© НИКИТА КИРСАНОВ

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Кованные из чистой стали» » Рылеев Кондратий Фёдорович.


Рылеев Кондратий Фёдорович.

Сообщений 11 страница 20 из 71

11

А. Готовцева, О. Киянская

Поэт и министр: к истории написания и публикации сатиры К.Ф. Рылеева «К временщику»

В начале декабря 1820 г., с опозданием на месяц, вышел октябрьский номер либерального петербургского журнала «Невский зритель». В журнале, за подписью «Рылеев» и под названием «К временщику. Подражание Персиевой сатире “К Рубеллию”», были помещены следующие стихи:

Надменный временщик, и подлый и коварный,
Монарха хитрый льстец и друг неблагодарный,
Неистовый тиран родной страны своей,
Взнесенный в важный сан пронырствами злодей!
Ты на меня взирать с презрением дерзаешь
И в грозном взоре мне свой ярый гнев являешь!
Твоим вниманием не дорожу, подлец;
Из уст твоих хула - достойных хвал венец!
Смеюсь мне сделанным тобой уничиженьем!
Могу ль унизиться твоим пренебреженьем!
Коль сам с презрением я на тебя гляжу
И горд, что чувств твоих в себе не нахожу?
Что сей кимвальный звук твоей мгновенной славы?
Что власть ужасная и сан твой величавый?
Ах! лучше скрыть себя в безвестности простой,
Чем, с низкими страстьми и подлою душой
Себя, для строгого своих сограждан взора,
На суд их выставлять, как будто для позора!
Когда во мне, когда нет доблестей прямых,
Что пользы в сане мне и в почестях моих?
Не сан, не род - одни достоинства почтенны;
Сеян! и самые цари без них - презренны;
И в Цицероне мной не консул - сам он чтим
За то, что им спасен от Катилины Рим...
О муж, достойный муж! почто не можешь, снова
Родившись, сограждáн спасти от рока злого?
Тиран, вострепещи! родиться может он,
Иль Кассий, или Брут, иль враг царей Катон!
О, как на лире я потщусь того прославить,
Отечество мое кто от тебя избавит!
Под лицемерием ты мыслишь, может быть,
От взора общего причины зла укрыть...
Не зная о своем ужасном положенье,
Ты заблуждаешься в несчастном ослепленье,
Как ни притворствуешь и как ты ни хитришь,
Но свойства злобные души не утаишь.
Твои дела тебя изобличат народу;
Познает он - что ты стеснил его свободу,
Налогом тягостным довел до нищеты,
Селения лишил их прежней красоты...
Тогда вострепещи, о временщик надменный!
Народ тиранствами ужасен разъяренный!
Но если злобный рок, злодея полюбя,
От справедливой мзды и сохранит тебя,
Все трепещи, тиран! За зло и вероломство
Тебе свой приговор произнесет потомство!


Эта хрестоматийно известная сатира не была, естественно, обойдена вниманием исследователей. Однако спектр исследовательских мнений о ней небогат. Н.А. Котляревский писал, что «с литературной стороны сатиру нельзя признать удачной: прозаические архаизмы, условные метафоры, деревянный стих относят ее из XIX века в век ХVІІІ-й. Но она зла, непомерно зла... Так воинственно был настроен Рылеев в эти еще вполне мирные годы своей жизни».

А не склонный преувеличивать роль Рылеева в литературе В.И. Маслов называл, тем не менее, эту сатиру гражданским актом, «отражением… общественного возмущения и недовольства» деятельностью правительства.

В.И. Семевский был убежден, что главное в этом произведении - «гражданские мотивы», М.В. Нечкина утверждала, что сатира «антиправительственная по существу» и вполне соотносимая с идеями Союза благоденствия.

И даже автор современной работы о сатире «К временщику», Л.Л. Шестакова, делает вполне тривиальный вывод о том, что «произведение, под которым впервые появилась полная подпись поэта (утверждение это ошибочно. - А.Г., О.К.), положило начало собственно «гражданскому» направлению в его творчестве, продолжившему традиции Ломоносова, Державина, Радищева, поддержавшему вольнолюбивые опыты молодого Пушкина».

В целом можно сказать, что изучение рылеевского текста ни на шаг не продвинулось от мемуарного высказывания друга Рылеева Николая Бестужева: «Это был первый удар, нанесенный Рылеевым самовластью».

Высказывание это весьма эмоционально, но, к сожалению, мало информативно.

Остается открытым вопрос, каким образом столь «антиправительственное» произведение могло появиться в легальной печати, почему «гражданские» и «воинственные» интенции Рылеева не были вовремя пресечены цензурой и правительством. Ничего не известно ни об обстоятельствах написания и публикации этого текста, ни о конкретных последствиях этой публикации. Данная статья призвана хотя бы отчасти этот пробел восполнить.

1. «Рубеллий! Трепещи...»

И современники, и исследователи знали, что сатира Рылеева восходит к опубликованному в 1810 г. в журнале «Цветник» стихотворению Михаила Милонова «К Рубеллию. Сатира Перcиева»:

Царя коварный льстец, вельможа напыщенный,
В сердечной глубине таящий злобы яд,
Не доблестьми души - пронырством вознесенный,
Ты мещешь на меня презрительный свой взгляд!
Почту ль внимание твое ко мне хвалою?
Унижуся ли тем, что унижен тобою?
Одно достоинство и счастье для меня,
Что чувствами души с тобой не равен я!..
Что твой минутный блеск? что сан твой горделивой?
Стыд смертным - и укор судьбе несправедливой!
Стать лучше на ряду последних плебеян,
Чем выситься на смех, позор своих граждан;
Пусть скроюсь, пусть навек бегу от их собора,
Чем выставлю свой стыд для строгого их взора;
Что пользы, что судьбой я буду вознесен,
Когда величием прямым не одарен?
Бесценен лавр простой, венчая лик героя;
Священ лишь на царе сияющий венец;
Но если в поприще, устроенном для боя,
Неравный силами, уродливый боец,
Где славу зреть стеклись бесчисленны народы,
Явит убожество, посмешище природы,
И, с низкой дерзостью, героев станет в ряд, -
Ужель не виден он в безумном обличенье
И мене на него уставлен взор в презренье?
Там все его шаги о нем заговорят.
Бесславный тем подлей, чем больше ищет славы!
Что в том, что ты в честях, пия льстецов отравы,
Приемлешь на себя вельможи гордый вид,
Когда он их самих украдкою смешит?
Рубеллий! титла лишь с достоинством почтенны,
Не блеском собственным; сияя им одним,
Заставят ли меня дела твои презренны
Неправо освящать хвалением моим?
Их сыщешь, но хвалы не купишь справедливой!
Минутою одной приятен лести глас;
Но нужны доблести для жизни нам счастливой,
Они нас усладят, они возвысят нас!
Гордися, окружен ласкателей собором,
Но знай, передо мной, пред мудрых тонким взором
Равно презрен и лесть внимающий, и льстец.
Наемная хвала - бесславия венец!
Кто чтить достоинства и чувства в нас не знает,
В неистовстве своем теснит и гонит их,
Поверь мне, лишь себя жестоко осрамляет, -
Унизим ли мы то, что выше нас самих?
Когда презрение питать к тебе я смею,
Я силен - и ни в чем еще не оскудею;
В изгнанье от тебя пусть целый век гублю,
Но честию твоих сокровищ не куплю!
Мне ль думать, мне ль скрывать для обща посмеянья
Убожество души богатством одеянья?
Мне ль ползать пред тобой в кругу твоих льстецов?
Пусть Альбий, Арзелай - но Персий не таков!
Ты думаешь сокрыть дела свои от мира
В мрак гроба? Но и там потомство нас найдет;
Пусть целый мир рабом к стопам твоим падет,
Рубеллий! трепещи: есть Персий и сатира!


К строчкам об Альбии и Арзелае, составляющих круг льстецов Рубеллия, Милонов давал примечания: «Альбий - мздоимец, кровосмеситель и убийца. Арзелай - страшный невежда».

После 1810 г. сатира «К Рубеллию» была несколько раз републикована; в последний раз при жизни автора в 1819 г., за несколько месяцев до появления сатиры «К временщику». Однако примечания об Альбии и Арзелае в этот раз были опущены.

В момент первой публикации сатиры Милонову было всего 18 лет; за год перед тем он с отличием окончил Московский университет. Но он был уже известным поэтом: печататься начал еще студентом. В истории русской литературы Милонов - фигура трагическая. Подававший большие надежды, сотрудничавший со всеми ведущими литературными группировками начала XIX в., к концу 1810-х гг. он спился и в 1821 г. умер, не дожив до тридцатилетия. Современники сравнивали его «огромный талант» с «прекрасною зарей никогда не поднявшегося дня» и замечали, что «фактура стиха его была всегда правильна и художественна, язык всегда изящный».

Милонов был разносторонне образован: в его творчестве сочетаются сатира и элегия, дружеское послание и бытовая зарисовка. Он был не только поэтом, но и переводчиком, «подражал Горацию и, за неимением фалернского вина его, переводил и римское вино на русские нравы или русский хмель…»

Кроме Горация, объектом его переводов и подражаний были, прежде всего, Ювенал и Буало. В советской историко-литературной традиции сатиры Милонова часто оценивались как гражданские, почти «декабристские». «При всей своей отвлеченности и подражательности политическая сатира Милонова была своеобразным и значительным явлением в русской поэзии начала XIX в. и сыграла определенную роль в деле формирования гражданской лирики декабристской эпохи», - утверждал В.Н. Орлов.

Ю.М. Лотман и М.Г. Альтшуллер писали о том, что Милонов был пропагандистом «высокой гражданской сатиры, подготавливавшей поэтическую практику декабристской поэзии эпохи Союза благоденствия».

Эта точка зрения закреплена даже в Большой советской энциклопедии, которая сообщает, что «наибольшей известностью пользовались сатиры, в которых он (Милонов. - А.Г., О.К.) выступил как предшественник гражданской поэзии декабристов».

Подобный подход не изжит и в настоящее время. Талантливый филолог-краевед Б.Т. Удодов в новейшей биографии Милонова по-прежнему настаивает на том, что «в лучших своих сатирах» он «выступал как прямой предшественник поэтов-декабристов».

Вопрос о том, что такое «декабристская поэзия», кто такие «поэты-декабристы» и в чем состояла их «поэтическая практика», выходит за рамки настоящей работы. В данном случае, конечно же, подразумевается, что Милонов, как впоследствии и Рылеев, был «поэтом-гражданином», проповедовал «серьезность» в поэзии и восставал в своих произведениях против несправедливой власти.

По-видимому, Милонов был действительно не чужд идей гражданственности. Однако увидеть в нем прямого идеологического предшественника деятелей тайных обществ 1820-х гг. достаточно сложно. Рассуждения о «долге гражданина» были общим местом в литературе конца XVIII - начале XIX в. И уникальность Милонова как поэта состояла в своеобразном обыгрывании этих рассуждений. Повествуя о Милонове-сатирике, исследователи, наряду с сатирой «К Рубеллию», часто приводят в пример его дружеское послание Василию Жуковскому:

Жуковский, не забудь Милонова ты вечно,
Который говорит тебе чистосердечно,
Что начал чепуху ты врать уж не путем.
Итак, останемся мы каждый при своем -
С галиматьею ты, а я с парнасским жалом;
Зовись ты Шиллером, зовусь я Ювеналом;
Потомство судит нас, а не твои друзья,
А Блудов, кажется, меж нами не судья.

М. Милонов,

Обнимающий с почтением Жуковского.

3 сентября 1818.

Послание это действительно чрезвычайно показательно для характеристики творческого метода Милонова - поэтому позволим себе остановиться на нем подробнее.

Комментируя последние пять строк этого послания, Лотман в статье «Декабрист в повседневной жизни» утверждает: «С предельной четкостью антитезу игры и гражданственности выразил Милонов в послании Жуковскому, показав, в какой мере эта грань, пролегавшая внутри лагеря прогрессивной молодой литературы, была осознана... Тут дана полная парадигма противопоставлений: галиматья (словесная игра, самоцельная шутка) - сатира, высокая, гражданственная и серьезная; Шиллер … чье имя связывается с фантазией балладных сюжетов, - Ювенал, воспринимаемый как поэт-гражданин; суд литературной элиты, мнение замкнутого кружка … - мнение потомства».

Однако, во-первых, это послание никоим образом не отражает реального отношения Милонова к Жуковскому. Несколько месяцев спустя Милонов опубликовал еще одно послание к нему же, «на получение экземпляра его стихотворений». В этом послании Милонов называл своего друга «любимым поэтом» и заявлял следующее:

Завиден для меня путь, избранный тобою,
Стезя, ведущая так близко до сердец.
Скажи, исполненный когда самим собою,
Страсть к славе и добру, поэзии мудрец,
С волшебной силою ты передать желаешь
И чувства упоить сей страстию благой -
Скажи мне, не в себе ль награду обретаешь?
И высший смертных долг исполнен уж тобой!


Лотман, комментируя строки о Шиллере и Ювенале, обходит молчанием и тот факт, что послание Милонова Жуковскому - традиционное дружеское послание. Можно предположить, что написано оно в связи с каким-то известным и Милонову, и Жуковскому событием, в котором участником оказался известный в будущем государственный деятель и публицист Дмитрий Блудов. По-видимому, между Милоновым и указанными в послании лицами в конце августа - первых числах сентября 1818 г. произошел литературный спор, едва не кончившийся личным разрывом. Предметом же спора были, видимо, как раз Шиллер и Ювенал: Милонов в этом споре защищал Ювенала, а арзамасцы Жуковский и Блудов - Шиллера. Иначе трудно объяснить, какую «чепуху» начал вдруг «врать» Жуковский, почему он должен «забыть» Милонова и какое отношение ко всему этому имеет Блудов.

Причем событие это имело, по-видимому, ценность прежде всего для его участников, а смысл послания был понятен только посвященным. Таким образом, послание Милонова к Жуковскому - образец все той же кружковой «галиматьи», характерной для участников «Арзамаса» в целом и для Жуковского, последователя и переводчика Шиллера, в частности.

Противопоставление «высокой, гражданской и серьезной» сатиры и «словесной игры» здесь, конечно, есть, Но осмысляется это противопоставление в нарочито несерьезной, шутливой форме - а вовсе не в форме манифеста гражданской поэзии. «Антитеза игры и гражданственности» осмысляется в легкой, игровой, принципиально «негражданской» форме. Этой игре способствует и явно сниженная лексика послания, и интимно-дружеская его интонация, и прозаическая приписка в конце текста.

В этом послании в полной мере отразились основные качества и натуры, и творчества Милонова - его склонность к кружковой игре, иронии, мистификации. Самая известная и самая яркая из его игр-мистификаций - это, конечно, известная история с балладой Жуковского «Светлана», история, едва не стоившая Милонову литературной репутации. На заседании Вольного общества любителей словесности, наук и художеств в 1812 г. он прочитал эту балладу, выдав ее за собственное сочинение.

После этого Милонов был исключен из Общества, потом восстановлен в нем, но отношений с Жуковским не испортил. Явления того же порядка - участие Милонова в заседаниях Беседы любителей русского слова, при том, что большинство стихотворений он публикует в изданиях карамзинистов, журналах «Цветник», «Благонамеренный» и др. В своих сатирах Милонов высмеивал как участников «Беседы», так и членов «Арзамаса».

По-видимому, та же страсть к мистификации руководила Милоновым и при написании сатиры «К Рубеллию»: у Персия такой сатиры не было, а сюжет с критикой Рубеллия Милонов заимствовал у Ювенала, из его VIII сатиры.

VIII сатира Ювенала была в 1803 г. переведена на русский язык учителем, начальником и покровителем Милонова, поэтом и государственным деятелем Иваном Дмитриевым:

Рубеллий! трепещи гордиться предков чином:
Недолго и тебя прозвать нам Кимерином.
Ты столь возносишься породою своей,
Как будто сам и блеск и знатность придал ей <…>
А ты, скажи мне, чем отечеству служил
И что от древнего Цекропа сохранил?
Лишь имя... О бедняк! о знатный мой повеса!
Ты то же для меня, что истукан Гермеса:
Тот мраморный, а ты, к бесславию, живой -
Вот вся и разница у статуи с тобой.


У этой сатиры Ювенала - большая история бытования в русской литературе. Рассуждения о том, что гордится нужно не происхождением, а гражданскими добродетелями, воспроизведенные в V сатире Буало, давно уже стали для русской литературы общим местом. К этой теме обращались и Антиох Кантемир («На зависть и гордость дворян злонравных. Филарет и Евгений»; 1743), и Александр Сумароков («О благородстве»; 1771), и Гаврила Державин («Вельможа»; 1794). К традиции противопоставления «истинного» и «мнимого» благородства принадлежит и, по-видимому, непосредственно предшествовавшая милоновскому стихотворению «Сатира к Сперанскому об истинном благородстве» Александра Воейкова (1806):

Не орденской звездой - сияй ты нам делами;
Превосходи других душою - не чинами;
Монарху славному со славою служи;
Добром и пользою вселенной докажи,
Что Александр к делам людей избрать умеет
И ревностных сынов отечество имеет.


Ничего особенного, нетрадиционного в обличении забывшего свой долг вельможи и в прославлении того, кто о долге этом помнит, не было. Да и сама «подражательная» сатира, по словам О.А. Проскурина, стала к началу XIX в. «особым, уже устоявшимся и уже окостеневши «легким» жанром. Такой жанр предполагает варьирование давно известных тем <…> и форм».

Собственно, бόльшая часть милоновской сатиры варьировала ту же старую тему - тему вельможи, гордящегося лишь своим происхождением и забывшего о том, что «титла лишь с достоинством почтенны». Укажи Милонов в качестве источника сатиру Ювенала, вряд ли ее вообще заметил кто-нибудь, кроме знатоков и ценителей стихотворных переводов и подражаний. Однако в текст сатиры Милонов включил некоторые необычные элементы, которые давали возможность и социально заострить изъезженную тему, и мистифицировать читателя.

Во-первых, показательно было имя Персия - римского поэта, творчество которого в России знали плохо. Персий весьма труден для понимания и перевода. Но, несмотря на это, в России его считали, наряду с Ювеналом, творцом политической сатиры. Как известно, Персий жил во времена Нерона и, согласно указанию Н. Буало, критиковал литературные опыты тирана в своих произведениях: «Он не только смеется над сочинениями поэтов своего времени, но и нападает на стихи самого Нерона». Буало ошибался: Персий в своих сатирах Нерона не задевал, до политики ему не было никакого дела. Но устоявшаяся в русской традиции репутация Персия как борца с Нероном уже сама по себе настраивала читателя на тираноборческий лад.

В сатире Милонова Персий противостоит вельможе Рубеллию. Имя это, как уже указывалось, заимствовано у Ювенала. Однако высмеянный Ювеналом вельможа практически не оставил следа в истории. Иное дело - Рубеллий Плавт, современник Персия, живший, как и он, во времена Нерона. Этот Рубеллий был человеком хорошо известным и античным авторам, и читателям. Его подробное жизнеописание находим у Тацита, в «Анналах».

Рубеллий Плавт, сын консула, «по материнской линии состоявший в той же степени родства с божественным Августом, что и Нерон», был обвинен в том, что он сожительствует с матерью Нерона, Агриппиной. Агриппина, согласно извету ее врагов, собиралась вступить с Рубеллием в супружество и «возвратить себе верховную власть над Римским государством». В итоге Рубеллий был убит Нероном.

У Тацита Рубеллий - человек, известный своим правильным поведением, невинная жертва необузданной жестокости и подозрительности Нерона. Рубеллий «чтил установления предков, облик имел суровый, жил безупречно и замкнуто». Называть Рубеллия «уродливым бойцом», «посмешищем природы», известным «низкой дерзостью» и «убожеством души» мог либо не читавший Тацита (а подозревать такового в Милонове вряд ли уместно) - либо сознательно приглашавший читателя найти здравствующий аналог «любовника» вдовствующей матери государя, императрицы Марии Федоровны.

Показательны и строки об Альбии и Арзелае, вызывавшие в памяти образованного читателя библейские и латинские коннотации. Естественно, они рождали и рождают желание поискать среди государственных деятелей той эпохи «мздоимца, кровосмесителя и убийцу», а также «страшного невежду». Поиски эти подогревались репутацией самого Милонова как человека в быту и в службе неуживчивого, любившего при случае высмеять в сатире того или иного вельможу. Сам он писал в 1820 г., что долго боролся по службе с разными «мерзавцами», «из коих <…> не пощадил, по крайней мере, в стихах моих, ни одного, начиная с первого, Ру<мянце>ва, и до последнего, Тур<гене>ва».

В данном случае имелись в виду Николай Румянцев, министр коммерции и иностранных дел, председатель Государственного совета и комитета министров, и Александр Тургенев, директор департамента в Министерстве духовных дел и народного просвещения; под началом обоих Милонов в разное время служил и с обоими сохранял хорошие отношения. Петр Вяземский утверждал, что «Милонов не любил… Козодавлева, министра внутренних дел, и задевал его в переводах своих из классических поэтов, в лице Рубеллия». Исследователи же склонны видеть в Рубеллии графа Алексея Аракчеева.

Аракчеева из списка возможных адресатов милоновской сатиры следует, по-видимому, исключить - поскольку знатностью рода он не отличался, и его никак нельзя было отождествить с вельможей, гордящимся своим происхождением. Однако и попытки найти точное биографическое сходство персонажей сатиры с Румянцевым, Тургеневым, Козодавлевым или другими государственными деятелями обречены на провал. Сатира исполнена высокого гражданского пафоса - однако никаких сведений о том, что Милонов с, так сказать, гражданской точки зрения был недоволен кем-нибудь из них, обнаружить не удалось.

По-видимому, прав Михаил Дмитриев, племянник милоновского покровителя, утверждавший, что «сатирическая сила» Милонова «была более плодом мысли, чем убеждения и негодования». «Надобно признаться, - писал Дмитриев, - что и тогда (в момент написания. - А.Г., О.К.) его портреты были очень далеки от подлинников: их находило близкими только желание видеть в сатире известные лица; одно оно видело в Рубеллии какого-нибудь современника». Сатира «К Рубеллию» была не просто мистификацией, но интеллектуальной провокацией: она заставляла читателей искать конкретику там, где ее вовсе не было.

