но и своих друзей-заговорщиков, - предотвратив открытый мятеж и последующую неизбежную их гибель.
Кроме того, из этих документов впервые стало известно, что Ростовцев, прежде чем идти в Зимний дворец, предупредил о своем намерении лидеров декабрьского заговора 1825 г. Это было очень важное обстоятельство; оно слабо вписывалось в представления о «предательстве» и обычном «доносе» и не было известно Герцену и Огареву. Вообще, оно фактически не учитывалось существующими версиями.
Противоречили легенде о «предательстве» и некоторые отзывы бывших участников тайных обществ. Е.П. Оболенский в 1859 г. выступил автором письма, в котором отверг обвинения Ростовцева в предательстве, выдвинутые Герценом (о чем еще будет сказано). М.А. Фонвизин считал, что главным мотивом действий «члена Союза» Ростовцева были не «корыстные виды», а страх перед «междоусобным кровопролитием»; Ростовцев открыл Николаю «намерения и надежды тайного общества воспрепятствовать его восшествию на трон».
В.И. Штейнгейль писал о личных причинах поступка, но далеко не карьерного типа: о благодарности Ростовцева великому князю за оказанные ранее «благодеяния» и «благородном сердце» молодого офицера. То же утверждал А.М. Муравьев: «Один из членов, побуждаемый личными соображениями, отправился предупредить великого князя Николая о том, что готовится 14 декабря».
А.Е. Розен в своих записках назвал Ростовцева не доносчиком, а «предостерегателем» (специально поясняя, что в данном случае «поступок» Ростовцева нельзя считать доносом), и сообщал о том, что Николай был «благодетелем его семейства». Отношение М.М. Нарышкина известно в передаче С.Ф. Уварова, несколько искажающей слова оригинала: «Он [Нарышкин] говорит даже, что Ростовцев предупредил будто бы этих господ, что он их выдаст, и что они - таков был энтузиазм - нашли его поведение благородным, и что его приветствовали».
В результате сложилась крайне противоречивая ситуация. Современный исследователь М.М. Сафонов оценивает ее следующим образом: «Пытаясь вписать этот эпизод в концепцию 14 декабря, которая совместно вырабатывалась в Сибири, декабристы, в частности А.Е. Розен, называли Ростовцева „предостерегателем“. Это нейтральное определение означало, что, сообщив Николаю о заговоре, Ростовцев вовсе не предавал тайное общество, а если это не было предательство, то естественно возникал вопрос, не действовал ли Ростовцев в интересах декабристов?».
Но доводы в пользу такого предположения еще долго не могли пробиться на страницы исторических работ. Критики сочинения Корфа не были современниками событий, для них многое оставалось непонятным в политической ситуации 1825 г., особенно в сфере отношений на высшем уровне власти. Не все обстоятельства политической борьбы междуцарствия стали достоянием гласности; далеко не все было известно о декабристском заговоре; в распоряжении исследователей был очень узкий круг источников. Тем не менее, отношение Герцена и Огарева к Ростовцеву в значительной степени повлияло на характеристику его поступка в исторической литературе - как до 1917 г., так и в советское время.
Однако уже в 1860-е гг. декабристские свидетельства заставили Герцена изменить первоначальные резко обличительные оценки. Он не отказался вполне от своего прежнего мнения о «доносителе» Ростовцеве, указав, что последний сообщил Николаю «о плане восстания и пр.», но, вместе с тем, подчеркивал, что тот «ни на кого лично» не донес. Смысл «странного доноса» остался нераскрытым. Правда, особый упор Герцен теперь делал на том, что Ростовцев принадлежал к декабристскому тайному обществу. Что касается официальной традиции до 1917 г., то она продолжала следовать курсом, проложенным Корфом. Так, Н.К. Шильдер в жизнеописании императора Николая I повторял изложение Корфа, приводя его оценки и опубликованные им документы.
Повторялись все основные элементы рассказа: уведомление о заговоре декабристов как главный мотив действий Ростовцева, его организационная непричастность к тайному обществу, его «подозрение» относительно «друга» Оболенского, стремление спасти «друзей», замешанных в заговоре. В своей главной работе Шильдер все это не подвергал сомнению. Но чудом сохранившиеся рукописные заметки Шильдера на полях книги Корфа обнаруживают, что даже этот официозный историограф позволил себе усомниться в некоторых важнейших элементах утвердившейся правительственной версии.