* * *

В.И. Маслов, сравнив текст сатир Рылеева и Милонова, выявил все примеры прямого заимствования Рылеева из Милонова: «пронырством вознесенный» (Милонов) - «взнесенный в важный сан пронырствами злодей!» (Рылеев); «ты мещешь на меня с презрением твой взгляд!» (Милонов) - «ты на меня взирать с презрением дерзаешь» (Рылеев); «унижуся ли тем, что унижен тобою» (Милонов) - «могу ль унизиться твоим пренебреженьем» (Рылеев) и т.п. Собственно, Рылеев не скрывал, что его сатира - вторична по отношению к Милонову. Ее подзаголовок «Подражание Персиевой сатире “К Рубеллию”» указывал не столько на то, что автор подражает Персию, сколько на то, что он подражает Милонову. Рылеев был прекрасно знаком с творчеством Милонова, называл своего предшественника «бичом пороков». По-видимому, создавая свою сатиру, Рылеев сознательно акцентировал ее зависимость от милоновского текста.

Однако интересно выявить не столько сходство, сколько различия в текстах этих сатир.

Прежде всего, Рылеев гораздо чаще своего предшественника использует экспрессивно окрашенную лексику. 6 раз употребляются слово зло и его производные: «...взнесенный в важный сан пронырствами злодей…», «…сограждан спасти от рока злого…», «…от взора общего причины зла укрыть…», «но свойства злобные души не утаишь…», «но если злобный рок, злодея полюбя…», «…За зло и вероломство // Тебе твой приговор произнесет потомство!». Четырежды употреблены слова тиран и тиранство: «Неистовый тиран родной страны своей…», «Тиран, вострепещи!..», «…народ тиранствами ужасен разъяренный…», «Все трепещи, тиран…». Сюда же следует добавить слова подлец («Твоим вниманием не дорожу, подлец…» и ужасный (от фр. terreur; «…власть ужасная…», «…не зная о своем ужасном положенье…»).

Большинство этих слов Рылеев применяет для характеристики личности и образа действий временщика - согласно «Словарю Академии Российской» (1806), «особы, которая особливо государевою или чьею милостию и доверенностию пользуется». Строки сатиры характеризуют временщика как государственного преступника, во зло употребляющего высочайшую доверенность.

Столь же показательны имена собственные, встречающиеся в рылеевской сатире. Рубеллий и Персий здесь остаются только в названии. Нет ни Альбия, ни Арзелая, о мздоимцах, кровосмесителях, убийцах и невеждах Рылеев тоже ничего не пишет. Зато появляются имена античных героев, бывшие в сознании современников символами тираноборчества и гражданских добродетелей: Цицерон, Кассий и Брут, Катон. В том, что эти имена-символы не требовали дополнительных пояснений, сомневаться не приходится. Знание античной истории было обязательным элементом образования молодых дворян 1820-х гг. Согласно, например, мемуарам Ивана Якушкина, «в это время мы страстно любили древних: Плутарх, Тит Ливий, Цицерон, Тацит и другие были у каждого из нас почти настольными книгами».

Не требовали пояснения и «антигерои» рылеевской сатиры, Катилины и Сеяна. И если Катилина упомянут лишь для того, чтобы конкретизировать гражданский подвиг Цицерона, то имя Сеяна весьма важно с точки зрения прагматики сатиры в целом. Луций Элий Сеян, незнатного происхождения, из сословия всадников, префект преторианцев и временщик при императоре Тиберии, - одна из самых одиозных фигур римской истории. Он как раз и был символом лживого царедворца, вкравшегося в доверие к императору, получившего безграничную власть и пытавшегося обмануть доверчивого патрона. Так, Пушкин в 1824 г. сравнивал с Сеяном своего начальника, графа Михаила Воронцова, а с Тиберием - Александра I. И писал Вяземскому из Одессы: «Я поссорился с Воронцовым и завел с ним полемическую переписку, которая кончилась с моей стороны просьбою в отставку - но чем кончат власти, еще неизвестно. Тиверий рад будет придраться; а европейская молва о европейском образе мыслей графа Сеяна обратит всю ответственность на меня».

Таким образом, игровой, мистификационный момент в сатире Рылеева отсутствует, зато присутствует стандартный набор римских тиранов, тираноборцев, добродетельных граждан - и «мощный накал» гражданского «негодования». И если Милонов, обращаясь к Рубеллию, предлагал ему стыдиться мнения поэта Персия и «мудрых» сограждан, то Рылеев ожидал появления Кассия, Брута и Катона - которых призывал «избавить отечество» от тирана. В том же случае, если они не преуспеют в тираноборчестве, Рылеев допускал, что взбунтовавшийся народ сам покарает временщика. В вопросе о том, кого «имел в виду» Рылеев, создавая свою сатиру, современники единодушны - сатира «метила» в графа Аракчеева, знаменитого временщика Александровской эпохи.

Во-первых, в тексте сатиры есть прямые намеки на Аракчеева. В частности, в строке «селения лишил их прежней красоты» вполне можно прочесть негодование автора по поводу руководимых Аракчеевым военных поселений. А в словах о том, что временщик «налогом тягостным» довел народ «до нищеты», видится явная аллюзия на работу Особого комитета, созданного императором летом 1820 г. под руководством Аракчеева. Задачей этого комитета было «изыскать новые источники доходов для казны», изыскания же предстояло производить на пути увеличения «гербового и крепостного сборов».

История с образованием этого комитета была достаточно громкой, ее активно обсуждали в свете. В связи с ней был вынужден покинуть свой пост в министерстве финансов известный либерал, ученый-экономист и заговорщик Николай Тургенев, брат Александра Тургенева36. Согласно донесениям полицейских агентов, в конце 1820-го года налоговой политикой правительства были недовольны весьма широкие слои населения. «Громкий ропот» доносился «с Биржи и Гостиного двора»: «Все, кто занимается торговлей, исключая некоторых барышников, находящихся под покровительством, негодуют на таможенные законы и, еще более, на способ проведения их», - сообщали агенты.

Во-вторых, есть свидетельство самого Рылеева, который рассказал в 1824 г. своему петербургскому знакомому, профессору Виленского университета Ивану Лобойко, что, поскольку Аракчеев принял сатиру «на свой счет», за ними следят «полицейские агенты». В-третьих, об «антиаракчеевской» направленности стихотворения существует множество эпистолярных и мемуарных свидетельств. В доносе на Рылеева, поданном министру внутренних дел Виктору Кочубею сразу же после публикации сатиры, указывалось: «Цензурою пропущено и напечатано в «Невском зрителе».

Кажется, лично на гр. А.А. Аракчеева». Весьма авторитетно мемуарное свидетельство Григория Кругликова, издателя «Невского зрителя», о том, что в «Персиевой сатире» «осуждался граф Аракчеев». Хорошо знавший Рылеева журналист Николай Греч признавал в мемуарах: «поэтического дарования он (Рылеев - А.Г., О.К.) не имел и писал стихи не гладкие, но замечательные своею силой и дерзостью»; в сатире же, опубликованной в «Невском зрителе», «он говорил очень явно об Аракчееве».

Служивший в 1820 г. в гвардии будущий заговорщик Николай Лорер, не знавший или не помнивший авторства Рылеева, приписал сатиру Гречу и вспоминал впоследствии: «Я помню время, когда Н.И. Греч перевел с латинского «Временщика» времен Рима. Мы с жадностию читали эти стихи и узнавали нашего русского временщика. Дошли они и до Аракчеева, и он себя узнал». А Дмитрий Завалишин в старости рассказывал, что «молодые люди» 1820-х гг. «выражали свое негодование относительно Аракчеева косвенными намеками, например, переводом оды о Сеяне». Владимир Штейнгейль отметил, что сатира Рылеева «намекала на графа Аракчеева, а потому выходка оказалась очень смелою». Николай Бестужев, также назвав Аракчеева адресатом сатиры, сообщил в мемуарах, что «Рылеев громко и всенародно вызвал временщика на суд истины».

Обобщая все эти отзывы, следует признать: не существует ни одного источника, который бы свидетельствовал против того, что адресатом сатиры был именно граф Аракчеев.

12

2. «Неслыханная дерзость»

Однако впрямую имя Аракчеева в сатире не названо. И вполне возможно, что публикация в «Невском зрителе» так бы и прошла незамеченной - если бы не время, в которое она появилась. Конец 1820 г. в России был ознаменован так называемой «семеновской историей»: вечером 16 октября солдаты первой гренадерской, «государевой» роты лейб-гвардии Семеновского полка, недовольные жестоким полковым командиром полковником Федором Шварцем, самовольно собрались вместе и потребовали его смены. Примеру «государевой» последовали и другие роты. Начальство Гвардейского корпуса пыталось уговорить солдат отказаться от их требований, но тщетно. 18 октября весь полк оказался под арестом.

Неделю спустя в казармах лейб-гвардии Преображенского полка нашли анонимные прокламации, в которых преображенцев призывали последовать примеру семеновцев, восстать, взять «под крепкую стражу» царя и дворян - и «между собою выбрать по регулу надлежащий комплект начальников из своего брата солдата и поклясться умереть за спасение оных». Впрочем, прокламации эти были вовремя обнаружены властями.

Волнения в полку вызвали в обществе всевозможные толки и слухи (вплоть до «явления в Киеве святых в образе Семеновской гвардии солдат с ружьями, которые-де в руках держат письмо государю, держат крепко и никому-де, кроме него, не отдают»), а в государственных структурах смятение и ужас. Дежурный генерал главного штаба Арсений Закревский в январе 1821 г. писал своему патрону, Петру Волконскому: «Множество есть таких неблагонамеренных и вредных людей, которые стараются увеличивать дурные вести. В нынешнее время расположены к сему в высшей степени все умы и все сословия, и потому судите сами, чего ожидать можно при малейшем со стороны правительства послаблении».

Адъютант генерал-губернатора Петербурга графа Милорадовича Федор Глинка вспоминал пять лет спустя: «Мы тогда жили точно на бивуаках: все меры для охранности города были взяты. Чрез каждые 1/2 часа (сквозь всю ночь) являлись квартальные, чрез каждый час частные пристава привозили донесения изустные и письменные. Раза два в ночь приезжал Горголи (петербургский полицмейстер - А.Г., О.К.), отправляли курьеров; беспрестанно рассылали жандармов, и тревога была страшная». Подобные настроения объяснялись, прежде всего, отсутствием царя в столице и неясностью его реакции на произошедшие события.

Подчиненная министру внутренних дел Кочубею тайная полиция начала слежку за всеми: купцами, мещанами, крестьянами «на заработках», строителями Исаакиевского собора, солдатами, офицерами, литераторами, даже за испанским послом. Почтамты - Петербургский и Московский - вели тотальную перлюстрацию писем; большинство писем той поры дошло до нас именно благодаря перлюстрации. Естественно, не свободна от этих настроений была и столичная цензура: несколько месяцев после «истории» она была как никогда свирепой.

Здесь можно привести один, но весьма показательный пример, хорошо известный в истории литературы. В ноябре–декабре 1820 г. князь Вяземский пытался напечатать в журнале «Сын Отечества» свое стихотворное «Послание к Каченовскому». Вяземский служил тогда в Варшаве, и «проталкиванием» стихотворения через цензуру занимался его близкий друг Александр Тургенев. Собственно, переписка Вяземского и Тургенева отразила нелегкую цензурную историю этого стихотворения.

Критические высказывания Вяземского в адрес издателя «Вестника Европы» Михаила Каченовского были вызваны, прежде всего, литературными причинами. Каченовский нападал в своем журнале на старшего друга Вяземского и Тургенева, Николая Карамзина. Однако, по справедливому замечанию Л.Я. Гинзбург, «в это послание проникли политические, вольнолюбивые мотивы».

Тургенев, либеральный, но крайне осмотрительный чиновник, эти «мотивы» вполне уловил и первое цензурирование текста своего друга провел сам. Затем, в двадцатых числах декабря, он передал «Послание к Каченовскому» в петербургскую цензуру. В цензуре его рассматривал знаменитый цензор Иван Тимковский, «статский советник и кавалер».

Должность цензора в России была неблагодарной и хлопотной. Цензорами были недовольны все: и те, кто становился объектом цензурирования - литераторы, и власть предержащие. Литераторы высмеивали цензоров в стихах и эпиграммах, власти же готовы были подвергнуть их - за любую оплошность - ответственности вплоть до уголовного преследования.

Тимковский был одним из тех, кто вполне испытал на себе все сложности карьеры цензора. С одной стороны, для литераторов он был личностью одиозной. Так, Пушкин в 1824 г. писал о своих взаимоотношениях с грозным цензором:

Об чем цензуру ни прошу,
Ото всего Т<имковский> ахнет.
Теперь едва, едва дышу!
От воздержанья муза чахнет,
И редко, редко с ней грешу.


Несколько лет спустя поэт заметит, что в годы «царствования» Тимковского

…все твердили вслух,
Что в свете не найдешь ослов подобных двух.


С другой же стороны, цензор работал под жестким контролем власти. Как раз в описываемое время, осенью 1820 г., министр духовных дел и народного просвещения князь Александр Голицын приказывал «сделать замечание г. цензору статскому советнику Тимковскому, что в книжке «Дух журналов» сего года № 17 и 18, одобренной им к напечатанию, на стран[ице] 187 и 188 находятся места, вовсе неприличные и противные Уставу о цензуре, которых ему никак не следовало пропускать. Посему впредь он должен того всемерно остерегаться, как уже и неоднократно сие подтверждено было».

Сложность положения Тимковского в полной мере отразилась и в истории с цензурированием «Послания к Каченовскому». После «семеновской истории» и выговора от Голицына Тимковский был крайне осторожен. О результатах рассмотрения рукописи Тургенев сообщал Вяземскому: «неумолимый Тимковский, кроме двух, мною выкинутых стихов, выкинул еще восемь…» Не разрешены к публикации были, в частности, строки, где Вяземский клеймил неких «пугливых невежд», для которых

…свобода - своевольство!
Глас откровенности - бесстыдное крамольство!
Свет знаний - пламенник кровавый мятежа!
Паренью мыслей есть извечная межа,
И, к ней невежество приставя стражей хищной,
Хотят сковать и то, что разрешил всевышний.


В данном случае Тургенев не был согласен с цензором, надеялся уговорить его вернуть вычеркнутые строки и в помощники себе избрал Сергея Уварова, тогда попечителя Санкт-Петербургского учебного округа, прямого начальника Тимковского. Из того же письма Тургенева, от 29 декабря, мы видим, что борьба шла за каждую сточку, за каждое слово: «Вчера отдал я пропущенный, но искаженный экземпляр Уварову. Авось он еще спасет стиха два… Тимковский выпустил и имя Каченовского, оставив заглавные буквы; но мне хочется оставить его и, вероятно, оставлю. Одно вымаранное слово и замененное другим я уже спас. Вместо чернь и царь цензор поставил все и царь. Какая противоположность! Во второй книжке «Сына Отечества» послание явится, но к первой не поспеет».

Впрочем, Тургенев и здесь выступал как человек осторожный, не желавший подводить других и понимавший особенности  цензорской службы. «Я и сам боюсь за Тимковского; лучше пустим их (стихи. - А.Г., О.К.) вполне в списках…», - предлагал он Вяземскому. В итоге выброшенные цензором строки восстановлены все же не были. Вяземский был возмущен. «Сделай милость, - писал он Тургеневу, - когда буду в Петербурге, скажи мне, где показывают Тимковского? У него должно быть рыло этих собак, которые за трюфелями ходят. Что за дьявольское чутье! Ни одна мысль не уживается при нем: как раз носом отыщет и ценсорскою лапою выроет».

Таким образом, Тимковский, в сентябре 1820 г. получивший выговор от Голицына и в декабре того же года исказивший смысл стихотворения Вяземского, - между двумя этими событиями, в ноябре, подписал в печать номер «Невского зрителя» с сатирой «К временщику». По-видимому, у Рылеева были все основания для бравады, когда 23 ноября он сообщал в частном письме: «Моя сатира к временщику уже печатается в 10 книге «Невского зрителя». Многие удивляются, как пропустили ее». Заметим, что удивление «многих» в данном случае было вполне оправданно.

* * *

Поведение Тимковского было странным, но не менее странным оказался и выбор места для публикации сатиры. Журнал «Невский зритель» выходил всего полтора года, с января 1820 по июнь 1821 г., и резко отличался от многих других периодических изданий той эпохи. В главных журналах, таких как «Сын Отечества», «Вестник Европы», «Благонамеренный» и др., была эстетическая, а иногда и политическая платформа, было свое место в литературной полемике, был свой, устоявшийся круг авторов и читателей. Единую платформу в «Невском зрителе» найти сложно; журнал был крайне неровным. В истории журналистики он известен прежде всего тем, что в нем публиковался молодой Пушкин, а также его друзья-поэты: Антон Дельвиг, Вильгельм Кюхельбекер и Евгений Баратынский. Однако произведениями «союза поэтов», Пушкина и его друзей, заполнены лишь первые четыре номера «Невского зрителя». С мая по сентябрь того же года ничего более или менее значимого для истории литературы в журнале не появлялось.

Затем несколько номеров, с октября 1820 по март 1821 г., журнал наполняют стихи Рылеева; появляются также произведения близкого к нему литератора Ореста Сомова. Рылеев планирует стать соиздателем «Невского зрителя», однако по невыясненным обстоятельствам этот план не осуществился. В апреле Рылеев и Сомов уходят из журнала, и последние книжки его опять наводняют произведения второстепенных литераторов. Постоянным автором «Невского зрителя» был только знаменитый графоман граф Дмитрий Хвостов.

Причины, обусловившие столь разное наполнение книжек журнала, нам неизвестны. В истории журналистики и литературы практически не оставили следов официальный издатель «Невского зрителя», 28-летний сотрудник департамента горных и соляных дел, «магистр этико-политических наук» Иван Сниткин и его главный помощник, служащий столичного почтамта Григорий Кругликов. Одно можно сказать твердо: до осени 1820 г. на «Невский зритель» власти смотрели с большим недоверием.

В июльском номере журнала Сниткин опубликовал первую часть собственной статьи под названием «Должен ли быть позволяем привоз всех иностранных товаров, или только некоторых, и каких более?» Горячий поклонник Адама Смита и его экономической теории, Сниткин был сторонником «разрешительной» системы и утверждал, что «не должно слишком опасаться, чтобы какое-либо общество с дозволением привоза иностранных товаров пришло в бедность. С тем вместе будет более денежных оборотов, более вещей в торговле и, следственно, богатство общества может возрастать».

Публикация эта была по тем временам крамольной. Она нарушала многочисленные циркуляры министра Голицына - о том, что статьи, в которых обсуждаются действия правительства, «могут быть токмо печатаемы, когда правительство, по усмотрению своему, само находит то нужным и дает свое приказание, без которого ни под каким видом не должно быть печатаемо ничего ни в защищение, ни в опровержение распоряжений правительства».

Статья Сниткина вызвала гнев Голицына. В августе 1820 г. последовал грозный циркуляр министра на имя Уварова: «в книжке журнала «Невский зритель», часть первая, март, помещена опять целая статья, под названием «О влиянии правительства на промышленность», в коей делаются замечания правительству в постановлениях и распоряжениях его и даются оному наставления, весьма неприличные ни в каком отношении. Таковое смелое присвоение частными людьми себе права критиковать и наставлять правительство ни в каком случае не может быть позволено.

Посему покорнейше прошу вас, милостивый государь мой, предписать единожды навсегда цензуре ни под каким видом не пропускать никогда подобных сочинений и переводов, под ответственностию в противном случае Цензурного комитета или того цензора, который сие нарушил».

Казалось бы, после столь гневного окрика дни «Невского зрителя» должны были быть сочтены. Видимо, последствием недовольства министра стал распространившийся среди столичных литераторов слух, что «Невский зритель» скоро прекратит свое существование. «”Невский зритель” издыхает и… к новому году закроет глаза», - писал журналист Александр Измайлов тогда же, в августе 1820 г.

Но мрачные прогнозы в отношении журнала не оправдались. Следующий, августовский номер «Невского зрителя» получил цензурное разрешение только 2 октября 1820 г. Однако открывался номер продолжением статьи Сниткина. И если первая часть статьи уместилась на 18 журнальных страницах, то продолжение ее заняло целых 30 страниц.

Следующий, сентябрьский номер (вышедший несколькими днями позже «семеновской истории») содержал и вовсе неожиданные для читателей заявления. Под рубрикой «Разные известия» были опубликованы две небольшие анонимные заметки без названия: «Монитер говорит: “Умный человек есть столп, на котором всякое правительство охотно прибивает свои объявления”»; «Одна французская газета, которая издавалась под руководством министерской партии, сказала про оппозиционный журнал: “Вы худо чините свои перья”. - “Конечно, вы не имеете этого недостатка, - отвечали издатели журнала, - потому что перья свои получаете уже совсем очиненными”». В том же номере было опубликовано и «Уведомление» об издании «Невского зрителя» на 1821 г., в котором сообщалось, что в будущем году журнал продолжит обсуждение «важных переворотов, которыми решалась судьба царств», а также «современной политики, т.е. обозрения настоящего положения Европы».

Таким образом, негодование министра сошло на нет, а журнал во всеуслышание заявил о своем уме, оппозиционности и неизменности курса на обсуждение политических событий. Между тем, за нарушение предписаний Голицына журналы подлежали безусловному закрытию.

* * *

В истории публикации сатиры «К временщику» странным выглядит и поведение ее автора, Рылеева. В конце 1820 г. он еще не был знаменитым поэтом. Первые робкие шаги в литературе делал 25-летний отставной подпоручик, не выслуживший на военной службе ни денег, ни чинов и незадолго до описываемых событий вышедший в отставку. В столице Рылеев вынужден был снимать дешевую квартиру, и просил «маменьку» прислать ему «на первый случай посуды какой-нибудь, хлеба и что вы сами придумаете нужное для дома, дабы не за все платить деньги». На руках у Рылеева, кроме жены, был грудной ребенок - дочь Анастасия.

В вопросе о том, каким образом Рылееву удалось войти в литературные круги Петербурга, много неясного. Не лишено оснований предположение Б.Т. Удодова о том, что, служа после окончания Заграничных походов в Острогожском уезде под Воронежем, Рылеев мог познакомиться там с Милоновым. В 1815 - 1818 гг. Милонов жил в поместье отца Придонский Ключ Задонского уезда той же губернии. Летом 1818 г. Милонов возвращается в Петербург, поступает на службу, восстанавливает литературные знакомства и много печатается в журналах. Главной его трибуной становится в этот период журнал Александра Измайлова «Благонамеренный». Измайлов был старым и близким другом Милонова, в 1810-е гг. он был одним из издателей журнала «Цветник», опубликовавшего сатиру «К Рубеллию».