Так, в отношении слов Корфа о том, что Ростовцев не имел «никаких точных доказательств о существовании заговора», Шильдер иронически заметил: «То есть ничего не зная доносить». По-видимому, сам историк думал иначе. Явный скепсис Шильдера по поводу «слабой информированности» Ростовцева о заговоре проявился еще раз. Недоверие исследователя вызвал фрагмент разговора Ростовцева с Николаем, когда в ответ на предложение Николая назвать имена заговорщиков Ростовцев заявил, что «никого не может назвать». «Как бы не так», - парировал Шильдер.
Историки советского периода, склонные считать Ростовцева заурядным доносчиком, интерпретировали эту ремарку Шильдера таким образом, что выходило: Шильдер был уверен в том, что Ростовцев назвал имена заговорщиков. Однако из следующей пометы Шильдера отчетливо видно, что он допускал как раз «молчание» Ростовцева. Историк поставил под сомнение достоверность рассказа о благодарности Николая за якобы проявленную Ростовцевым «доверенность»: «Т. е. ты молчишь, а я тебе все скажу. Логика!». Следовательно, как представляется, более правильным видится другой вывод: историк считал, что Ростовцеву было что сообщить о заговоре, однако он не хотел открывать и не открыл эту информацию Николаю.
Официозная версия нашла яркое воплощение в «Истории лейб-гвардии Егерского полка», в котором начинал свою службу Ростовцев. Следуя за оценками Корфа, авторы полковой истории украсили правительственную легенду о «подвиге Ростовцева» новыми живыми деталями. Для нас это изложение интересно лишь постольку, поскольку в нем отразилось мнение о движущих мотивах доносчиков, существовавшее или, по крайней мере, официально декларируемое в офицерской среде.
Согласно полковой истории, Ростовцев узнал о существовании «готового вспыхнуть заговора», потому что в числе заговорщиков оказались «многие знакомые» и один его друг. Сам Ростовцев «был совершенно чужд этому заговору и не знал ни его цели, ни его разветвления, он угадал только, что заговор давно существовал в гвардейских полках…». Ростовцев не имел точных доказательств, но «благодаря случайности» знал имена главных участников совещаний, правда, Николаю он их не назвал. На «известный поступок» его подвигли любовь к отечеству, представления о благе России, «искренняя преданность к царствующему дому» и лично к великому князю - это «благородный юноша поставил выше всего». В данном случае официозная легенда, пожалуй, как нельзя более отчетливо обнаружила все свои неувязки и противоречия.
Правительственная версия о «доносительном характере» действий Ростовцева, вместе с введенными в нее М.А. Корфом элементами версии самого Ростовцева о «благородном предостережении», получила широкое распространение, отразилась в энциклопедиях и словарях. Образцовой для изданий такого рода служит формулировка, согласно которой Ростовцев «словесно известил императора Николая о заговоре декабристов, не называя имен участников и не преследуя никакой личной цели». Биограф Ростовцева Д.Н. Крачковский писал об «опасном решении», принятом Ростовцевым в декабре 1825 г.: «открыть готовящийся заговор», изложение этого автора строилось на основе публикации Корфа и «записок» самого Ростовцева. Биограф утверждал, что Ростовцев не назвал имен заговорщиков.
В либеральной и радикальной оппозиционных традициях репутация Ростовцева-доносчика в целом не подвергалась сомнению. Оппозиционная точка зрения существовала сначала в публицистической печати, а с начала ХХ в. стала активно перекочевывать на страницы исторических работ. Влияние версии о доносе Ростовцева на декабристский заговор было настолько значительным, что симпатизирующие Ростовцеву авторы стремились лишь «оправдать» мотивы этого доноса. Так, Г.А. Джаншиев писал: «В молодости Ростовцев был декабристом и способствовал открытию заговора. Мнения относительно мотивов, им руководивших, расходятся».
Далее историк ссылался на ближайшего помощника Ростовцева (в 1850-е гг.) Ф.П. Еленева, который указывал, что у Ростовцева не было корыстных побуждений, и на А.В. Никитенко, близкого друга Ростовцева в 1820-е гг., утверждавшего, что Ростовцев не преследовал никакой личной цели. Джаншиев заключал: «Биографы Ростовцева заявляют, что он открыл заговор бескорыстно и был сконфужен, получив вскоре флигель-адъютантские аксельбанты».
Сторонником «бескорыстного доноса», сделанного к тому же с целью спасения заговорщиков, выступил Б.Б. Глинский: «Юный Ростовцев решился на донос вполне бескорыстно и вместе с тем вполне сознательно, исходя из соображений государственного порядка и из желания пользы и блага своей родине, причем о своих намерениях не счел даже нужным скрыть от главных героев предстоящего 14 декабря». Б.Б. Глинский дает идеализированные оценки содержания письма Ростовцева и его разговора с Николаем.
По словам историка, письмо Ростовцева - это «голос, правдивый, благородный и бескорыстный, который впервые смело раздался около молодого государя во все дни мучительного междуцарствия». В своем письме Ростовцев «широко ставит вопросы о благоденствии России, рассматривая его под углом зрения международных отношений и ее государственного строительства. Его пугает возможность коренных потрясений отечества в его целом, как государства, составного из разных областей и народов». Письмо Ростовцева - «замечательный документ», «голос высокого патриота, коему благоденствие и слава России дороже всего на свете».
В разговоре с Николаем Ростовцев, согласно Глинскому, «первый позволяет себе обратить внимание нового властелина на его непопулярность в войсках, проистекающую из свойств его личной природы. Это также был первый голос правды…». Глинский подчеркивает особо, что, критически оценивая в письме Николаю ситуацию междуцарствия, Ростовцев «тем самым как бы бросал обвинение в лицо виновникам этих ошибок» - Николаю и Константину. Ростовцев «не назвал никого из заговорщиков…», однако ни его письмо, ни разговор с Николаем «не изменили ничего»: положение дел и намерения противоборствующих сторон остались такими, какими сложились на тот момент.
Другие авторы были более категоричны. Г. Василич, оценивая акцию 12 декабря, полагал, что Ростовцев совершил «предательский поступок», воспользовавшись дружбой и откровенностью Е.П. Оболенского. Цель состояла в том, чтобы предупредить Николая о планах заговорщиков. Его «письмо-донос» вызвало негодование у декабристов. Г.А. Куклин однозначно назвал поступок Ростовцева «предательским». В.Я. Богучарский считал события 12 декабря 1825 г. «доносом <…> со стороны одного из личных друзей Оболенского». Историк воспроизвел текст важнейших документов и записок Ростовцева, его точка зрения следовала герценовским оценкам. Заметим, что при этом, как правило, участие Ростовцева в тайном обществе оставалось в тени.
Приведенные мнения историков, выносивших оценку «демаршу» 12 декабря, в основном воспроизводили оппозиционную версию событий, утвердившуюся в литературе после выхода книги Корфа. Как мы видели, эта книга содержала в себе и элементы версии самого Ростовцева; при этом в рамках обеих существовавших версий многое оставалось необъясненным или противоречивым. В это время в литературе были предприняты попытки каким-то образом преодолеть существующие противоречия, но их нельзя признать успешными.
А. Лосский в кратком виде изложил основные элементы версии Ростовцева, известные по его «запискам» и письму Оболенскому: Ростовцев участвовал в «беседах» декабристов, знал об их политическом содержании, входил в круг их «друзей»; когда узнал о заговоре против правительства и Николая I, то на предложение вступить в него ответил отказом, а затем приложил все усилия, чтобы восстания не было; Ростовцев не преследовал личных целей и после того, как информировал о заговоре Николая, сообщил об этом своим друзьям, чтобы остановить их.