Про Измайлова было известно, что он в своем журнале печатает «и своих родственников, и своих приятелей, и родственников своих приятелей»; журнал являлся, по сути, «домашним предприятием». «Благонамеренный (изд. г. Измайлов, в С. Петербурге) забавен для своего круга», - такими словами характеризовал впоследствии этот журнал Александр Бестужев. И не исключено, что именно Милонов ввел Рылеева в «домашний круг» Измайлова; по крайней мере, именно в «Благонамеренном» впервые увидели свет две эпиграммы никому не известного поэта. Эпиграммы эти, весьма, впрочем, посредственные, появились в мартовской книжке (№ 5) журнала за 1820 г. и были подписаны криптонимом К. Р-въ. В следующем номере «Благонамеренного» появляется подписанное тем же криптонимом еще одно стихотворение - любовного содержания, под названием «Романс»:

Как счастлив я, когда вдруг осторожно,
Украдкой ото всех целуешь ты меня.
Ах, смертному едва ль так счастливым быть можно,
Как счастлив я!


Криптоним был раскрыт в 13-й, июльской, книжке «Благонамеренного»; в этом номере за полной подписью Рылеева была напечатана элегия «К Делии (Подражание Тибуллу)» - на самом деле стихотворение было подражанием Константину Батюшкову и тому же Милонову. В том же номере была опубликована и еще одна его эпиграмма, опять-таки за подписью К. Р-въ. Июльским номере 1820 г. участие Рылеева в «Благонамеренном» завершается - и до ноября его произведения в печати не появлялись. К моменту написания сатиры «К временщику» он был, таким образом, автором пяти опубликованных произведений: трех эпиграмм и двух любовных стихотворений. Что заставило его уйти из «Благонамеренного» в «Невский зритель», неизвестно.

Сам Рылеев квалифицировал свою сатиру «К временщику» как «неслыханную дерзость». Александр Тургенев писал в феврале 1821 г. Вяземскому: «Читал ли дурной перевод Рубеллия в «Невском зрителе»? Публика, особливо бабья, начала приписывать переводчику такое намерение, которое было согласно с ее мнением». «Нельзя представить изумления, ужаса, даже можно сказать оцепенения, каким поражены были жители столицы при сих неслыханных звуках правды и укоризны, при сей борьбе младенца с великаном. Все думали, что кары грянут, истребят и дерзновенного поэта, и тех, которые внимали ему», - вспоминал Николай Бестужев. Произведение это произвело в петербургском обществе эффект разорвавшейся бомбы.

И, конечно, современники не могли не удивиться не только дерзости, с которой никому не ведомый отставной подпоручик бросал вызов Аракчееву. Удивительнее всего был тот факт, что за публикацию сатиры «ничего не было» не только Рылееву, но и Тимковскому со Сниткиным и Кругликовым.

О том, почему «кары» со стороны Аракчеева так и не «грянули», существует рассказ самого Рылеева (в передаче Лобойко): «Аракчеев… отнесся к министру народного просвещения князю Голицыну, требуя предать цензора, пропустившего эту сатиру, суду. Но Александр Иванович Тургенев, тайно радуясь этому поражению  и желая защитить цензора, придумал от имени министра дать Аракчееву такой ответ: «Так как, ваше сиятельство, по случаю пропуска цензурою Проперция (по-видимому, Лобойко в данном случае подвела память, Рылеев в своей сатире ссылался не на Проперция, а на Персия - А.Г., О.К.) сатиры, переведенной стихами, требуете чтобы я отдал под суд цензора и цензурный комитет за оскорбительные для вас выражения, то, прежде чем я назначу следствие, мне необходимо нужно знать, какие именно выражения принимаете вы на свой счет?» Тургенев очень верно рассчитал, что граф Аракчеев после этого замолчать должен, ибо если бы он поставил министру на вид эти выражения, они не только бы раздались в столице, но и во всей России, ненавидевшей графа Аракчеева».

В рассказе этом много неточностей: либо Лобойко со временем забыл подробности, либо Рылеев сознательно мистифицировал своего приятеля.

Вызывает сильное сомнение участие в этой истории Тургенева. Департамент, который в Министерстве духовных дел и народного просвещения возглавлял Тургенев, занимался духовными делами иностранных вероисповеданий. Как видно из истории с «проталкиванием» в печать «Послания к Каченовскому», частным образом на дела цензуры Тургенев влиять пытался. Но, как справедливо отмечает В.М. Бокова, «ни к какой цензуре» он «отношения по службе не имел и отписок по ее ведомству составлять не мог». Естественно, влияния Аракчеева вполне хватило бы, чтобы потребовать назначения суда над цензором. Но в этом случае Голицын должен был бы дать поручение «назначить следствие» не Тургеневу, а Уварову.

Более того, в конце ноября 1820 г. служебное положение Тургенева оказалось весьма шатким: на одном из заседаний Государственного совета он публично повздорил с министром юстиции и едва не вызвал последнего на дуэль. В итоге Тургенева обвинили в нарушении общественного порядка. «Называют сей поступок хуже и опаснее семеновского», - жаловался он Вяземскому. Сам будучи в критической ситуации, Тургенев вряд ли стал бы вступаться за Тимковского и Рылеева по собственной инициативе.

Об этой истории есть и другой рассказ, гораздо более лаконичный, но и более правдоподобный: «Несдобровать бы издателям «Невского зрителя» и не избавиться бы им мщения графа (Аракчеева - А.Г., О.К.), если бы за них не заступился князь Голицын, который был тогда министром народного просвещения». Этот рассказ тем более ценен, что принадлежит он непосредственному участнику событий, издателю «Невского зрителя» Кругликову.

Обобщая оба эти свидетельства, можно констатировать: спасение действительно пришло из Министерства духовных дел и народного просвещения. Но исходило оно вовсе не от Тургенева, а непосредственно от министра. Ответ на вопрос о том, зачем Голицыну было покрывать Тимковского, Рылеева и издателей журнала, может быть только один: все они в истории с сатирой действовали не сами по себе. Они исполняли политический заказ, исходивший непосредственно от Голицына. Нетрудно предположить, что журнал «Невский зритель» мог позволить себе публикацию такой сатиры именно потому, что его оппозиционность была санкционирована высшей властью в лице министра. Возможно, что просьбу министра передал Рылееву Кругликов, соиздатель «Невского зрителя» и одновременно сотрудник подчинявшегося Голицыну столичного почтамта.

13

3. «Причины зла»

«1815-1825 гг. вошли в российскую историю как время сплошной аракчеевщины», - утверждает историк Н.А. Троицкий, и такое утверждение является общим местом в исследованиях, посвященных Александровскому царствованию. Но утверждение это несправедливо: к началу 1820-х гг. можно говорить не об одном, а по меньшей мере о трех российских временщиках, наделенных со стороны Александра I «особливым доверием». Кроме Аракчеева, это были тот же князь Голицын, а также князь Петр Волконский. Сравнивая трех временщиков, Филипп Вигель отмечал, что «в беспредельной преданности царю у Аракчеева более всего был расчет, у Волконского - привычка; только разве у одного Александра Николаевича Голицына - чувство».

В начале 1820-х гг. у российских временщиков были четко разграниченные обязанности. В зоне ответственности Волконского, начальника Главного штаба, была армия и все дела, с нею связанные. Аракчеев отвечал за назначение министров и генерал-губернаторов, поскольку заведовал канцелярией Комитета министров, высшего административного органа в России. Он же был главным начальником военных поселений - любимого детища Александра I. На Голицыне лежала ответственность за, так сказать, гуманитарную сферу: в его ведении находилось Библейское общество и Министерство духовных дел и народного просвещения. И невозможно дать однозначный ответ на вопросы о том, кто - Волконский, Аракчеев или Голицын - был при дворе более влиятельным и кто больше принес России добра или зла.

О Волконском вспоминали как о как о «благоразумном и опытном» военачальнике, не наделенном, впрочем, особой государственной мудростью. Всецело погруженный в служебные дела, молчаливый и замкнутый, Волконский «никого не хотел знать: ни друзей, ни родных; не только наград, прощения, помилования в случае вины никому из них не хотел он выпрашивать». «На одном Волконском истощалось иногда все дурное расположение духа государя, к нему чрезвычайно милостивого: он все переносил со смирением и, вероятно, полагал, что, в свою очередь, имеет он право показывать себя грубым, брюзгливым с подчиненными, даже с теми, к которым особенно благоволил».

Начальник Главного штаба очень много сделал для развития армии, для правильной организации ее квартирмейстерской части. Он развивал военное образование, основал Московское училище колонновожатых, приохотил многих офицеров к изучению военных наук и математики. Но, в то же время, в годы его управления в армии процветали коррупция и кумовство, шагистика и фрунтомания. Зачастую они заменяли необходимое уважение подчиненных к начальникам и элементарную дисциплину.

Аракчеев тоже много сделал для армии, особенно для артиллерийской ее части. Он основывал учебные заведения для артиллеристов, писал книги по артиллерии, был инициатором создания Артиллерийского ученого комитета и издания «Артиллерийского журнала». В руководимых им военных поселениях открывались школы и госпитали, был организован даже Крестьянский заемный банк. Перу Аракчеева принадлежит один из проектов освобождения крестьян от крепостной зависимости. Но военными поселениями он управлял жестко, подчас жестоко. В поселениях жилось плохо и крестьянам, и солдатам, над ними издевались офицеры-аракчеевцы. В 1819 г. Аракчеев жестоко подавил бунт военных поселян в Слободско-Украинской губернии. Ни одно серьезное кадровое решение Александр I не принимал, не посоветовавшись с Аракчеевым, министры и генерал-губернаторы искали его покровительства. Гнева временщика чиновники всех рангов боялись, по-видимому, гораздо больше, чем гнева императора.

В мемуарах современников личность Аракчеева описывается по преимуществу негативно: по характеру он был тяжелым и неуживчивым человеком. Так, чиновник Петр фон Геце отмечал в мемуарах «неумолимую, часто доходившую до жестокости строгость» Аракчеева и утверждал, что он «презирал людей вообще, чиновников в особенности, и придавал цену только соблюдению внешности и предписаний». А служивший с Аракчеевым артиллерийский офицер Иван Жиркевич вспоминал: «бесконечное самолюбие, самонадеянность и уверенность в своих действиях порождали в нем (Аракчееве. - А.Г., О.К.) часто злопамятность и мстительность».

Но справедливости ради надо отметить, что существуют и другие отзывы о временщике. Тот же Жиркевич, например, утверждал: «Честная и пламенная преданность престолу и отечеству, проницательный природный ум и смышленость, без малейшего, однако же, образования, честность и правота - вот главные черты его характера». А подполковник Гавриил Батеньков, несколько лет прослуживший под началом Аракчеева, отзывался о нем как о человеке, который «все исполнит, что обещает», «с первого взгляда умеет расставить людей сообразно их способностям: ни на что постороннее не смотрит», «в обращении прост, своеволен, говорит без выбора слов, а иногда и неприлично; с подчиненным совершенно искрен и увлекается всеми страстями».

Уважал временщика и Карамзин, которого никак нельзя заподозрить в низкой лести и «искательстве». А Вяземский, в молодости Аракчеева крайне не любивший, впоследствии, в мемуарах, заметит, что начальник военных поселений «не страшился» суда потомства, «признавал и уважал достоинство и авторитет истории». «В грубой и тусклой натуре Аракчеева, - писал Вяземский, - которой вполне отрицать нельзя, просвечивались иногда отблески теплого и даже нежного чувства».

Столь же неоднозначно оценивали современники и князя Александра Николаевича Голицына.

Голицын остался в мемуарах и историографии личностью, гораздо менее одиозной, чем Аракчеев. О нем вспоминали, как о человеке «незлобивом», «благородных, честных правил», «добрейшем из смертных». Вяземский вспоминал, что министр «был умный и образованный человек; был вместе с тем мягкосердечен и услужлив, более был склонен иногда легкомысленно и неосторожно одолжать, нежели сухо отказывать в добром участии». По-видимому, в частной жизни Голицын был на самом деле гораздо более мягким и гуманным, чем Аракчеев.

Но далеко не все современники любили и уважали Голицына. В частности, ненавидел его Пушкин. Он высмеивал в стихах гомосексуальные наклонности князя, называл Голицына «холопской душой» и «губителем просвещения»; время его министерского правления считал «мрачной годиной».

И вот, за все грехи, в чьи пакостные руки
Вы были вверены, печальные науки!
Цензура! вот кому подвластна ты была!


- возмущался поэт во «Втором послании к цензору».

Образованная в 1812 г. под председательством Голицына общественная организация, Библейское общество, ставила перед собою благую цель - перевод Библии на языки народов, населяющих Россию, в том числе и на русский язык. Усилению позиций Библейского общества во многом способствовала и организация в 1817 г. Министерства духовных дел и народного просвещения.

Это «сугубое» министерство подмяло под себя не только собственно ведомство просвещения, но и иностранные вероисповедания, и православный Синод, и периодические издания (за исключением нескольких ведомственных газет и журналов), и Академию наук, и вольные общества, и цензуру (через посредство цензуры - и литературу), и даже управление почтами. На посту министра князь, как мог, развивал просвещение, учреждал школы и университеты: в частности, при нем был основан Санкт-Петербургский университет. С его санкции открывались новые периодические издания, выходили книги. В случае крупных ссор меду литераторами он выступал в качестве своеобразного «третейского судьи». «Новое министерство было, в значительной степени, личным ведомством князя Голицына. Это был личный режим больше, чем ведомство», - утверждал Георгий Флоровский.

Министр искренне любил многих из своих неспокойных подчиненных, в частности, Александра Тургенева - одного из ближайших своих сподвижников. Про Тургенева современники знали, что он по поручению Голицына и от его имени писал даже партикулярные письма. Министр поддерживал при дворе поэта  Жуковского, помогал выкупу из крепостной неволи талантливого юноши Александра Никитенко, живо интересовался судьбою служившего рядовым в Финляндии Баратынского.

Но отнюдь не все дела Голицына способствовали развитию отечественного просвещения. К 1820-м гг. его Библейское общество фактически превратилось в официальную организацию, куда вошло большинство должностных лиц Российской Империи. Под эгидой проповеди слова Божьего в среде членов общества процветали мистицизм, обскурантизм и безудержное ханжество. Делом рук всесильного министра и его приспешников были гонения на профессора Александра Куницына, разгром Казанского и Петербургского университетов. При нем в ранг государственных деятелей выдвинулись Дмитрий Рунич и Михаил Магницкий. Именно Голицыну российская цензура обязана появлением цензоров Тимковского и Бирукова, вымарывавших из пушкинских стихов вполне невинные строки. «Человек доверчивого и впечатлительного сердца, Голицын умел и хотел быть диктатором. Он и был действительно диктатором немало лет. И эта своего рода «диктатура сердца» была очень навязчивой и нетерпимой, - фанатизм сердца бывает в особенности пристрастен и легко сочетается с презрительной жалостью», - утверждал Флоровский.

Естественно, временщики враждовали между собою, добиваясь исключительно влияния на императора. Волконский, например, удивлялся в частных письмах «непонятному ослеплению» государя относительно Аракчеева и вообще «являлся противовесом влиянию Аракчеева, которого презирал и называл “змеем”».

Естественно, в среде близких к Волконскому армейских генералов (И.В. Сабанеев, П.Д. Киселев, М.С. Воронцов, А.А. Закревский) об Аракчееве отзывались не многим лучше. Генералы называли его «проклятым змеем», «уродом», «чудовищем», «чумой», «выродком ехидны», «извергом», «государственным злодеем», «вреднейшим человеком в России» и пр. Вполне естественно предположить, что из этого тесного генеральского кружка ненависть проникла и в придворную, и, главное, в офицерскую среду. Многие российские офицеры вдруг увидели в Аракчееве «змея» и «чуму».

Неприязненные отзывы о «Грузинском» (от имения Аракчеева Грузино) можно обнаружить, например, в переписке Тургенева. Мнение Тургенева, в свою очередь, не могло обойти стороной и его многочисленных друзей - петербургских литераторов.

Для того же Вяземского в 1820-е гг. Аракчеев - не просто негодяй, но почти мифический злодей, не просто Змей, но эпический Змей Горыныч.

Аракчеев, в отличие от своих оппонентов и их сторонников, был немногословен. Но в 1823 г. ему удалось добиться смещения Волконского с поста начальника Главного штаба, а в 1824 г. - удаления от министерской должности Голицына. На место Волконского был назначен лично преданный Аракчееву Иван Дибич, а на место Голицына - Александр Шишков, участвовавший вместе с графом в свержении министра. Именно с этого времени, с середины 1824 г., в стране установился режим, который можно назвать аракчеевщиной. Уставший царь практически перестал заниматься государственными делами и переложил их на плечи ставшего поистине всесильным Аракчеева.

Но во время «семеновской истории» расклад сил был другим, не таким, как в 1824 г. Волконского в столице не было, он сопровождал государя в Лайбах, на конгресс Священного союза. Аракчеев не был активен: он переживал приступ тяжелой депрессии, «меланхолии и скуки», последствие как «общего расслабления», так и «расстроенного желудка и тронутых нервов». Приступ этот настиг его в конце 1820 г. и закончился лишь год спустя. В это время Аракчеев почти не выезжал из своего Грузино.

Активным в столице оставался только один из временщиков - князь Голицын. Недаром прекрасно знавший эпоху, собиравший о ней устные рассказы и документы Л.Н. Толстой устами Пьера Безухова скажет в эпилоге «Войны и мира»: «Библейское общество - это теперь все правительство». Сюжет, описанный в эпилоге романа, относится к декабрю 1820 г., ко времени после «семеновской истории».

* * *

«Семеновская история» породила смятение в русском обществе. Судя по документам, современники и, прежде всего, люди, облеченные властью, искали ответ на вопрос «кто виноват»? Естественно, власти осуждали солдат, ослушавшихся командира. Но большинство тех, от кого зависело принятие решений, искали виновников бунта вне солдатской среды.

Командир Гвардейского корпуса Илларион Васильчиков был уверен: причина «истории» в том, что у полковника Шварца «не хватало ума для удачи в таком полку, где уже одно его назначение восстановило всех против него». Начальник штаба военных поселений Петр Клейнмихель считал виновниками офицеров-семеновцев: «Я… в душе своей уверен, что заговор сей происходит не от солдат; к сему делу есть наставники, и хотя пишут, что офицеры в оном не участвуют, но верить сему мудрено». А дежурный генерал Главного штаба Закревский делил вину между Шварцем и офицерами поровну: «Сему не иная есть причина, как совершенное остервенение противу полковника Шварца», но и офицеры «не показали должной твердости и решимости начальника».

Самым весомым в данном случае оказалось мнение императора - а было оно весьма своеобразным. «Я сомневаюсь, - писал царь Васильчикову 10 ноября 1820 г., - чтобы одни были виновнее других, и уверен, что найду настоящих виновных в таких людях, как Греч и Каразин». Сюжет, характеризующий личность Василия Каразина и степень его участия в «истории», требует дополнительного серьезного исследования. Скажем только, что Каразин, известный прожектер и доносчик Александровской эпохи, был личным врагом Голицына, писал на него доносы министру внутренних дел Кочубею - и, соответственно, защищать его министр духовных дел и народного просвещения не собирался.

В итоге Каразин был арестован, несправедливо обвинен в составлении антиправительственных прокламаций, просидел полгода без суда и следствия в Шлиссельбурге, а затем был сослан в собственное имение под надзор полиции.

Иное дело - знаменитый журналист и педагог Николай Греч.

К концу 1820 г. Греч был не только издателем журнала «Сын Отечества», но и не менее известным филологом-лингвистом. Его перу принадлежат учебники по русской грамматике, он много преподавал в частных пансионах. Имя Греча неразрывно связано с введением в России ланкастерской системы взаимного обучения. Метод этот, изобретенный англичанами А. Беллем и И. Ланкастером, состоял в том, что наиболее способные ученики учили под руководством учителя своих менее способных товарищей. Он имел, конечно, большие недостатки, но был весьма актуален для России, так как позволял научить грамоте сразу большое количество неграмотных крестьян и солдат.

Греч был одним из пропагандистов этой системы в России.

В 1818 г. ему было поручено организовать школу для обучения нижних чинов Гвардейского корпуса, школа была открыта в начале 1819 г. в казармах лейб-гвардии Павловского полка. Солдаты делали быстрые успехи в науках, и в июле того же года школу посетил император. Греч вспоминал: «Государь приехал, в сопровождении Васильчикова, Бенкендорфа, графа Орлова и нескольких других генералов, был очень весел и доволен, любовался пестротой разнокалиберных мундиров, обласкал меня. Произведен был экзамен и кончился к общему удовольствию». Вскоре Греч получил повышение: стал официальным директором полковых училищ Гвардейского корпуса, ему же поручили заведовать школами для дочерей гвардейских солдат.

В историографии сложилось мнение, что введение в России ланкастерской системы было связано с деятельностью Союза благоденствия. В январе 1819 г. под руководством Греча было основано Общество для заведения училищ по методе взаимного обучения, в состав общества на разных этапах входили деятели тайных организаций. В.Г. Базанов писал: «Члены Союза благоденствия исключительно серьезно смотрели на учреждение школ взаимного обучения и надеялись превратить Вольное общество в Управу тайного общества по отрасли воспитания». М.В. Нечкина пошла еще дальше. Она безапелляционно утверждала: «Вольное общество учреждения училищ по методе взаимного обучения <…> связано в своей деятельности с Союзом благоденствия и не завоевано, а прямо учреждено им».

Между тем, еще в конце XIX в. блестящий историк А.Н. Пыпин выявил генетическую связь распространения в России ланкастерской системы обучения с педагогическими идеями и самого Александра I, и, что особенно важно, князя Голицына и его Библейского общества. «В числе приверженцев и распространителей ланкастерской методы у нас члены Библейского общества играли не малую, если не главную роль», - считал Пыпин. Он, в частности, обратил внимание на рекомендации со стороны Британского Библейского общества своим русским собратьям о заведении подобных школ. «Комитет Библейского общества печатал в своих отчетах письма своих английских корреспондентов, описывавших и рекомендовавших английское устройство школ для сельского населения и для бедных, и т. п».

В 1816 г. император поручил Голицыну отправить «в Англию для изучения методы Ланкастера» четырех студентов столичного Педагогического института. Голицын распорядился о немедленной отправке студентов, из тех, «кои отличаются похвальным поведением, дарованиями, познаниями в науках и прилежанием своим». Курировал этих студентов лично попечитель Санкт-Петербургского учебного округа Уваров.

Сам Голицын был яростным пропагандистом новой системы. Он интересовался успехами студентов, регулярно доносил об этих успехах Комитету министров. В октябре 1817 г. по инициативе князя в Педагогическом институте организуется специальное отделение «для образования учителей приходских и уездных». А в июле 1818 г. Голицын докладывает императору, что отправленные в Англию студенты окончили свое обучение, должны вернуться в Россию и начать преподавание новой системы слушателям вновь открытого отделения.

Именно Голицын санкционировал устав Общества учреждения училищ (кстати, судя по официальным документам, не имевшего статус вольного), он же представлял этот устав и императору, и Комитету министров. Общество это, долженствовавшее обозначать инициативу «снизу», на самом деле считалось структурным подразделением Министерства духовных дел и народного просвещения. Оно обязано было предоставлять в Петербургский учебный округ донесения о своей деятельности, копии протоколов заседаний и речей, читаемых на заседаниях. Таким же структурным подразделением министерства был и комитет для учреждения училищ народного просвещения, созданный при Главном правлении училищ. На правительственные деньги издаются многочисленные пособия для обучения, таблицы для изучения Священного писания составляет один из самых деятельных членов Библейского общества, митрополит московский Филарет.

Греч, конечно, прекрасно понимал, что его организация существует под эгидой князя Голицына, и потому просил министра, чтобы все почтовые отправления от имени Общества учреждения училищ посылались по почте бесплатно - такая привилегия была ранее дарована только Библейскому обществу. Разрешения на это не последовало, зато Обществу было разрешено иметь печать.

* * *

Когда разразилась «семеновская история», император решил, что именно Греч «распропагандировал» солдат в школе, внушил им неповиновение начальству - несмотря даже на то, что семеновские солдаты в этой школе не обучались. «Наблюдайте бдительно за Гречем и за всеми бывшими в его школе солдатами… - предписывал Александр I Васильчикову. - Признаюсь, я смотрю на них с большим недоверием». Император требовал обратить «особенное внимание на счет тех людей, кои обучались в общей школе, бывшей в казармах Павловского полка, как со стороны нравственности и поведения их, так и дисциплины и военного повиновения». «Не сохранили ли [ученики школы] каких сношений с г. Гречем ?» - вопрошал он Васильчикова.

Сейчас уже невозможно установить, кто первым подал императору мысль о виновности в «семеновской истории» Греча и ланкастерских школ. Объективно она была выгодна и Волконскому, потому что снимала обвинения с его ведомства, и Аракчееву, поскольку позволяла ослабить влияние Голицына при дворе. Но императорский гнев обозначал конец педагогической карьеры Греча.

В обществе стали распространяться слухи, что Греча то ли высекли, то ли собираются высечь в полиции. Слухи эти воспроизведены, в частности, в мемуарах Николая Лорера - правда, Лорер считал, что вина Греча заключалась в написании сатиры «К временщику» и высечь его собирались по приказу Аракчеева. «Вообразите себе, - писал Лорер, - как перепугался этот писатель, когда его схватили и мчали на Литейную, где жил страшный человек. Но Греч дорогой утешал еще себя тем, что, может быть, Алексей Андреевич, очарованный его слогом, поручит ему написать что-нибудь о Грузине или о военных поселениях. Но представьте себе его положение, когда, представ пред очи Аракчеева, он услыхал гнусливый вопрос:

- Ты надворный советник Греч?

- Я, ваше сиятельство.

- Знаешь ли ты наши русские законы?

- Знаю, в[аше] с[иятельство].

- У нас один закон для таких вольнодумцев, как ты: кнут, батюшка, кнут!..».

А в середине 1820-х гг. в одной из шуточных песен Рылеев и Александр Бестужев опишут сказочные «…острова, // Где растет трын-трава» и где

…не думает Греч,
Что его будут сечь
Больно.


Слухи о телесном наказании незадачливого педагога были, конечно, вымышленными. Но после императорских инвектив за Гречем была установлена полицейская слежка: за ним следили «в клубах, ресторанах, где он бывал, на улицах, поджидали его на папертях церквей, перед театрами». Правительственные шпионы следовали буквально по пятам «за семьей его, прислугой, служащими его типографии, конторы и редакции журнала «Сын Отечества». Составляли даже списки о «выбывших и прибывших» из дома, в котором жил Греч.

Интересно отметить, однако, что среди кипы перлюстрированных писем конца 1820 - начала 1821 г., хранящихся в фонде Рукописного отдела Государственной публичной библиотеки им. М.Е. Салтыкова-Щедрина, писем Греча обнаружить не удалось. Почтовая служба входила в состав Министерства духовных дел и народного просвещения - и, соответственно, министр лично отвечал за перлюстрацию писем. Голицын не мог допустить ареста Греча: это означало бы торжество его врагов при дворе, признание князем собственной вины в распространении ставшей в одночасье «вредной» ланкастерской системы. Тем более, что и сам Греч числился починенным Голицына. «Я был тогда на службе почетным библиотекарем в Императорской публичной библиотеке, состоявшей в ведении Министерства просвещения», - вспоминал он.

Лично Греч, был, по-видимому, безразличен Голицыну. В 1819 г. министр объявил издателю «Сына Отечества» выговор за непочтительный отзыв о лингвистических трудах Академии наук; Гречу было объявлено, что журнал за подобные отзывы может подлежать запрещению. Через год после «семеновской истории» Голицын потерял всякий интерес к Гречу как к педагогу, к Обществу учреждения училищ и вообще к ланкастерской системе обучения. С 1822 г. свое отрицательное мнение об Обществе министр стал регулярно «доводить до сведения государя». Фактически общество перестало существовать в 1824 г., а в мае 1825 г. официально закрылось. Позднейшие мемуары Греча исполнены обиды на бывшего покровителя.

Но в конце 1820 г. Голицын вынужден был защищать Греча. Очевидно, сатира «К временщику» как раз и была частью «защитительной» кампании, призывавшей отыскивать «причины зла» в другом месте.

Стоит отметить, что, вероятно, Греч понимал, кому он обязан спасением. С 1821 г. произведения Рылеева станут постоянно появляться на страницах «Сына Отечества»; альманах «Полярная звезда», который Рылеев станет редактировать с 1823 г., будет пользоваться неизменной информационной поддержкой журнала Греча. Обоих литераторов свяжет и тесная личная дружба.

* * *

Еще один любопытный текст, опубликованный в том же номере «Невского зрителя» - маленькая эпиграмма за подписью – Ъ - : Не диво, что Вралев так много пишет вздору, Когда он хочет быть Плутархом в нашу пору. Эпиграмма эта давно атрибутирована Рылееву. Комментируя эту и другие ранние эпиграммы Рылеева, А.Г. Цейтлин утверждал: «Убежденный приверженец Батюшкова и карамзинистов, молодой поэт направил удар против бездарных эпигонов классицизма вроде Д.И. Хвостова». Между тем, перед нами эпиграмма вовсе не на Хвостова и «эпигонов классицизма», а на самого Карамзина - историографа, активно работавшего над томами своей «Истории государства Российского». Как раз в это время Карамзин выпускал вторым изданием первые восемь томов своего труда и готовил к первой публикации 9-й том.

Публикация томов труда Карамзина постоянно комментировалась в печати, в частности, на страницах «Благонамеренного» и «Невского зрителя». Так, в мае 1820 г. в «Благонамеренном» сообщалось о выходе 8-го тома второго издания «Истории»: «Хотя и выставлен 1819 год на заглавном листе сего осьмого тома, но оный вышел из печати в последних числах прошедшего месяца января. О достоинстве столь важного и единственного у нас творения, каково есть История Российского Государства, сочиняемая Н.М. Карамзиным, считаю говорить излишним: и самые враги почтеннейшего нашего историографа (без которого, скажу мимоходом, может быть, и теперь еще не умели мы писать порядочно прозою) соглашаются, что до него не было у нас настоящей Русской Истории».

В «Невском зрителе» же, в том же октябрьском номере, было опубликовано сообщение о том, что «подписка на девятый том Истории Государства Российского, сочиненной г. Карамзиным, принимается в книжном магазине гг. Слениных, на Невском проспекте, близ Казанского моста, в доме г-на Кусовникова, под № 44».

Тома «Истории» неизменно вызывали общественный резонанс, и совершенно непонятно, зачем начинающему литератору необходимо было на ровном месте ссориться с могущественным историографом, а главное - с его многочисленными друзьями-литераторами. Литературным сторонником Шишкова Рылеев не был и в спорах о «старом и новом слоге» не участвовал ни до, ни после публикации эпиграммы.

Между тем, Карамзин был если не личным, то политическим врагом Голицына, сомневался в полезности его деятельности и делился своими сомнениями с государем. Министерство духовных дел и народного просвещения он называл «министерством затмения». Карамзин считал Голицына и его приверженцев лицемерами, а своему другу И.И. Дмитриеву сообщал: «Князь Голицын хороший человек… но я к нему совсем не близок… Иногда смотрю на небо, но не в то время, когда другие на меня смотрят». По поводу одной из книг, выпущенных под эгидой голицынского Библейского общества, историограф замечал: «Многие сердятся и предсказывают беды нашему просвещению; а я даже и не смеюсь».

По свидетельству Александры Смирновой-Россет, Голицын платил Карамзину тем же - скрытой неприязнью. Смирнова, ссылаясь на Жуковского, рассказывала, что когда император при Голицыне заговаривал с Карамзиным - министра это «коробило». О натянутых отношениях Голицына и Карамзина современники были прекрасно осведомлены: у министра искали защиты и покровительства даже в научных спорах с могущественным историографом.

По мнению же А.Н. Пыпина, «в то время думали, однако, что тогдашние журнальные вылазки против Карамзина делались не без тайных желаний и внушений князя Голицына». Полицейские агенты сообщали в начале 1821 г.: недовольные Карамзиным «мистики» рассказывают, что «Каразин выпущен из заключения, чтоб освободить место Карамзину».

Скорее всего, антикарамзинская вылазка Рылеева в «Невском зрителе» была также продиктована желанием всесильного министра. Следует отметить, что Карамзин, со своей стороны, по-видимому, очень не любил Рылеева. Он демонстративно «не замечал» ни его произведений, ни альманаха «Полярная звезда», в котором печатались почти все друзья и почитатели историографа. «Вспомнил» Карамзин о Рылееве только после событий 14 декабря 1825 г., которых он был очевидцем. Не без некоторого злорадства историограф писал Ивану Дмитриеву: «Первые два выстрела рассеяли безумцев с «Полярною звездою», Бестужевым, Рылеевым и достойными их клевретами». Две недели спустя он сообщил Дмитриеву, что «оба рыцаря «Полярной звезды» сидят в крепости».

14

4. Некоторые итоги

В вопросе о том, почему выбор Голицына пал в данном случае именно на Рылеева, можно строить только разного рода догадки. Очевидно, министру необходим был человек неизвестный, не вполне включенный в литературный процесс - для того, чтобы «подстроенность» всей этой истории не сразу бросалась в глаза. Соответственно, выпад против Аракчеева в этом случае можно было рассматривать как «глас народа». Рылеев же, в свою очередь, был полон мечтаний о славе, в том числе и о славе литературной. И в данном случае начинающему литератору представился прекрасный случай прославиться.

История с публикацией сатиры имела и вполне конкретные, зафиксированные в источниках последствия.

Очевидно, ближайшим из них было появление в общественном сознании мысли, что в «семеновской истории» виноват именно Аракчеев, который, зная Шварца как жестокого офицера, специально рекомендовал его к должности командира Семеновского полка. Впоследствии мысль эта стала всеобщей - и в мемуарах, и в историографии.

Именно Аракчеев, вместе с великим князем Михаилом Павловичем, «добились замены Потемкина (прежнего командира полка - А.Г., О.К.) Шварцем», - утверждал в мемуарах бывший семеновский офицер, М.И. Муравьев-Апостол. «Аракчеевские ставленники начали занимать места командиров на ответственнейших постах, и креатура Аракчеева - полковник Шварц был назначен в 1820 г. командиром лейб-гвардии Семеновского полка», - такой видится ситуация в армии в 1820 г. М.В. Нечкиной. «В 1820 г. популярного командира лейб-гвардии Семеновского полка Потемкина заменил Шварц, вошедший в историю аракчеевщины как ее олицетворение», - считает Е.А. Прокофьев. А автор вышедшей не так давно монографии о «семеновсеой истории», В.А. Лапин, даже посвящает несколько страниц изложению биографии Аракчеева.

Между тем, никакого отношения к назначению Шварца Аракчеев не имел и, по-видимому, даже не знал его лично. Согласно документам, назначение полковника командиром семеновцев состоялось по рекомендации гвардейского генерала П.Ф. Желтухина. Но и в этой рекомендации ничего необычного не было: 1819 и 1820 гг. вошли в историю гвардии как время постоянной смены полковых командиров. Аракчеев же Шварца никоим образом не поддерживал и не оправдывал.

Но после «семеновской истории» и сатиры «К временщику» имя Аракчеева становится едва ли не нарицательным, обозначающим государственного злодея. На него пишутся многочисленные эпиграммы, которые распространяются в не менее многочисленных списках и даже пересылаются по почте. Ни писать, ни читать эти эпиграммы уже не страшно: произведение Рылеева публиковалось в открытой печати.

Семеновский полк был раскассирован: и солдат, и офицеров перевели в армейские полки, стоявшие в провинции - без права отпуска и отставки. Некоторые особо активные солдаты оказались на Кавказе. Шварц, приговоренный военным судом к смертной казни, был в итоге отправлен в отставку.

В отставку с должности директора полковых школ был вынужден уйти и Греч - поскольку власти не могли не выполнить прямого царского указания. Однако наказание это было весьма условным: он остался в литературе и журналистике, тайный полицейский надзор за ним был снят.

По-видимому, именно в связи с публикацией в «Невском зрителе» вынужден был покинуть пост цензор Тимковский - но цензурная политика правительства от этого не стала мягче. Явился Бируков, за ним вослед Красовский: Ну право, их умней покойный был Тимковский! - констатировал Пушкин.

Положение же самого Голицына укрепилось: 28 декабря 1820 г. «начальник Главного штаба Его императорского величества (Петр Волконский - А.Г., О.К.), в отношении своем к министру духовных дел и народного просвещения, объявил высочайшее Его императорского величества повеление, дабы полковые училища состояли под влиянием его, министра духовных дел и народного просвещения, наравне с прочими учебными заведениями, существующими в Санкт-Петербурге». Влияние Голицына стало практически безграничным: он прямо «относился» к местным властям с требованием завести отделения Библейского общества там, где они еще не были созданы. Власти же - уже самостоятельно - отыскивали по губерниям всех более или менее влиятельных помещиков и чиновников и уговаривали их вступать в общество.

Жертвой подобного рвения едва не стал сам граф Аракчеев.

7 марта 1821 г. нижегородский губернатор Д.С. Жеребцов, в «ведении» которого находилось аракчеевское Грузино, написал графу письмо. В письме он сообщал следующее: «Между тем, как в Новгороде доселе еще не было устроено особенного отделения Библейского общества для вящего распространения книг Священного Писания, г. президент общества сего относился ко мне о содействии в том, и вследствие сего сделаны все нужные распоряжения к учреждению помянутого отделения. Первою обязанностью моею в сем случае я поставляю довести о сем до сведения вашего сиятельства, как, во-первых, помещика новгородского, так, во-вторых, главного начальника над военными поселениями, с тем, что не благоугодно ли вам будет принять участие в учреждающемся отделении Библейского общества в звании ль члена или вице-президента, и почел бы себе за счастье получить уведомление о соизволении вашем в том или другом случае для предварительного с моей стороны сведения».

Аракчеев, естественно, отказался от предложения Жеребцова. Однако его ответное письмо губернатору, от 13 марта, полно недоговоренностей и двусмысленностей. Аракчеев писал: «По пребыванию моему в самом Петербурге, где состоит главное Библейское общество, то я и могу оным пользоваться здесь, следовательно, прошу меня совершенно не считать принадлежащим к составу Новгородского общества».

По-видимому, даже он опасался гнева Голицына и не решался прямо заявить о принципиальном несогласии с деятельностью Библейского общества. Хотя, конечно, и в состав столичного общества Аракчеев не вошел.

Рылеев же после публикации сатиры в одночасье стал известным поэтом. Вскоре он вступил в Вольное общество любителей российской словесности (как и Общество учреждения училищ, состоявшее в ведении министерства духовных дел и народного просвещения).

С 1823 г. стал, совместно с Александром Бестужевым, редактировать, а потом и издавать альманах «Полярная звезда» - быстро заслуживший славу лучшего русского альманаха. У Рылеева появилось многое из того, о чем он мечтал: деньги, литературная известность, широкое общественное поприще. Сатира «К временщику» стала определяющей для дальнейшего творчества Рылеева: действительно, в его лирике гражданские темы стали после 1820 г. главными.

15

Анастасия Готовцева, Оксана Киянская

 

К.Ф. Рылеев в 1-м кадетском корпусе

The article deals with history of military education in the early 19th century Russia and, in the first place, with the history of the First cadet corps. The author focuses her attention on the period when K.Th.Ryleev, famous Russian poet attended the corps. The system of military and other disciplines learning that was introduced in the corps and morals that prevailed in the corps are studied. The mentioned features emerged, in many respects, due to personal traits of tutors who undoubtedly had an influence on their students. Besides that, the author investigates the corps’ department for minors where Ryleev also spent several years and attempts to define the circle of cadet friends of the future revolutionary and analyze his first verses written in the cadet corps.     

История российского образования XIX в., и особенно образования военного, изучена явно недостаточно. Эта тема, безусловно, достойна внимания: военные учебные заведения в позапрошлом веке формировали интеллектуальную элиту России. Образованные офицеры прославились не только в военном деле, но и в литературе, науке, культуре. Яркий пример тому – Кондратий Федорович Рылеев, выпускник 1-го кадетского корпуса.   

1-й кадетский корпус был одним из самых старых в России военно-учебных заведений. Под названием Сухопутный шляхетный корпус он был основан указом императрицы Анны Иоанновны в 1731 г., «дабы военное дело», «славное и государству зело потребное, наивяще в искусстве производилось». «Того ради указали мы, – гласил указ Анны, – учредить корпус кадетов… которых обучать арифметике, геометрии, рисованию, фортификации, артиллерии, шпажному действу, на лошадях ездить и прочим к воинскому искусству потребным наукам. А понеже не каждого человека природа к одному воинскому склонна, також и в государстве не меньше нужно политическое и гражданское обучение, того ради иметь при том учителей чужестранных языков, истории, географии, юриспруденции, танцеванию, музыки и прочих полезных наук, дабы, видя природную склонность, по тому б и к учению определять». 

В феврале 1732 г. в корпусе начались занятия, а в июне 1734 г. состоялся первый выпуск. Располагался корпус в бывшем дворце светлейшего князя Александра Меншикова, известного фаворита Петра I. В 1766 г. Екатерина II подписала Устав корпуса, подготовленный знаменитым педагогом Иваном Бецким. Устав предписывал – в продолжение прежних узаконений – «учредить сей корпус так, чтоб научению в нем военной и гражданской науке… всегда сопутствовало воспитание, пристойное его званию и добродетельное».

Устав этот был весьма либеральным: в корпусе были запрещены телесные наказания, начальству было предписано иметь «веселый вид» и обращаться с кадетами ласково, награждать их и всячески поощрять в учебе. Кадеты могли сами выбирать род последующей службы: военную или гражданскую, и в соответствии с этим выбором варьировались преподаваемые им предметы. Устав подразумевал разделение кадет на пять «возрастов»: с 5 до 9 лет, с 9 до 12, с 12 до 15, с 15 до 18 и с 18 до 21 года. Для каждого «возраста» Устав предусматривал собственное «расписание наук».   

Историк-мемуарист Дмитрий Кропотов, чей дядя был однокашником Рылеева по корпусу, утверждал в 1869 г.: «В конце минувшего века это заведение в образовательном отношении всегда занимало у нас второе место после Московского университета. В смысле же воспитательного заведения и по военной специальности равных оно не имело. В те времена еще не существовало в Петербурге университета, и потому все лучшие преподаватели избирали для своего педагогического служения 1-й кадетский корпус, всегда находившийся под особым покровительством наших государей… Кроме военных заслуг, принадлежащих истории, воспитанники этого корпуса оказали не меньшие и отечественному просвещению. В стенах этого корпуса положено начало образованию русских юристов. Питомцы корпуса занимали с честию высшие места и в службе гражданской, и даже во флоте».

Павел I фактически отменил Устав 1766 г.: вместо «возрастов» ввел разделение кадет на четыре роты – вне зависимости от возраста, для самых младших воспитанников создал малолетнее отделение, переименовал корпус из Сухопутного шляхетного в 1-й кадетский, воспитанников стали готовить только к военной службе.   

«Главноначальствующим» корпуса Павел назначил собственного сына, цесаревича Константина Павловича. «Главноначальствующему» подчинялся директор корпуса – в момент поступления туда Рылеева, в апреле 1800 г., им был генераллейтенант граф Матвей Ламздорф, впоследствии воспитатель великих князей Николая и Михаила, младших сыновей Павла. В том же году Ламздорфа сменил фаворит Екатерины II и участник убийства Павла I Платон Зубов, а в следующем, 1801 г., директором стал Фридрих Максимилиан (в России – Федор Иванович) Клингер, прослуживший в этой должности 20 лет. 

Известный немецкий писатель, автор знаменитой пьесы «Буря и натиск», с конца XVIII в. он служил в русской армии, к началу XIX в. был уже генерал-майором, впоследствии стал генерал-лейтенантом.  Своими действиями на посту директора Клингер в полной мере опроверг либерализм Екатерининского устава. Фаддей Булгарин, старший друг и соученик Рылеева по корпусу, а впоследствии – знаменитый журналист и агент тайной полиции, утверждал: директор был гениальным немецким писателем, но не любил Россию, «почитал русских какой-то отдельной породой, выродившихся из азиатского варварства и поверхностности европейской образованности», и «сам предложил, чтоб сочинения его были запрещены в России, желая тем самым лишить своих недоброжелателей средств вредить ему». 

С именем Клингера связано введение в корпусе новой педагогической системы, суть которой хорошо выразил Николай Титов, обучавшийся в корпусе в начале века и впоследствии ставший известным композитором: «Клингер говаривал: "Русских надо менее учить, а более бить"». А Кропотов, учившийся и преподававший в корпусе уже в николаевскую эпоху, обобщая воспоминания бывших кадет, утверждал: эпоху управления Клингера «можно без преувеличений назвать временем террора…

Утром, почти ежедневно, в каждой роте раздавались раздирающие вопли и крик детей. Удивительно ли, что при такой системе воспитания ожесточались юные сердца?». Собственно, методу Клингера, целиком основанную на телесных наказаниях воспитанников, пришлось испытать на себе почти всем кадетам. Булгарин вспоминал впоследствии, что когда – четыре года спустя после выпуска из корпуса – он встретил человека, похожего лицом на его ротного командира, верного сторонника клингеровой системы воспитания, то «вдруг почувствовал кружение головы и спазматический припадок».   