Однако любопытно, что версия Ростовцева, инкорпорированная в официальную легенду, все же не смогла закрепиться в полной своей «чистоте». А. Лосский отмечал, что отказаться от вступления в заговор Ростовцева заставили не только «преданность» Николаю и желание спасти отечество, но и то, что «пребывание в этом кружке грозит ему гибелью», иными словами - опасения за собственную жизнь: «…Боязнь, что дружба с Оболенским может навлечь на него подозрения в участии в замыслах тайного кружка, заставила Ростовцева довести до сведения великого князя Николая Павловича о готовившемся восстании».
Отсылка на «инстинкт самосохранения» носила новаторский характер, но не объясняла все загадки «доноса» Ростовцева. Свежим взглядом попытался посмотреть на события 1825 г. такой вдумчивый и глубокий исследователь, как М.М. Богословский. Он, прежде всего, отверг распространенный взгляд на события, бравший свое начало в публицистике Герцена и Огарева: «…поступок Ростовцева в 1825 г. не имеет ничего общего с доносом. Он предупредил декабристов о своем намерении уведомить Николая Павловича об опасности и затем им же сообщил свое письмо к великому князю и разговор с ним».
С точки зрения историка, предательства не было, потому что Ростовцев не являлся заговорщиком: «Ростовцев не был ближайшим образом осведомлен декабристами ни вообще об их политическом плане, ни в частности о заговоре». Ростовцев никого из декабристов не назвал, «потому что не знал их, не имея точных доказательств существования заговора»; он только «в общих выражениях предостерегал о возмущении, не указывая лиц, - и все содержание письма и разговора заключалось в искренней просьбе не вступать на престол».
По мнению М.М. Богословского, «наивная просьба не царствовать была запоздалой, так как решение вступить на престол было уже им [Николаем] принято»; «Николай Павлович точнее Ростовцева был осведомлен о заговоре и принял уже свои меры». Говоря о мотивах поведения Ростовцева, Богословский считал, что подпоручик следовал «велению совести, долга и присяги», был воодушевлен «носившейся перед ним идеей спасения отечества», «воображая себя его спасителем»; «из своего поступка он не стремился извлечь никаких личных выгод…».
Подводя итог, историк заключал: «О его поступке можно сказать разве только, что, предпринятый им в порыве увлечения, он был излишним. Николаю <…> готовящийся заговор был и без того известен, а просьба не царствовать, с которою Ростовцев к нему обратился, была столь же наивна, сколько и безуспешна. Впоследствии так смотрел на событие, кажется, и сам Ростовцев». Таким образом, Богословский рисовал Ростовцева человеком, который стоял далеко от заговорщиков и именно по этой причине не мог являться доносчиком. Одновременно историк обратил внимание на «просьбу» Ростовцева, обращенную к Николаю (с его точки зрения, «наивную») - не вступать на престол.
В советские годы - и это не удивительно - получила продолжение историческая традиция, оппозиционная «старому режиму». Под пером историков нового поколения ростовцевская «услуга отечеству и государю» окончательно превратилась в самое черное предательство заговорщиков-декабристов. Соображения о необычном («бескорыстном») характере мотивов Ростовцева, указания на некоторые необъяснимые в контексте «доноса» обстоятельства были отброшены.
Немногие пытались подвергнуть ревизии этот взгляд. Однако в этом взгляде содержались противоречивые, неоднозначные составляющие: доносчик-предатель, по имеющимся указаниям источников, не назвал имен, пытался уговорить будущего царя не вступать на трон, предупредил заговорщиков о своей встрече, сообщил им о ее результатах, способствовал большей решимости декабристов «выйти на площадь». Традиционные легенды не позволяли объяснить эти факты, не впадая в пртиворечия. Е.В. Сказин назвал «поступок» Ростовцева «донесением о заговоре».
В своем письме Ростовцев сообщил о возмущении, которое состоится при новой присяге. Разговор между Николаем и Ростовцевым вызвал вопросы у историка: «Мы не знаем достоверно, о чем они говорили, и назвал ли Ростовцев известных ему заговорщиков. Во всяком случае, Николай получил точное уведомление о подготовляемом восстании, что имело для него огромное значение». «Положительная сторона» «признания» Ростовцева, по словам историка, заключалась в том, что, узнав о доносе, декабристы «еще более укрепились в своем намерении поднять восстание».