Впоследствии знаменитый в начале XIX в. журналист Николай Греч напишет в мемуарах, что «большая часть» деятелей 14-го декабря вышла из стен 1-го кадетского корпуса. Конечно, мнение это ошибочно. Среди участников тайных обществ были выпускники знаменитого Московского училища колонновожатых, Пажеского корпуса, 2-го кадетского и Морского корпусов, Царскосельского лицея и Московского университета. Однако бывших воспитанников 1-го кадетского корпуса среди заговорщиков действительно было немало. Из числа наиболее известных участников заговора этот корпус окончили Павел Аврамов, Александр Булатов, Федор Глинка, Михаил Пущин и Андрей Розен. По-видимому, принятая в корпусе система воспитания сыграла не последнюю роль в том, что воспитанники корпуса стали революционерами: постоянное унижение человеческого достоинства не могло не породить протест против несправедливой власти. В корпусных стенах эту власть представлял Клингер, вне корпусных стен – самодержавное государство.   

Вполне возможно, что первые размышления о свободе – не о политической, конечно, а о личной, человеческой свободе – у Рылеева возникли еще в корпусе, как реакция на жестокие и часто несправедливые телесные наказания. Кропотов утверждал: Рылеев «был пылкий, славолюбивый и в высшей степени предприимчивый сорванец». «Беспрестанно повторяемые наказания так освоили его с ними, что он переносил их с необыкновенным хладнокровием и стоицизмом. Часто случалось, что вину товарищей он принимал на себя и сознавался в проступках, сделанных другими. Подобное самоотвержение приобрело ему множество друзей и почитателей, вырученных им из беды и потому питавших к Рылееву безграничное доверие. Он был зачинщиком всех заговоров против учителей и офицеров. Года за три до выпуска он был жестоко наказан, и начальство, выведенное наконец из терпения, уже собиралось исключить его из заведения, как вдруг обнаружилось, что Рылеев был наказан безвинно». 

Рылееву катастрофически не повезло с образованием. И дело было не только во введении в корпусе телесных наказаний. И Павел, и вступивший на престол после его убийства Александр I не забывали о кадетах: неоднократно издавали указы о «потребных корпусу» суммах, о частных преобразованиях в нем, о переменах в мундирах воспитанников и т.п. Не коснулись павловские и александровские узаконения только одного: методов преподавания в корпусе учебных дисциплин, соотнесенности этого преподавания с возрастом и наклонностями кадет. Иными словами, старая екатерининская система преподавания наук рухнула, а новая так и не возникла.

Четкого представления о том, чему и как следует учить кадет, ни у начальства, ни у корпусных учителей и воспитателей не существовало.  Если в XVIII в. корпус формировал военную и государственную элиту России, то к началу следующего столетия он стал ординарным военно-учебным заведением. В отличие, например, от Пажеского корпуса, куда принимались только сыновья и внуки генералов и выпускники которого становились гвардейскими офицерами, в 1-й кадетский корпус принимались, в основном, дети дворян средней руки. Готовили же в корпусе по преимуществу обычных армейских офицеров.

Согласно изданной в 1820 г. книге Федора Шредера «Новейший путеводитель по Санкт-Петербургу, с историческими указаниями», суть деятельности малолетнего отделения 1-го кадетского корпуса состояла в следующем: «В сем заведении воспитываются и обучаются еще 200 дворянских детей, кои или по нежному своему возрасту не могут еще сносить военных упражнений, или потому, что не имеют еще надлежащих предварительных познаний для слушания более трудных ученых знаний, состоят под женским надзором, от ротных кадет совершенно отделены, называются малолетними, и с истинно нежным попечением к будущему их назначению приуготовляются». Очень многие впоследствии знаменитые деятели русской истории, культуры, литературы были питомцами малолетнего отделения корпуса. Прошел через малолетнее отделение и Рылеев. 

По свидетельству мемуаристов, мать, горячо любившая сына, рано отдала его в корпус, «не желая иметь в отце его дурной пример» для сына и стремясь оградить ребенка от «сурового отцовского обращения».  Относительно даты поступления Рылеева в корпус мнения мемуаристов расходятся. Кропотов, ссылаясь на документы корпуса, указывает, что Рылеев поступил в корпус 23-го января 1801 г. Исследователь В.И. Маслов, ссылаясь на «случайно уцелевший» в архиве корпуса «список кадетов», утверждает, что Рылеев «определен был туда 12 января 1801 г.». Анонимный же автор хранящейся в РГАЛИ биографической записки о Рылееве, не ссылаясь, впрочем, на документы, называет другую дату – 1805 г. Вряд ли возможно установить, на чем основывался анонимный мемуарист и какими документами располагали Кропотов и Маслов. 

Однако в Российском государственном военно-историческом архиве хранятся корпусные документы, согласно которым Рылеев стал кадетом 18 апреля 1800 г., в возрасте четырех с половиной лет. Естественно, что поначалу он числился в малолетнем отделении корпуса.  Согласно корпусным узаконениям, туда принимали детей, достигших шестилетнего возраста. И очевидно, что с Рылеевым произошла история, подобная той, которую рассказывает в своих мемуарах дипломат и сенатор Петр Полетика. Полетика, родившийся в 1778 г., поступил в корпус в 1782 г. и впоследствии писал об этом: «Я не достиг еще тогда полных 4-х лет; но, стараниями моих благодетелей и некоторых чиновников, я был принят в число воспитанников как имеющий 6-ть лет». В случае с Рылеевым имена «благодетелей» установить несложно. Согласно документам, будущий поэт был принят туда по личному распоряжению корпусного «главноначальствующего», цесаревича Константина Павловича.   

Фаддей Булгарин вспоминал: «Это был пансион, управляемый женщинами. Малолетнее отделение разделено было на камеры (chambre), и в каждой камере была особая надзирательница, а над всем отделением главная инспекторша (inspectrice), мадам Бартольде». Имена надзирательниц перечисляет в мемуарах другой соученик Рылеева, будущий композитор Николай Титов, поступивший в малолетнее отделение в 1808 г. «Начальницы камер, – вспоминал он, – были: первой – госпожа Бартольде, она же и инспектриса, второй – Алабова, третьей девица Эйлер, уже пожилая и седая, четвертой – г-жа Воронцова, пятой – г-жа Альбедиль и шестой – г-жа Бониот; эта последняя была всех добрее». Титову не повезло: мадам Альбедиль, к которой попал лично он, была «женщина пожилых лет, высокого роста, худая, черноволосая, косая и к довершению пресердитая». 

Булгарину повезло больше: он попал в камеру к «госпоже Бониот» и тоже запомнил ее как «нежную», «ласковую» и «добродушную» женщину.  Каждая камера у малолетних кадет делилась на два отделения, которыми заведовали няньки; в камере Титова это были «Акулина» и «Ивановна», которая «секла больно». Впрочем, и Булгарин страдал от нянек, которые, согласно мемуарам, «обходились» с ним «довольно круто». Мы не знаем, кто именно из надзирательниц и нянек воспитывал Рылеева. 

Без преувеличения можно сказать только, что на фоне восьмилетних и девятилетних соучеников четырехлетний Рылеев – на момент поступления в корпус – выглядел просто младенцем. По-видимому, его первые ощущения от пребывания в корпусе были сродни тем, которые испытывал Петр Полетика – будущий дипломат, попавший в корпус примерно в том же возрасте. «Я был так мал и так слаб, – вспоминал Полетика, – что едва мог одевать и раздевать себя и беспрестанно терял то ремешки на башмаках, то тряпочку, которая давалась нам вместо носового платка, за что и был я весьма часто и строго наказываем розгами... Нравственное мое образование не могло не иметь худых последствий от частых и неумеренных наказаний, мною понесенных, и сурового физического воспитания». 

Чему учили воспитанников малолетнего отделения корпуса, сказать сложно: корпусные ведомости об «успехах» воспитанников до нас не дошли, а документа, регламентировавшего бы это обучение, как уже говорилось выше, не существовало. Очевидно, набор предметов в малолетнем отделении был похож на тот, которому – согласно Уставу 1766 г. – следовало обучать кадет «первого возраста». В царствование Екатерины II младших кадет обучали Закону Божиему, русскому и иностранному языкам, рисованию, танцам и арифметике. Был в уставе и пункт о том, что малолетних следует учить тому, «что еще сходствует с их летами». Кормили малолетних скудно, «по утрам вместо чая давали овсяный суп и полубелую булку», за обедом – «тарелку супу, кусок жесткой говядины и пирог с кашей, или со пшеном, или говядиной. По праздникам давали пирожное – хворосты», «вместо вечернего чая давали по полубелой булке и по стакану воды; ужин состоял из тарелки супа и гречневой каши с маслом», «иной раз за ужином давали нам пряженцы. Это просто был ломоть белого хлеба, обжаренного в масле».   

В общем, жизнь маленьких кадет была однообразной: «Каждый год на страстной неделе малолетнее отделение говело, и, бывало, в среду придет отец Стахий и исповедует нас всех за раз; оказывалось, что мы были грешны по всем заповедям»; «тычки, пинки, оплеухи, дранье за волосы и за уши, битье линейкою по пальцам – все это было дело обыкновенное». «Летом выводили нас гулять в сад, а по воскресеньям и другим праздникам нас пускали, конечно, под присмотром дежурной дамы и нянек, в большой сад, где мы сходились с ротными кадетами и таким образом с ними знакомились»; «мы носили на голове шапки-венгерки с кисточкою из разноцветных сукон. Сколько раз бывало за ужином, когда давали кашу, спрячешь ее в венгерку и унесешь с собою в камеру, спрячешь под подушку и поутру лакомишься этою кашею, вынимая ее пригоршней». Вряд ли кому-то из малолетних кадет «женский надзор» мог заменить родительскую ласку. 

Все бывшие воспитанники малолетнего отделения вспоминали собственную тоску, вызванную разлукой с родителями и постоянными телесными наказаниями, нервные болезни, спровоцированные этой тоской. «Вскоре по вступлении моем в корпус, я едва не умер от воспалительной горячки, причиненной тоскою по матери», – вспоминал Полетика. «Ужасная идея, что родители не любят меня, овладела мной и мучила меня!... Наконец я не мог выдержать этой внутренней борьбы и заболел», – вторил ему Фаддей Булгарин. Развлечений у малолетних кадет практически не было – за исключением положенной в шапку каши, гуляний в саду и редких посещений высочайших особ. 

«Император Павел Петрович, – вспоминал Булгарин, – несколько раз посещал корпус и был чрезвычайно ласков с кадетами, особенно с малолетними, позволяя им многие вольности в своем присутствии. – «Чем ты хочешь быть?» – спросил государь одного кадета в малолетнем отделении. «Гусаром!» – ответил кадет. «Хорошо, будешь! А ты чем хочешь быть?», – промолвил государь, обращаясь к другому малолетнему кадету. «Государем!» – отвечал кадет, смотря смело ему в глаза. «Не советую, брат, – сказал государь, смеясь, – тяжелое ремесло!  Ступай лучше в гусары!» «Нет, я хочу быть государем», – повторил кадет. «Зачем?» – спросил государь. «Чтоб привезти в Петербург папеньку и маменьку». «А где же твой папенька?» «Он служит майором (не помню в каком) в гарнизоне!» «Это мы и без того сделаем», – сказал государь ласково, потрепав по щеке кадета, и велел бывшему с ним генерал-адъютанту записать фамилию и место служения отца кадета. Через месяц отец кадета явился в корпус к сыну и от него узнал о причине милости государя, который перевел его в сенатский полк и велел выдать несколько тысяч рублей на подъем и обмундировку». 

Описывает Булгарин и еще одну корпусную церемонию, на которой неминуемо должен был присутствовать и Рылеев: «12 марта 1801 года, едва пробили утреннюю зорю, вдруг начали бить сбор (в 6 часов утра). Дежурный офицер вбежал опрометью в роту и закричал: «Вставать и одеваться! Не надобно пудриться, бери амуницию и ружья и стройся!» Пошла суматоха. Мы никак не могли догадаться, что бы это значило, потому что этого никогда не бывало. При полной амуниции мы всегда пудрились; на ученье нас не выводили так рано… Едва успели мы выстроиться, нас повели прямо в Собраничную залу и в то же время принесли знамена (а тогда каждая рота имела знамя). Наконец явился священник, в полном облачении, и мы присягнули новому императору Александру Павловичу». 

Булгарину в момент присяги было уже 11 лет, и он только что перешел из малолетнего во взрослое отделение корпуса. Рылееву же не исполнилось еще и шести лет, он по-прежнему «воспитывался» среди малышей. Однако и он должен был присягать новому императору, поскольку с момента поступления в корпус считался на действительной военной службе. Из малолетнего во взрослое отделение кадет переводили в возрасте 11–12 лет, предварительно проэкзаменовав их. Согласно введенному Павлом I правилу, взрослые кадеты в повседневной жизни и на фрунтовых занятиях распределялись по пяти ротам: одной гренадерской, трем мушкетерским и одной резервной – и назывались, в отличие от малолетних, «ротными» кадетами. 

Собранные вместе, «ротные» кадеты представляли собою подобие батальона в пехотном полку. Каждая рота, как и камеры у малолетних, делилась на два отделения. Каждой ротой командовал штаб-офицер, каждым отделением – обер-офицер. Время учебы во взрослом отделении составляло, в среднем, 6 лет – и «среднестатистический» кадет оканчивал корпус в 16-18 лет. Правда, если кадет показывал исключительные успехи в учебе, он мог быть выпущен и раньше, как, например, это случилось с Фаддеем Булгариным.

Точно не известно, в каком году Рылеев был переведен из малолетнего во взрослое отделение корпуса: скорее всего, это произошло не ранее 1807-1808 гг. Одно можно сказать твердо: его подростковый и юношеский возраст, время, когда у человека могут сформироваться первые убеждения и проснуться любовь к наукам, пришелся на тяжелое для корпуса время. Самые лучшие преподаватели, те, которым воспитанники были обязаны хоть какими-то знаниями – при отсутствии четкой системы преподавания, – вскоре покинули это учебное заведение. Очевидно, причиной массового ухода лучших учителей было не устраивавшее их маленькое жалованье. И в этом смысле Рылееву опять-таки не повезло. Так, например, с 1810 г. из корпуса ушел знаменитый преподаватель статистики, академик Карл Герман, преподававший этот предмет в выпускном классе корпуса.

Служивший не только в кадетском, но и в Пажеском корпусе, а затем – в Санкт-Петербургском университете, Герман практиковал и частные лекции, весьма популярные в образованном обществе. Многие молодые люди 1820-х гг. были его учениками, среди них – и будущие участники и руководители тайных обществ 1820-х гг., такие как Павел Пестель, Иван Бурцов, Никита Муравьев и многие другие. В 1821 г. Герману было запрещено публичное преподавание. В его лекциях обнаружились «зловредные правила» – «в отношении к нравственности, образу мыслей и духу учащихся и благосостоянию всеобщему». Многие из учеников академика впоследствии вспоминали Германа добром. Так, тот же Пестель, выпускник Пажеского корпуса, утверждал, что именно преподаватель статистики привил ему любовь к политическим наукам. 

Очевидно, что с ним мог согласиться, например, Булгарин, в полном объеме прослушавший этот курс в кадетском корпусе и называвший своего преподавателя «ученым и добрым» человеком. Однако 1809 год был последним годом, когда Герман преподавал в корпусе. И Рылеев, переведенный из малолетнего отделения во «взрослое» за год до его ухода, просто не успел побывать учеником знаменитого профессора. Впоследствии о судьбе Рылеева, в связи с его воспитанием в 1-м кадетском корпусе, размышлял журналист Николай Греч.

Греч утверждал: либерального «вздору» Рылеев «набрался» «из книги "Сокращенная библиотека", составленной для чтения кадет учителем корпуса, даровитым, но пьяным Железниковым, который помешал в ней целиком разные республиканские рассказы, описания, речи, из тогдашних журналов». С Гречем яростно спорил Кропотов: «Напечатанная в корпусной типографии безобразным шрифтом и на серой бумаге, она со дня своего появления в свет находилась в каком-то у всех пренебрежении, никто и не брал ее в руки, а если иногда и приводили из нее цитаты, то разве для потехи… Имея у себя в течение многих лет эту книгу, мы никогда и не подозревали в ней свойства орсиниевской гранаты». 

Об авторе этой книги, майоре Петре Железникове, преподававшем в корпусе русский язык и словесность, оставил воспоминания и Фаддей Булгарин. Булгарин в оценках Железникова был не согласен ни с Гречем, ни с Кропотовым. Булгарину в данном вопросе стоит доверять: он, в отличие от Греча и Кропотова, был учеником автора «Сокращенной библиотеки». «Русский язык, а в первых трех классах и литературу преподавал Петр Семенович Железников… П.С. Железников знал русский язык основательно, и притом был весьма силен в языках французском, немецком и итальянском. Еще будучи кадетом, он перевел Фенелонова "Телемака". Перевод поднесен был императрице Екатерине II, которая щедро наградила переводчика, приказала напечатать книгу на казенный счет, в пользу автора, и ввести, как классную книгу, во все учебные заведения». 

Согласно Булгарину, во многом благодаря Железникову в корпусе «преобладал дух литературный над всеми науками». «Дух» этот возник еще в середине XVIII в. и был связан с именем выпускника корпуса Александра Сумарокова, знаменитого поэта и драматурга, одного из основателей профессионального русского театра. «Внимание двора к русской литературе, слава Сумарокова и русский театр в корпусе утвердили в кадетах любовь к русской словесности и отечественному языку, и эта любовь, поддерживаемая искусными преподавателями, каковы были Яков Борисович Княжнин и ученик его, Петр Семенович Железников, сделалась как бы принадлежностью корпуса и переходила от одного кадетского поколения к другому, даже до моего времени», – утверждал Булгарин.

О «Сокращенной библиотеке» – хрестоматии, собранной Железниковым специально для кадет, – мемуарист пишет, что она составила «нравственный переворот в корпусе»: «Железников извлек, так сказать, эссенцию из древней и новой философии, с применением к обязанностям гражданина и воина, выбрал самые плодовитые зерна для посева их в уме и сердце юношества. Различные отрывки в этой книге заставляли нас размышлять, изощрять собственный разум и искать в полных сочинениях продолжения и окончания предложений, понравившихся нам в отрывках».

Впрочем, все рассуждения о том, был ли Железников «пьяным» республиканцем, составителем никому не нужной книжки или лучшим корпусным преподавателем, чья хрестоматия способна была разбудить умы воспитанников, к Рылееву имели весьма опосредованное отношение. Железников прекратил свою преподавательскую деятельность в 1807 г., когда Рылеев либо еще учился в малолетнем отделении, либо только что перешел во взрослое. Единственное, чему мог научить его Железников, – это чистописанию. Очевидно, что никакого влияния на формирование либеральных взглядов будущего лидера заговора учитель иметь не мог.

Что же касается «Сокращенной библиотеки», то, согласно справедливому замечанию Булгарина (подтвержденному, кстати, и Кропотовым), в корпусе была прекрасная библиотека, собранная еще в XVIII в. и постоянно пополняемая. «Библиотека корпуса открывается четыре раза в неделю, и каждый кадет, который предъявит подписанную начальником своей роты записку, получает для чтения книгу», – гласит официальный «Новейший путеводитель по Санкт-Петербургу, с историческими указаниями», вышедший в 1820 году. И тому, кто хотел читать книги, не было никакой нужды ограничивать себя хрестоматией. 

Еще одной достопримечательностью корпуса – в годы учения там Булгарина – был преподаватель истории в корпусе, известный писатель Гаврила Гераков. «Он, – вспоминает Булгарин, – был отличным учителем истории, умел возбуждать к ней любовь в своих учениках и воспламенять страсть к славе, величию и подражанию древним героям… Мы многим обязаны Г.В. Геракову за развитие наших способностей и возбуждение любви к науке, которая, по справедливости, называется царской!» Гераков, писатель-дилетант, вхожий тем не менее в литературные круги Петербурга, был известен, прежде всего, своей историко-патриотической трехтомной книгой «Твердость духа русского» (первый раз вышла в 1804 г., второй раз в 1813-1814 гг.). В книге собраны рассказы, посвященные знаменитым деятелям русской истории (Дмитрию Донскому, Минину и Пожарскому, Александру Меншикову и др.), на примере которых, по мнению автора, и следовало учиться любви к отечеству. Велик соблазн включить эту книгу в список источников позднейших рылеевских «Дум», однако Гераков окончил педагогическую деятельность в 1809 г., и сделать вывод о том, насколько он повлиял на Рылеева, невозможно. 

Согласно «Адрес-календарям» на 1810-1814 гг., регулярно публиковавшим списки учителей 1-го кадетского корпуса, после ухода Германа, Железникова и Геракова в нем вообще не осталось сколько-нибудь заметных преподавателей. Более того, очевидно, что после ухода, например, Германа, единственного тогда в России специалиста по статистике, эта дисциплина в корпусе вообще больше не преподавалась. «Вновь поступившие в учителя лица были выпускниками Первого же кадетского корпуса и не обладали надлежащей педагогической подготовкой и практическим опытом преподавания… Падение образовательного уровня учителей сопровождалось ухудшением их материального положения… Бедность учителей, их низкий социальный статус не позволяли им завоевать авторитет в глазах воспитанников. Часто наставники будущих офицеров являлись на занятия в рваной одежде и худых сапогах», – резюмирует современный исследователь.

Ситуация с учителями 1-го кадетского корпуса стала понемногу исправляться лишь в 1830-е гг., когда правительство обратило, наконец, внимание на образование кадет.  Из тех наставников, которые оказали или могли оказать влияние на формирование Рылеева, следует назвать, прежде всего, Карла Мердера – тогда поручика, командира отделения в гренадерской роте корпуса, куда Рылеев был переведен в 1810 г. Про Мердера известно, что он поступил на службу в корпус в 1809 г., оставив из-за ранения удачно складывавшуюся военную карьеру. Судя по сохранившимся сведениям, в отношении кадет Мердер придерживался иной – не клингеровской – системы воспитания. Человек мягкий и гуманный, ставший впоследствии воспитателем великого князя Александра Николаевича, он оставил о себе добрую память. 

Василий Жуковский, разделивший с Мердером нелегкий труд воспитания наследника престола, писал впоследствии, что «в данном им воспитании не было ничего искусственного; вся тайна состояла в благодетельном, тихом, но беспрестанном действии прекрасной души его... Его питомец... слышал один голос правды, видел одно бескорыстие... могла ли душа его не полюбить добра, могла ли в то же время не приобрести и уважения к человечеству, столь необходимого во всякой жизни, особливо в жизни близ трона и на троне...». А Александр Пушкин в своем дневнике так характеризовал Мердера: «Человек добрый и честный, незаменимый». О том, какие отношения связывали будущего поэта и будущего воспитателя наследника престола, прямых свидетельств не сохранилось.

Однако Кропотов отзывается о Мердере как «личности почтенной и высоконравственной». Николай Титов из всех офицеров корпуса в своих мемуарах вспомнил лишь Мердера. А Андрей Розен, будущий участник событий на Сенатской площади, поступивший в корпус через год после того, как Рылеев его окончил, вспоминал Мердера «с искреннейшею признательностью» как «всегда бойкого, бодрого, на славу учившего свою роту ружейным приемам и маршировке». «Отменно здравый ум, редкое добродушие и живая чувствительность, соединяясь с холодную твердостию воли и неизменным спокойствием души, таковы были отличительные черты его характера. С сими свойствами, дарованными природою, соединял он ясные правила, извлеченные им из опытов жизни, правила, от коих ничто никогда не могло отклонить его в поступках», – читаем в некрологе по случаю смерти Мердера в 1834 г.

Еще одна заметная личность в корпусе – инспектор классов, полковник Михаил Перский, впоследствии сменивший Клингера на посту директора. Согласно Розену, Перский «соединял в себе все условия образованного и способного человека по всем отраслям государственной службы… Быв сам воспитан в 1-м Кадетском корпусе, он знал все недостатки этого заведения, и если он после, быв директором, не довел его до совершенства, то причиною тому были слабые денежные средства, отпускаемые тогда на старинные военно-учебные заведения… Дознано, что везде, даже в самом посредственном учебном заведении, можно многому научиться: то же самое можно сказать положительно о 1-м Кадетском корпусе, хотя в мою бытность там бывали учителя, получавшие не более 150 рублей ассигнациями жалованья в год. К лучшему устройству корпуса недоставало хороших учителей, надзирателей, наставников. 

Перский мог выбирать и назначать из офицеров артиллерии и армии, из числа лучших прежних питомцев корпуса, но откуда было взять хороших учителей?» Розен прав: хороших учителей для корпуса в середине 1810-х гг. действительно было «негде взять». И, конечно же, Перский и Мердер не могли противостоять целому штату получающих нищенское жалованье, случайных в педагогике людей. «Недостатки образования, полученного Рылеевым в юности, не составляли для него тайны. Он понимал их очень хорошо и старался пополнить чтением и беседами с людьми, стоявшими тогда во главе нашего просвещения», – утверждал Кропотов.

Конечно, именно в корпусе у Рылеева появились первые друзья. Общение с ними было, по-видимому, очень важным для кадета: покинув стены учебного заведения, он неоднократно упоминал их в стихах, вспоминал совместно проведенные годы:   

Боярский! сядь со мной в карету! 
Фролов! на козлы поскорей! 
И докажи, пожалуй, свету, 
Что ты мастак кричать: «Правей!»   


(«Путешествие на Парнас», 1814 г.) 

Ах! где Боярский милый, 
Мечтатель наш драгой? 
Увы! в стране чужой 
И с лирою унылой! 
Ах! там же и Фролов, 
Наш друг замысловатый, 
Сатирик тороватый 
И острый баснослов!   


(«К Лачинову», 1816 г.) 

Печали врач, забав любитель, 
Остряк, поэт и баснослов, 
Поборник правды и ревнитель, 
Товарищ юности, Фролов!   

Прошу, прерви свое молчанье 
И хоть одной своей строкой 
Утишь душевное страданье 
И сердце друга успокой.   

…Пойдем, Фролов, мы сей стезею – 
Вожатый дружба наш, – пойдем! 
Но вместе чур! рука с рукою! 
Авось до счастья добредем!   

Авось, авось все съединимся – 
Боярский, Норов, я и ты, 
Авось отрадой насладимся, 
Забыв все мира суеты. 

(«К Фролову», между 1816 и 1818 гг.) 

Из этих стихов видно, в частности, что у Рылеева в корпусе был достаточно тесный кружок друзей, самым же близким среди друзей был кадет Фролов, «остряк, поэт и баснослов». Однако ни он, ни названные в стихах Боярский, Норов и Лачинов не оставили следа ни в истории, ни в литературе. По-видимому, Рылеев, занятый службой, поэзией и тайным обществом, кадетских друзей скоро забыл. По крайней мере, ни в его поздних стихах, ни в письмах эти фамилии не встречаются. Однокашником Рылеева и, по-видимому, его приятелем был Александр Булатов, впоследствии полковник и известный участник подготовки восстания на Сенатской площади, покончивший с собою в Петропавловской крепости. 

За несколько дней до кончины он объяснял следователям, что приехал в сентябре 1825 г. в Петербург, «не имея совершенно никаких мыслей не токмо о возмущениях, но привыкши к занятиям, возложенным» на него «по обязанности службы». Однако, «в одно время быв в театре», Булатов встретил «приятеля детских лет Рылеева, с которым воспитывался вместе в 1-м кадетском корпусе; свидание после четырнадцати лет было очень приятное». И следствием этого «приятного свидания» стало присоединение полковника к заговорщикам.

Но из документов следует, что до этой встречи Рылеев и Булатов знакомства не поддерживали. По-видимому, после учебы у Рылеева осталось не так много близких друзей. Прежде всего, это некто Асосков, про которого до настоящего времени тоже ничего не было известно. Один из сослуживцев будущего поэта по службе в артиллерии вспоминал: Рылеев «завел обширную переписку с некоторыми из товарищей своих по корпусу, из коих один служил штабс-капитаном в гренадерском полку, кажется Асосков, коему еженедельно посылал исписанных несколько листов почтовой бумаги».

Документы, найденные в фондах Российского государственного военно-исторического архива, позволяют пролить некоторый свет на личность и биографию Василия Ивановича Асоскова, выпущенного из 1-го кадетского корпуса в самом конце 1811 г. Асосков был на три года старше Рылеева: он родился в 1792 г. После выпуска из корпуса он стал прапорщиком Кексгольмского гренадерского полка, успел повоевать в Отечественную войну, участвовал в Заграничных походах, в 1818 г. он уже штабс-капитан. Асосков окончил службу в 1842 г. – полковником и командиром Минского пехотного полка; при отставке получил чин генерал-майора. 

Мы не знаем, что было в тех «нескольких листах почтовой бумаги», которые Рылеев, находясь на службе, еженедельно посылал Асоскову. Однако, приехав в 1819 г. в столицу, Рылеев неминуемо должен был восстановить личное общение с кадетским другом: с 1816 по 1822 г. Асосков служил Санкт-Петербургским плац-адъютантом. По должности он был помощником столичного коменданта, отвечавшим, в частности, за регистрацию приезжающих в город. И, конечно, он просто не мог не узнать о приезде в город отставного подпоручика Рылеева. «В случае неудачи предприятия 14-го числа положено было ретироваться на поселения», – показывал Рылеев на следствии через несколько дней после ареста. 

Сущность этого плана историки до конца не могут понять: никто из офицеров поселенных войск в заговор не входил. Однако при знакомстве с послужным списком Асоскова выясняется: уйдя в 1822 г. с плац-адъютантской должности, Асосков, получив чин майора, перевелся в Гренадерский наследника принца Прусского полк. В 1823 г. он стал командовать 2-м батальоном в полку. Этот батальон был поселенным – входил в состав Новгородских военных поселений, возглавлявшихся лично графом Аракчеевым. Обязанности свои Асосков исполнял хорошо: Аракчеев неоднократно представлял его к императорским благодарностям. Конечно, никаких оснований предполагать, что Асосков был политическим единомышленником Рылеева, у нас нет. Однако отмеченная мемуаристами их близкая дружба позволяет полагать другое: руководитель заговора вполне мог рассчитывать на помощь Асоскова лично ему и его ближайшим сотрудникам. 

Еще один корпусный друг, с которым Рылеев не перестал общаться, покинув корпус, – это Николай Антропов, ровесник Рылеева, в 1825 г. – ротмистр Астраханского кирасирского полка. Очевидно, именно ему посвящено стихотворение Рылеева «К Н. А–ву (В ответ на письмо)», которое часто неправильно связывают с именем Асоскова. В стихотворении Рылеев отвечает другу на упреки в забывчивости: влюбившись в Наталью Тевяшеву, он долго не писал другу: 

И из чего, скажи, ты взял,   
Что твой сопутник с колыбели   
Любить друзей уж перестал?   
Иль в нем все чувства онемели   
И он, как лед, холоден стал?   
Мой друг! так думаешь напрасно;   
Все тот же я, как прежде был,   
И ничему не изменил;   
Люблю невольно, что прекрасно;   
И если раз уж заключил   
С кем Дружества союз я вечный,   
Кого люблю чистосердечно,   
К тому, к тому уж сохраню   
Любовь и дружество, конечно,   
И никогда не изменю.   


О характере взаимоотношений Рылеева и Антропова ничего не известно, однако имя его попало в «Алфавит членам бывших злоумышленных тайных обществ и лицам, прикосновенным к делу», составленный по итогам следствия над заговорщиками. В «Алфавит» Антропов попал из-за своего письма к Рылееву, отправленного по почте 3 января 1826 г. Служивший в провинции ротмистр получил сведения о происшествии в столице и сообщал Рылееву, что «он удивляется худой обдуманности петербургских происшествий, что не смеет писать о том, о чем бы хотел, и что совокупившиеся обстоятельства нынешних времен столько опечалили его, что он наложил на себя траур, который будет носить до радостного дня». 

Письмо это попало в руки правительства, Антропов был арестован, а вопрос о нем задали Рылееву. «Спрошенный по сему случаю Рылеев отвечал, что Антропов членом не был, но, во время бытности его в Петербурге, он намекнул ему, что, может быть, обстоятельства скоро переменятся и что, судя по общему неудовольствию, скоро должно вспыхнуть возмущение, спросил у него, на чьей стороне он будет? Антропов отвечал: "Разумеется, на стороне народа"», – фиксируют материалы следствия. Впрочем, факт участия Антропова в заговоре доказать не удалось: сам он на допросе утверждал, что ничего не знал о готовившихся событиях и что «если бы он знал о каких-либо замыслах, то мог ли бы осмелиться писать уже после происшествия 14 декабря их главному заговорщику»? 

Друзья же Рылеева по заговору, участники событий на Сенатской площади, Антропова не знали – и, очевидно, именно это его спасло. В итоге однокашник Рылеева отделался административным взысканием: «государь император 6 сентября высочайше повелеть соизволил освободить Антропова из-под ареста, отправить на службу с переводом в Нежинский конно-егерский полк, иметь за ним строжайший присмотр и ежемесячно доносить о поведении».   

Но, конечно же, кадетская жизнь Рылеева не исчерпывалась постоянными муштрой, учебой у плохих преподавателей, телесными наказаниями – и даже дружбой с однокашниками. «Дух литературный», о котором писал в мемуарах Булгарин, очевидно, не выветрился и к середине 1810-х гг.  Впоследствии, когда Рылеев уже погибнет на виселице, и тем приобретет себе всероссийскую известность, его юношеские стихи станут легендой 1-го кадетского корпуса.

Николай Лесков, основываясь на воспоминаниях одного из воспитанников корпуса середины 1820-х гг., писал в заметке «Кадетский малолеток»: «Преимущественно мы дорожили стихами своего однокашника, К.Ф. Рылеева, с музой которого ничья муза в корпусе состязаться не смела. Мы списывали все рылеевские стихотворения и хранили их как сокровище. Начальство это преследовало, и если у кого находило стихи Рылеева, то такого преступника драли с усиленной жестокостью».  Некоторые корпусные произведения Рылеева дошли до нас, но большая часть их утеряна. При знакомстве с сохранившимися ранними рылеевскими текстами выясняется, что на самом деле ничего необычного в этих стихах не было: 

Шуми, греми, незвучна лира 
Еще неопытна певца,   
Да возглашу в пределах мира   
Кончину пирогов творца.   


(«Кулакиада»). 

Да ведает о том вселена, 
Как бог преступников казнит; 
И как он Росса, сына верна, 
От бед ужаснейших хранит. 


(«На погибель врагов»)   

Дрожит, немеет Галлов вождь 
И думы спасться напрягает; 
Но сей герой, как снег, как дождь, 
Как вихрь, как молния паляща, 
Врагов отечества казнит! 
И вот ужасно цепь звеняща 
С Москвы раздробленна летит. 


(«Героев тени, низлетите!..») 

Прощай, любезная пастушка, 
Прощай, единственна любовь!..


Патриотический подъем времени Отечественной войны и Заграничных походов, «любезная пастушка» и корпусные служители – темы первых рылеевских стихов – не дают возможности увидеть в нем будущего профессионального литератора и журналиста. Они были вполне традиционной формой проведения кадетского досуга. Это подтверждается, кстати, надписями на дошедших до нас автографах, сделанными кем-то из его приятелей-кадет – уже после выпуска автора стихов в армию:    

Когда стихи сии Рылеева читаю, 
То точно как его… я будто лобызаю 
И даже внемлю… 

Сии стихи писал Рылеев, мой приятель, 
Теперь да защитит его в войне создатель.   

Хвала тебе, о мой любезный друг Рылеев, 
Поэт и сын ты истинно Ареев и т.п.. 


Очевидно, что и сам Рылеев ни в годы учебы в корпусе, ни после его окончания серьезно к этим стихам не относился и никогда их не издавал.  Сколько, сколько я бумаги На веку перемарал И в пиитственной отваге Сколько вздору написал!  – таким видит итог своего кадетского творчества сам автор «Кулакиады».  Однако параллельно с кадетским «витийством» кадет начал серьезно размышлять и о своем месте в мире. Готовя себя к роли защитника отечества, завидуя тем, кто, будучи старше годами, попал на войну, 17-летний Рылеев признавался, что «сердце» подсказывает ему: «Иди смело, презирай все несчастья, все бедствия, и если оные постигнут тебя, то переноси их с истинной твердостью, и ты будешь героем, получишь мученический венец и вознесешься превыше человеков». 

Конечно, начало XIX в., предвоенные годы – не лучшее время в истории 1-го кадетского корпуса. Очевидно, что Рылеев сформировался как поэт и вольнолюбец уже после окончания корпуса. Но нельзя не признать и того очевидного факта, что начало этому формированию было положено именно в корпусе. Из раздумий юного поэта о собственном месте в мире, о патриотизме, о героизме, о «мученическом венце», из попыток противостоять жестоким корпусным нравам впоследствии выросло его представление о себе как о действующем лице российской истории.

16

Воспоминания о службе К.Ф. Рылеева в конной артиллерии

В 1954 г. А.Г. Цейтлин опубликовал в 59-м, «декабристском» томе «Литературного наследства» «Воспоминания о Рылееве его сослуживца по полку А.И. Косовского (1814-1818)».

Впоследствии текст этих воспоминаний был несколько раз републикован.

Исследователи биографии и поэзии Рылеева пользуются этими публикациями, доверяя им и не перепроверяя по хранящемуся в Российском государственном архиве литературы и искусства (РГАЛИ) автографу.

Между тем, публикация Цейтлина выглядит более чем странно. Прежде всего, обращает на себя внимание заголовок: как известно, Рылеев никогда не служил в «полку». После выпуска в феврале 1814 г. из 1-го кадетского корпуса Рылеев до самой отставки служил в 1-й конно-артиллерийской роте (впоследствии переименованной в 11-ю и в 12-ю) 1-й резервной артиллерийской бригады.

Бросаются в глаза и купюры в опубликованном в «Литературном наследстве» тексте. По поводу их публикатор во вступительной статье замечает: «Косовский явно недоброжелателен к Рылееву и легко взваливает на молодого офицера различные обвинения. В печатаемом ниже тексте воспоминаний эти обвинения в основном не воспроизводятся, так как являются клеветой реакционно настроенного николаевского генерала на одного из вождей декабристского движения».

В опубликованном тексте содержится 12 купюр - именно столько раз, по мнению Цейтлина, реакционный николаевский генерал оклеветал вождя тайного общества.

Настораживает и приведенное в публикации имя автора мемуаров - А.И. Косовский.

На первой странице хранящегося в РГАЛИ автографа сделана запись: «Воспоминания генерал-лейтенанта Косовского Александра Ивановича о К.Ф. Рылееве». Однако запись эта явно позднейшая, выполненная по современной орфографии, и при публикации ее вряд ли стоит принимать во внимание.

Цейтлин утверждает, что автор мемуаров - «сослуживец Рылеева по конно-артиллерийской роте, совершавший вместе с ним Заграничные походы 1814-1815 гг. и позднее находившийся в одной с Рылеевым воинской части в Литве и Острогожском уезде Воронежской губернии». Однако среди офицеров, служивших в роте вместе с Рылеевым, Александра Ивановича Косовского обнаружить не удалось.

Вместе с Рылеевым служил Александр Андреевич Косовский, 1793 года рождения, происходивший «из дворян Слободско-Украинской губернии». Косовский начал службу в 1813 г. с нижних чинов. Как нижний чин, «фейерверкер» 3-го, а затем 2-го и 1-го классов, в составе 1-й конно-артиллерийской роты Косовский прошел Заграничные походы, за храбрость получил солдатского Георгия и в октябре 1815 г. стал офицером, прапорщиком.

В декабре 1819 г., через год после отставки Рылеева, он стал подпоручиком, а еще 4 месяца спустя - адъютантом начальника артиллерии 2-го резервного корпуса; начальством Косовский аттестовался как «отличный по службе офицер». Впоследствии он упорно служил, воевал, получал чины и ордена, и к началу 1850-х гг. был полковником артиллерии «в должности начальника первых 4-х кавалерийских округов Новороссийского военного поселения», считался в армии «лучшим батарейным командиром». В середине 1850-х гг. он, по-видимому, стал генерал-майором.

Косовский действительно хорошо знал Рылеева. В декабре 1818 г. Рылеев вышел в отставку, но, судя по письмам, они продолжали общаться. Через четыре года после отставки, в декабре 1822 г., Рылеев писал жене из Харькова: «Косовского не застал, его теперь нет в городе».

Из этого фрагмента следует, между прочим, что и Наталья Рылеева была знакома с этим сослуживцем мужа. Не исключено, что именно к Косовскому обращено рылеевское стихотворение начала 1820-х гг. «К К-му (В ответ на стихи, в которых он советовал мне навсегда остаться на Украине)»:

Чтоб я младые годы
Ленивым сном убил!
Чтоб я не поспешил
Под знамена свободы!
Нет, нет! тому вовек
Со мною не случиться;
Тот жалкий человек,
Кто Славой не пленится!
Кумир младой души -
Она меня, трубою
Будя в немой глуши,
Вслед кличет за собою
На берега Невы!
Итак, простите вы:
Краса благой природы,
Цветущие сады,
И пышные плоды,
И Дона тихи воды,
И мир души моей,
И кров уединенный,
И тишина полей
Страны благословенной, -
Где, горя, и сует,
И обольщений чуждый,
Прожить бы мог поэт
Без прихотливой нужды;
Где б дни его текли
Под сенью безмятежной
В объятьях дружбы нежной
И родственной любви!
Все это оставляя,
Пылающий поэт
Направит свой полет,
Советам не внимая,
За чародейкой вслед!
В тревожном шуме света,
Средь горя и забот,
В мои младые лета,
Быть может, для поэта
Она венок совьет.
Он мне в уединенье,
Когда я буду сед,
Послужит в утешенье
Средь дружеских бесед.


Однако из несомненного факта знакомства и совместной службы Рылеева и Косовского еще не следует, что именно этот сослуживец поэта был автором мемуаров. Более того, документы свидетельствуют о дружеских отношениях между ними, переписке, обмене стихотворными посланиями. Мемуары же, согласно их автору, писались спустя 28 лет после выхода поэта в отставку, т.е. в середине 1840-х гг., и непонятно, почему Косовский (тогда полковник, а вовсе не реакционный генерал) вдруг вздумал негативно отзываться о своем давно погибшем друге в явно не предназначенном для печати тексте.

Учитывая все сказанное выше, можно утверждать: авторство Косовского в данном случае представляется недоказанным. Для того чтобы установить автора воспоминаний (которым может быть и Косовский, и любой другой из офицеров конно-артиллерийской роты), следует провести дополнительный научный поиск. Бесспорно одно: написал мемуары о Рылееве его сослуживец, близко общавшийся с поэтом, но не питавший к нему особых дружеских чувств.

Особо следует сказать об основной идее этих воспоминаний.

Вряд ли опущенные Цейтлиным при публикации подробности военной службы Рылеева являются клеветой на «вождя декабристов». Слова о том, что молодой артиллерийский прапорщик «любил и покутить на чужой счет, и выпить лишнее», имел «страсть к игре в карты и преимущественно в банк», проигрывал деньги, которые ему присылала из дома мать, делал долги, часто вступал в конфликты с товарищами и т.п. - никак не характеризуют Рылеева-революционера. И странно было бы ждать от него революционного сознания и революционного поведения за много лет до вступления в тайное общество. Поведение Рылеева на службе мало чем отличалось от поведения множества других офицеров тех лет, было типичным.

Смысл этих воспоминаний другой, по-человечески вполне понятный. Автор, считавший себя умным человеком, дельным офицером, весьма полезным для службы, искренне удивляется тому, что он и большинство его сослуживцев оказались лишь рядовыми участниками исторического процесса. А тот из них, которого все вокруг «привыкли разуметь за человека обыкновенного, с недобрым сердцем, дурным товарищем и бесполезным для службы офицером» - сумел прославить свое имя в веках. «Думал ли он или кто из товарищей, бывших из его сослуживцев в течение шести лет, что Р[ылеев] выйдет, к удивлению всех, человеком замечательным и потребует от каждого из нас передать потомству малейшие подробности жизни его?!», «могли ли мы когда думать, чтобы прапорщик конной артиллерии, без средств к жизни, с такими наклонностями, непостоянным характером, мог затевать что-либо, похожее на дело сериозное?» - риторически вопрошает мемуарист.

Вспоминая прапорщика Рылеева, автор мемуаров ищет в его поведении черты, по которым уже тогда можно было угадать «замечательного человека». Вписывая в свой текст позднейшие знания о судьбе поэта, он эти черты находит: оказывается, уже в годы службы Рылеев написал многие из своих стихотворных произведений, в том числе и поэму «Войнаровский» (на самом деле замысел поэмы возник у Рылеева через четыре с половиной года после отставки), стремился служить в Российско-американской компании (в которой он реально начал служить с апреля 1824 г.), мечтал удалить от управления империей А.А. Аракчеева (который тогда вовсе не был «временщиком» с неограниченной властью) и поставить во главе управления адмирала Н.С. Мордвинова (отголосок позднейших планов заговорщиков ввести адмирала в состав временного правительства) и т.п.

«Для меня решительно все равно, какою бы смертью ни умереть, хотя бы быть повешенным; но знаю и твердо убежден, что имя мое займет в истории несколько страниц!» - так, по мнению мемуариста, Рылеев оценивал свое будущее. Естественно, в данном случае автор воспоминаний воспроизводит опубликованное в открытой печати «Донесение следственной комиссии». Именно там воспроизведены слова друга Рылеева Александра Бестужева, сказанные товарищам по заговору: «По крайней мере об нас будет страничка в истории».