А.Е. Пресняков избегал в отношении сюжета с Ростовцевым слова «предательство»; он использовал другое слово - «предостережение». По мнению исследователя, смысл эпизода заключался в том, что «Ростовцев уговаривал Николая „погодить царствовать“, так как при новой присяге возникнет возмущение, умолял его убедить Константина или принять престол или <…> провозгласить государем брата „всенародно на площади“…». Однако этот призыв не встретил понимания у Николая, который «видел, что должен действовать <…> с полной властью».
Примечательна следующая оценка историка: «Николай знал больше, чем сообщил и мог сообщить ему Ростовцев, но для членов тайного общества этот инцидент служил подтверждением, что их движение не тайна для противной стороны». Пресняков особо подчеркивал роль информации о поступке Ростовцева в принятии заговорщиками решения о восстании. После акции 12 декабря «выступление казалось не только необходимым <…> но и неизбежным. Было ясно, что правительство предупреждено о заговоре».
Описание связи Ростовцева с заговором декабристов едва ли не полностью опиралось на воспоминания самого героя, отличаясь еще большей осторожностью в оценке отношений Ростовцева и Оболенского: «Взволнованные толки в офицерской среде неизбежно привлекали внимание людей, непосредственно не втянутых в заговор. Один из приятелей, хоть и не близких, Оболенского, его сотоварищ по адъютантству при генерале Бистроме <…> стал присматриваться к его поведению <…> 12 декабря Ростовцев попал к Оболенскому на собрание офицеров и убедился в реальности своих подозрений. В тот же день он представил Николаю письмо, предостерегая о грозящей опасности, а копию снес Оболенскому…».
Как видим, Пресняков, вслед за М.М. Богословским, считал Ростовцева случайным посетителем конспиративного собрания у Оболенского, далеким от тайного общества. Вообще, следует отметить, что выводы Преснякова развивают более ранние соображения Богословского, который, весьма вероятно, оказал непосредственное влияние на формирование взглядов историка. Вместе с тем, оценки Преснякова содержали внутреннее противоречие.
Внимательный исследователь эпохи, он все-таки не избежал влияния герценовской традиции. Наряду с утверждением о «бессодержательном предостережении» Ростовцева он дал и другую оценку, хотя и оговорил «малозначительность» представленной «доносчиком» информации: «…отсутствие всякой, можно сказать, конспиративности не вызывало доносов, кроме единственного случая с Яковом Ростовцевым, да и этот сообщил Николаю о заговоре в такой форме, что не дал ему никаких сведений, пополняющих все, что тому и так было известно».
Мнение о «бессодержательном доносе» ненадолго получило распространение в советской историографии. Так, согласно утверждению И.М. Троцкого, Ростовцев в своем письме «в довольно туманной форме предупредил о возможных бедствиях», в беседе с Николаем I «не назвал никого» и «повторил предупреждение»; «ничего нового для Николая донос Ростовцева не дал»; тем не менее, Ростовцев совершил «предательство». Для декабристов оно стало «толчком к действию, тем более что они не знали, как далеко зашел Ростовцев в своих разоблачениях.
Для самого же Ростовцева донос послужил отправным пунктом блестящей карьеры, сопровождаемой известной дозой общественного презрения». По оценке С.Я. Гессена, роль Ростовцева в событиях декабря 1825 г. была «предательской». Б.Е. Сыроечковский обозначил цель демарша Ростовцева следующим образом: «…он пришел предупредить Николая о заговоре». Во всех такого рода характеристиках имелось в виду предупреждение о реально существующем заговоре декабристов, а значит - подразумевался «доносительный характер» действий Ростовцева.
В работах крупного исследователя декабристов М.В. Нечкиной Ростовцев неизменно оценивался как «предатель». Но, вместе с тем, ее оценки некоторых важнейших обстоятельств, связанных с «предательством», страдали противоречивостью: с одной стороны утверждалось, что Ростовцев не принадлежал к членам тайного общества, а только к их окружению: автор доноса «вращался» «в близких декабристам кругах», т. е. не являлся членом декабристского общества.