Естественно также, что в годы службы Рылеев не мог знать о своем будущем повешении. Однако и в этом, и в других фрагментах мемуаров присутствует одна существенная психологическая подробность, подтверждаемая множеством других документов: с юных лет Рылеева воодушевляла страсть к славе. С детских лет, по его собственному признанию, «сердце» подсказывало ему: «Иди смело, презирай все несчастья, все бедствия, и если оные постигнут тебя, то переноси их с истинною твердостью, и ты будешь героем, получишь мученический венец и вознесешься превыше человеков». «Я хочу прочной славы, не даром, но за дело», - утверждал Рылеев, повзрослев.

Автор мемуаров воспроизводит слова одного из сослуживцев, утверждавшего, что «судьба» «лелеет и хранит» Рылеева «на каждом шагу». По-видимому, Рылеев и сам был уверен в том, что ему в итоге удастся стать великим человеком. Именно отсюда - его трения с сослуживцами по конно-артиллерийской роте, его убеждение в том, что товарищи не могут его понять. Именно избранность Рылеева, его готовность «заранее обречь себя на все смерти», для того чтобы «передать имя свое потомству» - избранность, которую не смогли заметить его близорукие товарищи по конной артиллерии, - и стала главной темой публикуемых ниже воспоминаний.

* * *

В настоящем издании воспоминания сослуживца Рылеева по конно-артиллерийской роте впервые публикуются полностью. Текст печатается по автографу, хранящемуся в РГАЛИ. Поскольку доказательств того, что воспоминания эти принадлежат перу А.А. Косовского, обнаружить не удалось, указание на его авторство в данной публикации снято.

* * *

Говорят, что судьбы всевышнего неисповедимы! Это святая истина, - она оправдалась вполне на бывшем моем товарище Кондратии Феодоровиче Рылееве, который слишком рано оставил земное поприще! В настоящее время трудно припомнить и сообразить все обстоятельства, случившиеся в первые годы жизни этого человека. Думал ли он или кто из товарищей, бывших из его сослуживцев в течение шести лет, что Рылеев выйдет, к удивлению всех, человеком замечательным и потребует от каждого из нас передать потомству малейшие подробности жизни его?!

Со дня разлуки моей с ним прошло почти более 28 лет, а это не безделица! Если я решаюсь сказать несколько слов о нем, то это не есть пустословие, а все то, что совершалось пред моими глазами в течение шести лет, т. е. со дня поступления его в батарею, на действительную службу, по день подачи в отставку и разлуки нашей. Легко может быть, что по давности времени я не передам всего и упущу многое, то предоставляю прочим из товарищей наших дополнить то, чему каждый из них был свидетелем в разное время праздной, бесполезной службы товарища своего Рылеева! На мою же долю выпадает сказать следующее.

Рылеев был сын умершего генерал-майора, воспитывался в Первом кадетском корпусе, а по окончании наук поступил на службу в 1813 году в конно-артиллерийскую № 1 роту (что впоследствии № 11, 12, 14 и, наконец, № 16 батарея), имел от роду с небольшим  20 лет. Роста он был среднего, телосложения хорошего, лицо круглое, чистое, голова пропорциональна, но верхняя часть оной несколько шире; глаза карие, несколько навыкате, всегда овлажены и приятные; в особенности, когда он читал стихи или хорошую прозу из лучших сочинений, отчего он часто делался как бы вдохновенным; будучи несколько близорук, он носил очки (но более во время занятий за письменным столом своим), - характер его был скрытным и мстительным, за что никем не был любим, хотя и старался казаться добрым и веселым, иногда принимал участие в танцах, которые крепко ему не дались.

При случае любил и покутить на чужой счет, и выпить лишнее, но всегда с осторожностию, чтобы не проболтаться; в это время старался выказывать свои способности, много говорил и спорил о разных предметах, любил поинтриговать, в особенности противу немцев, а их было тогда в батарее 6 человек, лифляндцев и курляндцев; все с хорошим образованием, известных фамилий и отличные служаки, которые с прочими 5-ю русскими офицерами жили в согласии; но Рылеев не любил первых, за исключением одного меньшого брата, барона У[нгерн-Штернберга] Ф.Р., который действительно был прекраснейшей души и правил, - одним словом, хоть Рылеев явных врагов в батарее и не имел, но и лишней приязни никто с ним не водил, ибо каждый считал его человеком не совсем верным, как бы отчужденным от всего общества; в особенности в последнее время, когда он сделался более скрытным.

Но иногда выпадали дни, в месяц раза три или четыре, Рылеев, наскучив сидеть один в деревне, приезжал в батарейный штаб и читал нам из лучших сочинений прозу и стихи, к чему он имел большую способность и дар слова! Но Державина и Дмитриева предпочитал прочим. Мы охотно слушали его и оставались довольны; а в заключение всей беседы иногда прочитывал свои мелкие сочинения, которые иногда находил слабыми, тут же уничтожал, а их было довольно.

Состоя на службе в конной артиллерии, чего бы, кажется, лучше желать в его лета, красоваться на хорошем коне, в нарядном мундире, батарея с тремя отличиями за сражения (золотые петлицы на воротниках мундира, бляхи на киверах за отличия и серебряные трубы); но он не полюбил службы, даже возненавидел ее и только по необходимости подчинялся иногда своему начальству.

Он с большим отвращением выезжал на одно только конно-артиллерийское ученье, но и то весьма редко, а в пеший фронт никогда не выходил; остальное же время всей службы своей он состоял как бы на пенсии, уклоняясь от обязанностей своих под разными предлогами. Часто издевался над нами, зачем служим с таким усердием; называя это унизительным для человека, понимающего самого себя, т. е. подчиняться подобному себе и быть постоянно в прямой зависимости начальника; говорил - вы представляете из себя кукол, что доказывают все фрунты, в особенности пеший фрунт; он много раз осыпал нас едкими эпиграммами и не хотел слушать дельных возражений со стороны всех товарищей его.

Такого рода замечания со стороны Рылеева мы всегда относили к одной болтовне, беспокойному его характеру и настроению, с коими он так освоился ко вреду службы и к собственной гибели; да и к чему же иному могло повести его отчуждение от нашего общества? Сидевши постоянно один в мужицкой хате, не думая быть полезным по службе и избегая сотрудничества товарищей своих, которые только по необходимости держали его в обществе своем, он явно считал нас слишком слабыми, чтобы понять (!) его.

Увещания же со стороны батарейного командира не имели на него никакого влияния; над чем он всегда смеялся и даже считал себя обиженным. Это было поводом, что командир батареи решился представлять его несколько раз к переводу в другой род службы как нерадивого по службе и бесполезного во всех отношениях офицера, но это не было уважено: на три представления подполковника Сухозанета (давно уже умершего) бывший в то время инспектор всей артиллерии барон Меллер-Закомелъский просил письмом, чтобы Рылеева удержать в батарее, следить за ним строго и со временем сделать из его полезного человека - то для общества, ежели не для службы! (Были такие слухи, что отец Рылеева в молодых летах служил с б[ароном] Меллер[ом]-Зако[мельским] и были приятелями).

Впоследствии Рылеев жестоко отблагодарил бывшему командиру своему, п[одполковнику] Сухозанету, устроивши противу его весьма неприятную историю: прежде старался клеветать его повсюду и довел до того, что той же батареи прапорщик Миллер единственно по наущению Рылеева, как однокашника по корпусу, должен был принять дуэль на пистолетах, причем Рылеев у Миллера был секундантом. Сухозанет остался невредим, а Миллер был ранен в руку.

Так как Рылеев фрунтовой службы не любил, да и гарнизонной ненавидел, то иногда командировали его для принятия разных сумм от Воронежской комиссии и комиссионера, но скоро и от этой чести был уволен навсегда. - Страсть к игре в карты и преимущественно в банк ставила его много раз в безвыходное положение пред команд[иром] батар[еи] и товарищами. И в батарее никто с ним не играл, как неумеющего владеть собою; при проигрыше он выходил из себя и забывался; весьма редко случалось ему выигрывать небольшую сумму, которую недолго удерживал при себе, при первой возможности спускал с рук, постоянно жил без денег и был в долгах, - будучи беспечен к самому себе, он не хотел знать, чего у него нет и что есть, жил кое-как, более на чужой счет и - не стыдился.

Родная мать его ежегодно присылала из Петербурга всю новую офицерскую обмундировку, как то колет, виц-мундир, сюртук, 2 пары эполет, кутасы, шарф и все это серебряное, вызолоченное, не нынешний аппликт; а чрез год или как потребует присылала ему по полдюжины серебряных ложек, столовых и чайных. Но любимый сынок не умел ценить любви матери своей: к концу года и иногда и прежде у Рылеева не оставалось ничего, и снова обращался к матери, уверяя, что его обокрали. К старушке своей он весьма редко писал, случалось, что она спрашивала о нем у батар<ейного> командира, и тот заставлял его писать ответ при себе.

С производством Рылеева в офицеры в 813 году он отправился прямо за границу, к батарее, которая в то время находилась в авангарде графа Чернышева, противу французских войск. Рылеев был несколько раз в сражениях, но особых отличий в делах не имел случая оказать. По заключении же мира в Париже в 1814 году и до возвращения в Россию никто из нас в Р[ылееве] ничего особенного не замечал; он держал себя осторожно и с товарищами был иногда приветлив, но страсть к картам сильно занимала его; так что к приходу на место он имел долги, которые уплатил по получении от матери порядочной суммы.

По возвращении в пределы России в начале сентября 1814 года батарея расположилась в Гродне[нской] губер[нии] Слонимск[ом] уе[зде] в м[естечке] Столовичах; здесь батарея получила на укомплектование много людей и лошадей. К тому же времени приехал в батарею и бывший начальник штаба артиллерии в 1-й армии г. Сухозанет, который сурьезно принялся учить командира батареи подполков[ника] Сухозанета (брата своего родного), переведенного из пешей бригады, равно и всех г.г. офицеров. Так как ученье производилось по два раза в день и с большею отчетливостию, почти без отдыха, то нам показалось слишком тяжело, а Рылеев даже возненавидел все роды учений и с того времени смотрел на них с отвращением, а так как батарея была в составе 6 взводов, а офицеров состояло 10 человек налицо, то Р[ылеев] не имел взвода, и это самое давало ему возможность уклоняться от занятий по службе во все время пребывания генер[ала] Сухозанета в м[естечке] Столовичах.

С наступлением же 1815 года, когда российские войска вторично выступили в пределы Франции 18 марта, и батарея поступила в авангард генера[ла] Чернышева, Рылеев назначен был от батареи за квартирмистра с юнкером, который говорил по-немецки. С этого времени Рылеев сделался к службе подеятельнее и собственно для себя полезным; со вниманием следил он за благоустройством тех мест, чрез которые следовала батарея; иногда передавал нам свои неважные замечания по разным предметам. А с переходом чрез реку Рейн батарея расположилась квартирами в границах Франции в гор[оде] Васси и окрестностях оного. Здесь в течение 2½ месяцев, когда батарея готовилась к высочайшему смотру близ г. Вертю, Рылеев успел составить несколько записок того края, в коих старался изложить свой взгляд. С этого времени зародилась в нем мысль, что в Р[оссии] все дурно по многим частям, для чего необходимо изменить все законы и восстановить конституцию.

А на возвратном пути в отечество записки его значительно увеличились: с приходом же в Виленск[ую] губ[ернию] Росиянского уезда в м[естечко] Ретово (на самой границе Пруссии, принадле[жащее] князю Огинскому), Рылееву пришлось стоять в д[еревне] Вижайцы, тоже недалеко от прусской границы, в 8 вер[стах] от г[орода] Мемель, а от батарейного штаба - в расстоянии 7 миль.

Здесь-то Рылеев, будучи на свободе, начал трудиться собственно для себя и без малейшего стеснения занялся приведением в порядок своих записок; с этого же времени он старался приобрести все лучшие сочинения русских авторов, часть коих получил из Петербурга от матери и дяди своего; постоянно читал, завел обширную переписку с некоторыми из товарищей своих по корпусу, из коих один служил шта[бс]-кап[итаном] в гренадер[ском] полку, кажется Асосков, коему еженедельно посылал исписанных несколько листов почтовой бумаги; но в чем состояла эта переписка, из нас никто не знал и не любопытствовал.

А между тем, находясь поблизости границы, он часто посещал приморский город Мемель, где проводил дня по два и по три, без позволения батар[ейного] командира. Вскорости после сего Р[ылеев] начал дарить нас своего сочинения посланиями, а иногда и элегиями, из коих большая часть расходилась по рукам и уничтожалась как неинтересного содержания, оставшиеся же у меня некоторые из них и отысканные недавно в старых бумагах при сем прилагаются в копиях, для соображения о постепенном развитии таланта молодого поэта, рвавшегося на простор.

В том же году, будучи тяжко болен в продолжение более 4-х месяцев, он не оставлял своих занятий, а по выздоровлении однажды сказал:

- Хотя недуг меня и сломил, но время золотого я не терял; чем мне нужно было заняться, я успел передумать и сообразить; вижу, что мне предстоит множество трудов! Жаль только, что не имею сотрудника.

- Да в чем же именно будут состоять эти занятия? - спросил один из товарищей.

- В том, что для вас покажется ново, странно и непонятно! Да, на это потребуется много силы воли, чего ни в одном из вас я не замечаю!

Слышавши также суждения, прикрываемые такими ничтожными посланиями, коими он дарил нас, мы сделали заключение: не задумал ли Ры[леев] основать масонскую ложу, подобно ложе Св[ятого] Георгия, от которой незадолго пред сим правительство наше требовало отречения и взяло от каждого подписку о непринадлежности ни к каким тайным обществам.

В это время Р[ылее]в в глазах наших сделался более сомнительным; его скрытный характер, осторожность в речах, фальшивая приязнь, даже и к однокашнику своему по корпусу прапорщику Миллеру ясно показывали, что этот новый Гений озабочен чем-то необыкновенным, по тогдашнему мнению нашему казалось более смешным, а потому часто приходилось заводить спор и слышать уклончивые суждения Рылеева, из которых ничего дельного мы не понимали и снова советовали бросить несбыточные предположения его, но он твердо стоял в своих убеждениях и не думал измениться.

По выздоровлении своем Рылеева можно было видеть по большей части в мужицкой избе с полусветом, за простым рабочим столом, на коем были нагромождены разные книги, даже на лавках занимаемой им комнаты, множество разбросанных бумаг, тетрадей, свертков, разного хлама и в особенности пыли. Сам же он постоянно носил оригинальный двубортный сюртук светло-коричневого сукна, под названием пиитического, самим им придуманного, длина коего до колен, с широкими рукавами, с двумя на груди карманами, с несколькими шнурами и кистями, а воротник маленький, отложной, так что вся шея открыта; панталоны светло-серого сукна, но без красной выпушки и без штриф, в коих по рассеянности один раз выехал во фрунт, за что и был арестован.

Шапка или картуз черного сукна особого покроя; сапоги носил без подборов, по большей части стоптанные, часто порванные, нечищеные; туфлей и галош он не имел, но чужие носить любил, даже галстуки, жилеты, перчатки и хорошие сапоги; этими вещами он одалживался у товарищей в то время, когда ехал в чужой дом на обед или на вечер; но не всегда возвращал, как говаривал, по рассеянности своей. - В пище он был неразборчив, но, если случалось сидеть за хорошим столом, кушал с большим аппетитом, причем любил и выпить. Если же попадало в голову лишнее, то делался многоречив, начинал витийствовать, декламировать; ода «Бог», «Водопад» и «Вельможа» Державина сейчас являлись на сцену; а иногда, увлекшись спором, выходил из себя и делался несносным, потому что ни с чьим мнением никогда не хотел согласиться, ставя свои суждения выше всего.

Простоявши на этих квартирах год и 4-е меся[ца], батарея выступила из Виленс[кой] губер[нии] в Орловс[кую] губ[ернию] в г[ород] Мценск; на время похода Рылеев был назначен за квартигера и в течение пяти недель обязанность сию исполнял весьма добросовестно, чему все немало удивлялись.

На пути случилась с ним большая неприятность: в одном месте, по приказанию его, солдаты-квартирьеры наказали фухтелями мужика литовца за грубость, но так жестоко, что стоило больших усилий привести его в чувство и в самосознание. Жалоба дошла до генерал-губернатора, и дело едва кончилось мировою; Рылеев заплатил обиженному сто руб[лей] за увечья; в противном случае он был бы под судом и, конечно, разжалован.

Во Мценске батарея простояла не более 2½ месяцев и после отдыха двинулась далее в Воронеж[скую] губ[ернию] Острогожского уезда в мес[течко] Белогорье на берегу тихого Дона. Здесь при общем размещении 6 взводов, Рылееву пришлось идти за 30 верст, в глухой степи, состоя в дивизионе другого офицера, где он и основал себе верный приют на два года. Вскорости он приобрел знакомство в том же огромном казенном селении с помещиком, отставным майором Михаилом Тевяшевым, человеком прошлого столетия времен Екатерины, преисполненного доброты сердца, но прожившего в глуши более 30 лет, с плохим здоровьем; он решительно отстал от тамошнего общества. У его были две дочери, 11 и 13 лет, но без всякого образования, даже не знали русской грамоты; между тем отец их имел весьма хорошее состояние. Управлением хозяйства ни он, ни жена-старушка не занимались, все шло по воле мужика их Артамона, а они, доживая век свой, молились богу!

Рылеев первый принял живейшее участие в этих двух девицах и с позволения родителей принял на себя образование их, чтобы по возможности вывести их из тьмы, ибо, живши в степной глуши, от уезд[ного] гор[ода] Острогожска в 60 верст[ах], где ни жена, ни дочери Тевяшева никогда не бывали, светского обращения нигде не имели случая видеть и почти ни с кем знакомства не водили, следовательно, оставались на произвол судьбы. Смотревши на семейство Тевяшевых, мы удивлялись и сердечно сожалели, что русский дворянин, хорошей фамилии, с состоянием, прослуживши в военной службе более 20 лет, мог отстать от современности до такой степени и не озаботился о воспитании двух дочерей. В ихнем кругу или обществе «Московские ведомости» читались по выходе в свет спустя две-три недели, а иногда и месяц, потому что выписывали их 4-е или 5 помещиков, живших один от другого на весьма значительном расстоянии.

Взявши на себя столь важную обязанность, Рылеев употребил все усилия оправдать себя пред своею совестью: постоянно занимался с каждой из учениц, постепенно раскрыл их способности; он требовал, чтобы объясняли ему прочитанное и тем изощрил память их; одним словом, в два года усиленных занятий обе дочери оказали большие успехи в чтении, грамматике, арифметике, истории и даже закону божию, так что они могли хвалиться своим образованием противу многих девиц соседей своих, гораздо богаче их состоянием, в особенности старшая дочь, Наталья Михайловна, сделалась премилая умненькая девица.

Кончая науки, товарищ наш и не заметил, что увлекся тихим характером старшей ученицы своей Н[атальи] М[ихайловны]. Прежде Рылеев был тех мнений и старался всегда доказывать в своем сочинении в стихах (после им самим уничтоженном), что брачная жизнь «ни к чему не ведет, а тем более для человека, постоянно озабоченного серьезным делом и не имевшего средств к жизни», но, когда влюбился в Н[аталью] М[ихайловну], он не мог уже владеть собою, а когда узнал о взаимности со стороны Натальи Михайловны, то начал писать в честь ее многое множество, из коих отыскались в старых моих бумагах акростих и триолет, писанные рукою Рылеева.

В исходе 1818 года Рылеев решился сделать предложение, которое и было принято стариками с радостию, но с условием, чтобы свадьбу отложить до будущего года; а к тому времени Кондратий Федорович должен был подать в отставку по настоянию батар[ейного] команд[ира], да и сам видел хорошо, что он никем не любим и лишний для службы.

Посвятивши себя на доброе дело - образовать двух девиц, Рылеев не оставлял и постоянных своих занятий. В течение 1817 и 1818 годов он исписал бумаги целые горы; брался за многое, не жалея сил и умственных напряжений, но зато же многое уничтожено им же самим, чему и нам случалось быть свидетелями неоднократно: бывало, прочтет что новенькое и тут же рвал или сжигал, а некоторые отрывки расходились по рукам; но записок под названием (как он говаривал) деловых никому никогда не показывал.

При стольких заботах своих он крепко дорожил временем и редко показывался между товарищами, а если и являлся, то на короткое время, часто уверяя, что он один трудится за всех нас.

Почти в это же время on успел сделать некоторые очерки для «Дум» своих, которые впоследствии были изданы в свет. «Дмитрий Донской», «Богдан Хмельницкий», «Курбский» и «Наталья Долгорукая» нам были уже несколько знакомы в 1818 году, равно и поэма «Войнаровский», коими мы также любовались. Но все это впоследствии много исправлено и дополнено им. Похвальное слово Мордвинову (бывшему министру)  также начато при нас, которого ум и правду Рылеев ценил высоко!

Случалось слышать от его, как он соболезновал, что не знал хорошо ни одного иностранного языка, не может ни говорить, ни переводить, - учиться же им тогда не находил время, будучи сильно озабочен важнейшими делами (это всегдашнее его выражение). Находясь в таком настроении духа и будучи, так сказать, связанным по рукам и ногам, он не предвидел возможности осуществить свои идеи! Мы замечали, что в нашем обществе ему становилось душно. Однажды он проговорился: «Нет, нет! надо ехать туда, где люди живут и дышат свободно!» - А куда бы, например,  ехать? - спросили товарищи. «В Америку, непременно в Америку! - где куплю часть земли, положу основание колонии независимости, и тогда, кто захочет из вас жить по произволу, не быть в зависимости от подобных себе, не слышать о лихоимстве и беззакониях нашей страны, тех я приму с распростертыми объятиями и мы заживем так, как немногие из смертных!» На это заключение был сделан ему вопрос: «Где же возьмем средства к оному?» - «Я выйду в отставку, - отвечал он,- и буду служить в Американской компании секретарем, с жалованьем по 12 тысяч в год и готовая квартира; место это давно уже предлагают мне, и я займу его непременно, чтобы этим путем достигнуть цели своей!».

Кто именно был задушевный друг Р[ылеева], кому он вверял свои тайные помышления, - из товарищей его никто не мог предугадать, но все домогались сильно!

Слушая такие повествования со стороны Рылеева, мы невольно смеялись от души. Однажды в такой беседе, когда распалили его воображение и проговорили, что все предположения его есть вздор и ни к чему доброму повести не могут, а другой из товарищей прибавил: да и Пугачев затевал много! Но чем же все кончилось? - злодея четвертовали. На это Рылеев отвечал, принявши более сериозный вид: «Вы не знаете моих мыслей и, конечно, не поймете всего того, если бы я и объяснил; по моему мнению, вы жалкие и умрете в неизвестности, тогда как мое имя займет в истории несколько страниц; кто переживет из вас, тот убедится!»