С другой стороны, как утверждала официальный советский декабристовед: «Общеизвестно, что приятель Оболенского Яков Ростовцев, принятый в общество незадолго до выступления, оказался предателем». Нетрудно заключить, что для историка-декабристоведа советского периода принадлежность к тайному обществу доносчика была обстоятельством, трудно признаваемым.
Содержание самого письма-«доноса» оценивалось как сообщение о «готовящемся заговоре» и, прежде всего, о плане заговорщиков. М.В. Нечкина полагала все же, что Ростовцев не назвал имен. Однако, по ее мнению, он открыл план готовящегося выступления, что было еще опаснее для заговора: «…это обстоятельство [отсутствие имен - П.И.] ничуть не умаляет значения его информации для Николая. В тот момент дело было не в именах, - многие имена членов тайного общества уже были в руках правительства после получения доносов <…> Ростовцев, знавший подробно о ходе совещаний у Рылеева, мог сообщить <…> нечто гораздо более ценное для последнего [Николая - П.И.] - план восстания». Таким образом, Нечкина считала, что Ростовцев сообщил будущему царю о реальном, выработанном на совещаниях у Рылеева и Оболенского плане выступления.
Итак, М.В. Нечкина была убеждена в том, что Ростовцев «открыл» больше, чем представил в своей записи разговора с императором: Николаю стал известен конкретный план выступления и роль Сената в задуманном перевороте. Поэтому благодаря доносу Ростовцева император назначил присягу Сената на столь ранний час 14 декабря. Донос Ростовцева, по мнению историка, был очень информативен для власти: «Он знал о плане, его сведения были самой свежей информацией о последних событиях».
В том же русле и даже еще дальше шли другие исследователи 1950– 1980-х гг. Так, Т.Г. Снытко писал: «…есть достаточные основания предполагать, что уже 12 декабря Ростовцев, хотя он и пытался утверждать, что никто из членов тайного общества не был им при свидании с Николаем назван, - назвал фамилии Рылеева и других руководителей Северного общества <…> Ведь нельзя же верить <…> на слово Ростовцеву, будто он ни в письменном доносе, ни в личной беседе с Николаем не назвал никого по фамилии».
В.А. Федоров в своей монографии о следствии и суде по делу декабристов поместил Ростовцева в число доносчиков на тайные общества. По мнению историка, Ростовцев донес о заговоре и, хотя не назвал имен, но открыл самое важное - назначенный срок восстания (момент присяги Николаю). Чтобы удержать заговорщиков от выступления, Ростовцев на следующий день сообщил им о своем доносе.
Исследователь констатирует, что донос Ростовцева подтолкнул членов тайного общества к решительным действиям: этому способствовала угроза раскрытия заговора (подозревали, что Ростовцев «мог лично сказать Николаю больше того, о чем он написал письменно и объявил своим товарищам»). Вместе с тем, В.А. Федоров не прошел мимо «странных» обстоятельств встречи Ростовцева с Николаем: «Ростовцев даже дерзнул советовать Николаю „погодить царствовать“, уговорить Константина „принять корону“, намекал на недовольство Николаем в войсках», но никак их не комментировал.
Итогом советского декабристоведения нужно признать следующие выводы В.А. Федорова: поступок Ростовцева - это «донос о заговоре в Петербурге» и «готовящемся восстании»; доносчик не назвал имен, но «выдал срок восстания», сообщив, что выступление заговорщиков приурочено к новой присяге. Декабристы имели дело с «ошеломляющим актом предательства».
Следует отметить, что Ростовцева безоговорочно считали доносчиком представители не только официального советского декабристоведения, но и других, нон-конформистских его направлений. Так, Ю.Г. Оксман назвал письмо Ростовцева «предательским», потому что в нем сообщалось о «предстоящем восстании». Реальные обстоятельства исследователь раскрыл не вполне точно: «За два дня до восстания 14 декабря обратился к Николаю I с письмом, в котором открывал существование заговора в войсках гвардии».
М.К. Азадовский, тоже считая поступок Ростовцева доносом, полагал, что подпоручик «не назвал ни одного имени заговорщика и ни на кого не намекнул», хотя Н.К. Шильдер, по словам исследователя, был уверен в противоположном. С.А. Рейсер писал, что Ростовцев довел до сведения императора информацию «о готовящемся восстании…». Для Н.Я. Эйдельмана Ростовцев - человек, «в свое время выдавший Николаю I заговор своих друзей-декабристов». И.В. Порох и В.И. Порох отмечали: «Донос Ростовцева помог уточнить время выступления декабристов»; он предупредил о «замышляемом восстании в день присяги», что привело к назначению присяги Николаю на 7 часов утра. В этих построениях известных историков, пожалуй, как нельзя нагляднее отразились широко распространенные мифологические стереотипы.
В целом, в период 1950-х-1970-х гг. Ростовцев был окончательно причислен к доносчикам, его отношения к тайному обществу характеризовались фразой: «был близок к декабристам». Предательский характер поступка Ростовцева не подвергался сомнению. Исследователи, в центре внимания которых находился Ростовцев как один из отцов «великой реформы» 1861 гг., специально не останавливались на его роли в событиях 1825 г.
Они, в основном, воспроизводили собственную версию Ростовцева из его «записок» и, как правило, дополняли ее оценками исследователей-декабристоведов, утверждавших «предательский» по отношению к декабристам характер «поступка». Так, по мнению Л.Г. Захаровой, «в молодости Ростовцев был близок с руководителями Северного общества декабристов, однако вступить в тайную революционную организацию отказался. Накануне восстания он сообщил Николаю I о готовившемся выступлении (не скрывая это от своих друзей)».
В конце советского периода в историографии наметились осторожные попытки поставить под сомнение легенду об «измене» Ростовцева «делу декабристов». Биограф Е.П. Оболенского Н.И. Осьмакова традиционно назвала поступок Ростовцева «предательством», но несколько сложнее оценивала движущие мотивы офицера: «Ростовцев, видимо, решил выпутаться из этого дела [заговора декабристов. - П.И.], но „благородно“, и метнулся в другую крайность, которая казалась ему <…> даже героической…».
«Друг Оболенского», извещенный последним о плане декабристов, «сообщил о готовящемся заговоре», желая предупредить развитие событий и не назвав никого по имени. Далее Н.И. Осьмакова пишет: «Мотивы его поступка Герцен <…> по незнанию обстоятельств представил не совсем верно». Ростовцев, каким он предстает под пером Герцена, - «человек подлый», имевший «далеко идущий расчет»; он внедрился в тайное общество и сделал донос, чтобы купить себе флигель-адъютантство. Этот образ глубоко ложный: «Такого расчета у Ростовцева в 1825 г. не было, он был человеком декабристского круга». Не укрылся от внимания Осьмаковой и тот факт, что «предательство Ростовцева только укрепило решимость декабристов».
Исследовательница тем самым продемонстрировала определенные сомнения в традиционном взгляде на мотивы «странного доноса» 12 декабря, указав на принадлежность Ростовцева к декабристам. Итак, в целом, в советское время прочно укрепилась легенда об «открытии» Ростовцевым заговора декабристов, но с противоположным оценочным знаком. Его считали «доносчиком» и «предателем», изменившим тайному обществу, однако при этом само пребывание офицера в заговоре нередко уходило в тень, обозначалось в виде слабой степени причастности. Ростовцева часто «записывали» в дружеское окружение руководителей заговора, считали его лицом, мало осведомленным в делах декабристского заговора (А.Е. Пресняков).
Иногда исследователи пытались разнообразить мотивы Ростовцева, отойти от банальной версии о «корыстном», «расчетливом» доносчике, либо «убежденном верноподданном». В ряде случаев утверждалась принадлежность Ростовцева к «декабристскому кругу». Однако в рамках укрепившихся легенд о «предательстве» Ростовцеве не снимались противоречия, изначально свойственные существовавшим объяснениям - в частности, уведомление заговорщиков о своей акции, отсутствие в «доносе» конкретной информации о декабристском заговоре и т. д. Лишь некоторые исследователи (М.М. Богословский, а затем А.Е. Пресняков) приблизились к представлению о том, что истинным смыслом акции Ростовцева была обращенная к Николаю «просьба» не вступать на трон.