При этом нельзя не передать о двух обстоятельствах, случившихся с Рылеевым одно после другого. Спустя несколько месяцев, когда жизнь его, как говорится, висела на волоске, первое: однажды, гуляя с товарищем по улице местечка Белогорье (где была расположена батарея), они подошли к небольшому домику почтовой  станции, чтобы в растворенное окно сказать хозяину, содержателю почты, прислать наутро тройку лошадей ехать по порученности батарейного командира в г. Острогожск; в это время товарищ увидел чрез окно стоящее в углу комнаты необыкновенно длинное ружье; на вопрос хозяину, где приобрел такое добро? - ответ был такой: я купил у мужика, который отрыл его в степи из кургана. Товарищ, будучи большой знаток и отличный стрелок, предложил Рылееву зайти в дом, осмотреть ружье, на что он и согласился.

При входе в комнату первый вопрос был хозяину: «А что, ружье заряжено?» - «Кажется нет, - отвечал хозяин, - три дня,  как брат мой был на охоте и сломал шомпол». Тогда товарищ начал осматривать ружье со вниманием и желал удостовериться, не заряжено ли оно, просил Рылеева приложить руку к затравке, а сам начал дуть в дуло, когда же Рылеев уверил его, что воздух чрез затравку проходит свободно, тогда товарищ, осмотревши замок, который также был особой конструкции, и видя, что на полке нет пороха, взвел курок, прося Рылеева посторониться, на что сей отвечал: «Да стреляйте из пустого ружья; я стоял уже два раза противу пистолетных пуль, так не приходится прятаться от заржавленного ружья!» Комната эта была весьма маленькая, едва помещалась одна только кровать, а ружье было слишком длинное, дуло которого лежало почти над правым плечом Рылеева, - когда же, по настоянию Рылеева, товарищ спустил курок и последовал нечаянный выстрел (весь заряд волчьей дроби врезался в стену), то Рылеев, сделавши невольно шаг влево, сказал, смеючись: «И убить-то не умел».

Второй случай. Так как местечко Б[елогорье] находится расстоянием от берега Дона не более 300 сажен, разделенное лугом, то гг. офицеры летом часто купались на противуположном берегу, переправляясь на пароме, а иногда на лодке по течению реки отъезжали за версту и далее. Однажды на возвратном пути, переезжая быстрину реки, Рылеев, сидевший на борту лодки, увидел, что по воде несет убитую утку; он без всякой предосторожности хотел схватить ее, но, потерявши равновесие, упал за борт, и при общем смятении, пока лоцман собрался кинуться в воду, Рылеев, не умея хорошо плавать и от испуга не мог держаться на быстрине, начинал тонуть в виду всех, но лоцман, с большим усилием, едва мог удержать утопающего и в то же время сам начал просить о помощи. Много стоило труда избавить их от очевидной гибели!.. Рылеев долго не мог прийти в себя и потом выдержал горячку.

Кроме сказанных двух случаев, Рылеев до того еще два раза дуэлировал на саблях и на пистолетах, причем получил хорошие уроки за свою заносчивость и интриги, но это не послужило ему уроком; он безостановочно преследовал несбыточные идеи свои, которые постоянно роились в голове его, пока злая судьба не положила конец его умствованиям! А как часто он говаривал нам: «Г[оспода], вы или не в состоянии, или не хотите понять, куда стремятся мои помышления! Умоляю вас, поймите Рылеева! Отечество ожидает от нас общих усилий для блага страны!! Души с благороднейшими чувствами постоянно должны стремиться ко всему новому, лучшему,  а не пресмыкаться во тьме. Вы видите, сколько у нас зла на каждом шагу; так будем же стараться уничтожать и переменить на лучшее!»

Слушая эти речи из уст такого мечтателя, каков был Рылеев, коего привыкли разуметь за человека обыкновенного, с недобрым сердцем, дурным товарищем и бесполезным для службы офицером; - мы и этот раз посмеялись от души и пожалели, что он не оставляет своих убеждений, которые со временем могли расстроить умственные его понятия.

Однажды, после случившегося с ним неприятного происшествия и болезни, он приехал в штаб батареи и навестил общество гг. офицеров, где в разговоре между прочим один из них обратился к Рылееву и спросил его:

- Скажите, пожалуйста, Кондратий Федорович, довольны ли вы своею судьбою, которая, как кажется, лелеет и хранит вас на каждом шагу? Мы завидуем вам!

- Что же тут мудреного, когда она так милостива ко мне! Я убежден, что она никогда не перестанет покровительствовать гению, который ведет меня к славной цели!

- Но в чем же заключается эта цель? Пожалуйста, откройте нам или одному, по выбору вашему, из товарищей. Но вы молчите? Следовательно, тоже скрытность и недоверие, а может, только испытание, лишь бы выведать? Дурно же вы разумеете нас! А может, и нашелся бы такой, который умел бы обсудить не хуже вас самих, лишь бы только идеи действительно клонились к существенной пользе.

При этом сказал 2-й товарищ:

- Я не хочу верить, чтобы Кондратий Федорович попал на счастливую мысль; в противном случае он, как благородный человек, не скрывал бы от нас того, в чем каждый готов принять живейшее участие и сочувствовал (!) ему во всем полезном без поездки в Америку! К тому же он в течение почти 6 лет всегда был скрытным, удалялся от товарищей, службы никогда никакой не нес и часто издевается еще над нами, зачем каждый нес службу вдвойне - и за себя, и за его благородие. Так можно ли в чем положиться на его? Он увлекается и силится доказать нам правоту своих убеждений, нимало не открывая цели их?! По моему мнению, это - мечта и пустословие, ни к чему не ведущие! Пускай лучше решит эту задачу, например: из нас каждый чист совестью! а он чем может похвалиться? Пускай поверит себя и раскается, пока не ушло время! - он много виноват противу каждого из нас!

Засим добавил 3-й товарищ:

- Итак, Кондратий Федорович, вы все-таки остаетесь при своем мнении, чтобы стремиться к чему-то необыкновенному, великому?! Мысль эта прекрасная, благороднейшая! Но чтобы понять, освоить ее себе, надо же и ума, и много условий, чего по сей час мы в вас не замечаем еще, кроме излишней спеси, самолюбия и неправды в речах, коими стараетесь запутать нас; так зачем же идти на явные неприятности, с одними тайными убеждениями, и желать, чтобы другие сочувствовали вам без всякой цели? Я думаю так: если предопределение судьбы до сего времени не совершилось еще над вами, то вы обязаны счастливому случаю; может быть, та же судьба ожидает, чтобы вы поверили себя! Если вас миновали две пули и спаслись от потопления в реке, то это не дает еще права идти слепо на авось! Ведь редко кому приходится отделаться так счастливо, как вам! Должно думать, что вам предназначается другая, лучшая смерть, как избраннику судьбы!.. не правда ли?

- Вижу, господа, что вы остаетесь о сю пору в том же заблуждении, - сказал Рылеев, - я повторяю вам, что для меня решительно все равно, какою бы смертью ни умереть, хотя бы быть повешенным; но знаю и твердо убежден, что имя мое займет в истории несколько страниц!

Вот правила, мысли и убеждения, коими постоянно руководствовался Рылеев, в особенности последнее время, находясь еще на службе, т.е. по день подания им прошения об увольнении в отставку в 818 году в декабре месяце. Будучи в таком настроении, нельзя было не заметить, что большая часть его помышлений клонились к безумию: чтобы передать имя свое потомству, он заранее обрек себя на все смерти! И поэтому-то наш мир для его несообразных идей казался слишком тесен, что впоследствии и оправдалось на деле!..

К исходу этого года он, можно сказать, помешан был на равенстве и свободомыслии; часто говаривал: как бы скорее пережить тьму, в коей, по мнению его, тогда находилась наша Россия!

Он предсказывал ей в будущности величие и счастие подданных, но не иначе как с изменением законов, уничтожением лихоимства, а самое главное - удалить всех подобных Аракчееву, а на место их поставить Мордвиновых!

Будучи постоянными свидетелями нескольких лет образа жизни и суждений Рылеева, могли ли мы когда думать, чтобы прапорщик конной артиллерии, без средств к жизни, с такими наклонностями, непостоянным характером, мог затевать что-либо, похожее на дело сериозное?

Предаваясь всегда не дельным своим занятиям в уединении, никто из товарищей с ним не разделял, да и посторонних лиц, кто бы водил дружбу с Рылеевым, не было; даже друг его, прапорщик Миллер, не был посвящен в эти тайны; так он вел дела свои скрытно!

Случалось временами, когда Рылеев начинал говорить о предметах, клонящихся до будущего счастия России; он говорил увлекательно, даже с жаром (причем возражений не терпел). В это время речь его лилась плавно, он казался проникнутым благородными чувствами и твердостию убеждений своих предположений. Он жестоко нападал на наше судопроизводство, карал лихоимство, доказывал, сколько зла в администрации!.. и много кое-чего говорил подобного!! Нам же завещал свою мысль: не подчиняться никому, стремиться к равенству вообще и идти путем здравого рассудка, в чем, по его мнению, состояло все счастие каждого.

Но однажды в такой беседе один из товарищей сказал Р<ылееву>:

- Любезный Кондратий Федорович, часто мы слышим от тебя о всеобщем равенстве; но этим убеждениям я не верю, пока мы не увидим на самом деле; покажи нам пример: начни сам чистить платье и сапоги своему Ефиму, да беги к колодезю за водой.

- Это вздор! - отвечал Рылеев, - статья эта со временем разрешится сама собою! - И, спустя несколько, сказал: - Теперь я вижу, как дурно понимаете вы слова мои!

Так как с 1-го генваря 1819 года батарея должна была перейти в Курскую губернию, в Рыльский уезд, на новые квартиры, то дня за три Рылеев, оставя невесту свою, приехал в штаб-квартиру проститься с товарищами; но и тут не обошлось без шумных разговоров, споров и доказательств; наконец, началось прощанье и обоюдное желание, причем Рылеев просил позволения сказать несколько слов прежде и начал с того: «Г[оспода], я считался несколько лет вашим сослуживцем, но был скверным слугою царю; вы поделом не любили меня как ленивца, но, признаюсь, я любил вас всех, кроме двух, - и показал на них, - мы не сошлись с самого начала, следовательно - и довольно! К тому же я никогда не замечал со стороны их желания сойтиться со мною». Потом, обратясь ко всем, сказал:

«Г[оспода], я надеюсь, что при встрече со мною из вас не откажется никто подать мне руку как старому камрату; объятия мои всегда отверсты для каждого из вас. Жалею сердечно, что вы не хотели понять меня (чему, однако ж, я не верю), впрочем, пусть оно и так! По крайней мере, не забывайте тех слов, которые много раз мною были высказаны пред вами как залог будущего счастия того, что для нас дороже всего (здесь он подразумевал Россию) - легко может статься, что спустя лет пять все изменится к лучшему! - я не теряю надежды видеть кого-либо из вас в благополучной Америке, в моей колонии независимости, куда приглашаю вас!!» А мы пожелали ему скорее соединиться навсегда с бывшею своею ученицей и наслаждаться семейным счастием, бросить неверные идеи свои, не полагаться на судьбу, которая так немилосердно и часто играет участью смертных! Но Рылеев заключил так: «Я не сойду с избранного мною пути, ибо твердо убежден в предприятии своем, и вы увидите скоро! Это время не за горами; кто переживет из вас, тот оправдает меня, а до того, господа, - прощайте, не забывайте ленивца Рылеева».

Мы обнялись, поцеловались и расстались навсегда!

Впоследствии же времени, как мне известно, никто из сослуживцев его переписки с ним не имел, кроме меня; да и то раза два-три в год. Первый раз я просил высылки должных мне денег, которые остались за Рылеевым (забранные им в разное время, будучи в крайности), за всем тем, что при расчете отдал мне свое седло и пару пистолетов, он остался должным мне ассигнациями 420 руб., коих впоследствии все-таки не заплатил. - На письма же мои отвечал всегда шутливо и уклончиво, между тем каждый раз уговаривал переехать в Петербург, служить вместе, уверяя, что раскаиваться не буду; не переставал твердить и убеждать, что пора нам поверить себя, взглянуть попристальнее на все окружающее нас, ибо, кроме зла, несправедливостей и неслыханного лихоимства, ничего у нас нет - а потому необходимо думать, дорожить каждым днем и трудиться для будущего счастия России! Чтобы потомство не проклинало нас. «Вот тебе дружеский совет, - писал Рылеев, - приезжай сюда (в Петербург), ты узнаешь много хорошего, а до того подумай и передай мне свои мысли».

(РГАЛИ. Ф. 423. Оп. 1. Д. 42. Л. 1-20 об.)

17

А.Г. Готовцева, О.И. Киянская

К.Ф. Рылеев на военной службе

The authors deal with the situation in the Russian army after the Patriotic War of 1812 and the foreign campaigns of 1813 and 1814. Relations in mass of army officers are examined on the example of K. Th. Ryleev, the poet and conspirator, service activities. The authors reconstruct the circle of the army officers’ interests and their attitude to the military service and come to the conclusion that the post-war officers’ service could not meet aspirations of young gentlemen to the full in the later years of Alexander I reign.        

И современники, и историки давно уже вынесли свой приговор русской армии, победительнице Наполеона, вернувшейся в Россию после Заграничных походов 1813-1814 гг. Так, цесаревич Константин Павлович, воспитанный своим отцом Павлом I в «гатчинской» муштре, с нескрываемой иронией писал начальнику штаба Гвардейского корпуса генералу Николаю Сипягину: «Я более двадцати лет служу и, могу правду сказать, даже во время покойного государя был из первых офицеров во фронте, а ныне так перемудрили, что и не найдешься… Я таких теперь мыслей о гвардии, что ее столько учат и даже за десять дней приготовляют приказами, как проходить колоннами, что вели гвардии стать на руки ногами вверх, а головами вниз и маршировать, так промаршируют; и не мудрено: как не научиться всему – есть у нас в числе главнокомандующих танцмейстеры, фехтмейстеры». 

Командир 6-го пехотного корпуса 2-й армии генерал-лейтенант Иван Сабанеев, известный своими либеральными взглядами, писал начальнику армейского штаба Павлу Киселеву: «Учебный шаг, хорошая стойка, быстрый взор, скоба против рта, параллельность шеренг, неподвижность плеч и все тому подобное, ничтожные для истинной цели предметы, столько всех заняли и озаботили, что нет минуты заняться полезнейшим. Один учебный шаг и переправка амуниции задушили всех от начальника до нижнего чина». И добавлял в другом письме: «Каких достоинств ищут ныне в полковом командире? Достоинство фронтового механика, будь он хоть настоящее дерево… Нигде не слышно другого звука, кроме ружейных приемов и командных слов, нигде другого разговора, кроме краг, ремней и вообще солдатского туалета и учебного шага». 

Сабанееву вторил генерал Иван Паскевич, в будущем знаменитый покоритель восставшей Польши: «Что сказать нам, генералам дивизий, когда фельдмаршал (Михаил Барклай де Толли. – А.Г., О.К.) свою высокую фигуру нагибает до земли, чтобы равнять носки гренадеров? И какую потому глупость нельзя ожидать от армейского майора?… В год времени войну забыли, как будто ее никогда не было, и военные качества заменились экзерцирмейстерской ловкостью».

Конечно, русская армия последнего десятилетия Александровского царствования не была однородной, далеко не все офицеры были, говоря словами Паскевича, «экзерцирмейстерами». Рядом с беспрецедентной муштрой и шагистикой существовали вольнодумные идеи, усвоенные в заграничных походах. Идеи эти поддерживали армию в состоянии постоянного недовольства, «наэлектризовывали» ее. Гвардейские офицеры, к примеру, брали уроки у известных профессоров, собирались в артели и обсуждали политические события в России и в Европе. Федор Глинка, один из таких офицеров, называл это время «прекрасной порой», когда

Россия в лаврах, под венками,   
Неся с победными полками   
В душе – покой, в устах: «ура!»,   
Пришла домой и отдохнула.   
Минута чудная мелькнула   
Тогда для города Петра.   

Окончив полевые драки,   
Носили офицеры фраки,   
И всякий был и бодр и свеж,   
Пристрастье к форме пригасало,   
О палке и вестей не стало,   
Дремал парад, пустел манеж...


Увлеченные желанием принести пользу своему отечеству, одушевленные высокими представлениями о чести и благородстве, они организовывали тайные общества: в 1816 году возник Союз спасения, два года спустя – Союз благоденствия. У офицеров армейских не было возможности носить фраки, нанимать столичных профессоров, вступать в тайные общества и следить за большой политикой. В провинции далеко не всегда можно было достать свежие газеты, купить новые книги. Соответственно, жизнь провинциальных офицеров была серой и скучной, а время, свободное от фронтовых учений, офицеры проводили за игрой в карты, в попойках и ухаживаниях за дочерьми соседей-помещиков. Исследователи многократно описывали «беспросветную атмосферу скуки и однообразия жизни провинциальных гарнизонов и далекие от уставных требований и столичных образцов методы несения воинской службы».

Кондратий Рылеев был выпущен из кадетского корпуса в феврале 1812 г., через 12 лет после поступления в это учебное заведение. Согласно «Высочайшим приказам о чинах военных», артиллерийский прапорщик Рылеев был определен в 1-ю конно-артиллерийскую роту 1-й резервной артиллерийской бригады. Рота в тот момент воевала во Франции, в составе отдельного отряда под командованием генерала Александра Чернышева. Однако Рылеев повоевать не успел: сразу после выпуска из корпуса он попал в Дрезден, где служил при собственном родственнике, генерал-майоре М.Н. Рылееве. 

Рылеев-старший, русский комендант Дрездена, принял племянника под свое покровительство. Кондратий Рылеев, как явствует из его переписки, находился в Саксонии, по крайней мере, до конца сентября 1814 г. Однако война закончилась, войска вернулись в Россию, и будущий поэт продолжил службу в той же самой конно-артиллерийской роте, в которую был выпущен из корпуса. Правда, рота несколько раз меняла свой номер, «переименовывалась». В 1816 году рота стала 11-й, два года спустя – 12-й. Рота квартировала, по преимуществу, в местечке Белогорье Острогожского уезда Воронежской губернии.

Ротой, а с 1818 года и бригадой командовал подполковник Петр Онуфриевич Сухозанет (1788–1830), представитель известного в военной истории России рода белорусских дворян-артиллеристов. Его старший брат, Иван, с 1820 года занимал пост начальника артиллерии Отдельного гвардейского корпуса, был одним из «усмирителей» восстания 14 декабря, дослужился до чина генерал-лейтенанта и на старости лет стал директором Императорской военной академии, Пажеского и всех сухопутных корпусов. Младший брат ротного командира Рылеева, Николай, сделал головокружительную карьеру: в 1856 году, после Крымской войны, стал военным министром и членом Государственного совета. Все три брата отличались на полях сражений 1-й половины XIX в. 

Согласно послужному списку, Петр Сухозанет – «кавалер орденов российских: Св. Анны 2 и 4 классов, Св. Равноапостольного князя Владимира 4 ст. с бантом, золотой шпаги с надписью "За храбрость", королевско-прусского "За заслуги" и в память 1812 года серебряной медали». У военных властей и Сухозанет, и его рота были на хорошем счету: в июле 1816 г., например, роту лично осматривал главнокомандующий 1-ой армией Михаил Барклай де Толли, который нашел ее «в самом лучшем состоянии по всем частям, и особенно отличною в учении». Барклай просил императора поощрить ротного командира – и 20 июля 1816 г. Сухозанету была объявлена высочайшая благодарность. 

Однако, в отличие от братьев, заметной карьеры ротный командир Рылеева не сделал: в 1820 году ушел с командных должностей, продолжая «числиться по артиллерии». В 1830 году он скоропостижно скончался. Смерть его ускорили тяжелые ранения, полученные в ходе войны с Турцией в 1810 году: штурмуя летом этого года крепость Рущук в качестве добровольца, Сухозанет получил тяжелые ранения «в левую руку и под левый глаз пулями». В роте Сухозанета вместе с Рылеевым служили еще с десяток офицеров. Имена большинства из них историки давно уже выяснили: это прапорщик Федор Миллер, поручик Александр Косовский, братья Густав и Федор Унгерн-Штернберги (поручик и прапорщик), а также капитан Костомаров, прапорщик Буксгевден и некие В.В. Сливиций и Гардовский.

С некоторыми из них Рылеев поддерживал приятельские отношения, даже выйдя в отставку. Другом его остался однокашник прапорщик Миллер. Согласно переписке, Рылеев поддерживал отношения и с братьями Унгерн-Штернбергами и Александром Косовским. Густав Унгерн, переведясь в 1819 году в гвардейскую конную артиллерию, стал адъютантом начальника артиллерии Отдельного гвардейского корпуса, генерал-майора Козена. Вскоре Козен вышел в отставку, его сменил в должности Иван Сухозанет, а Унгерн-Штернберг продолжил службу во фрунте. 15 февраля 1822 г., согласно «Приказам о чинах военных», «лейб-гвардии конной артиллерии 2-й легкой батареи Унгерн-Штернберг исключен из списков умершим». По-видимому, до самой смерти Унгерна живший в столице Рылеев поддерживал с ним приятельские отношения.

Приятелем Рылеева был и Александр Андреевич Косовский, 1793 года рождения, происходивший « из дворян Слободско-Украинской губернии». Косовский начал службу в 1813 году с нижних чинов. Как нижний чин, «фейерверкер» 3-го, а затем 2-го и 1-го классов, в составе 1-й конно-артиллерийской роты Косовский прошел Заграничные походы, за храбрость получил солдатского Георгия и в октябре 1815 г. стал офицером, прапорщиком. В декабре 1819 г., через год после отставки Рылеева, он стал подпоручиком, а еще 4 месяца спустя – адъютантом начальника артиллерии 2-го резервного корпуса; начальством Косовский аттестовался как «отличный по службе офицер». Впоследствии он упорно служил, воевал, получал чины и ордена, и к началу 1850-х годов был полковником артиллерии «в должности начальника первых 4-х кавалерийских округов Новороссийского военного поселения», считался в армии «лучшим батарейным командиром».

В середине 1850-х годов он, по-видимому, стал генерал-майором – и на этом следы его теряются. Косовский и Рылеев общались весьма близко. Через четыре года после отставки, в декабре 1822 г., поэт писал жене из Харькова: «Косовского не застал, его теперь нет в городе». Из этого фрагмента следует, между прочим, что и Наталья Рылеева была знакома с этим сослуживцем мужа. Считается, что именно Косовскому Рылеев посвятил стихотворение «К К-му (В ответ на стихи, в которых он советовал мне навсегда остаться на Украине)»: 

Чтоб я младые годы   
Ленивым сном убил!   
Чтоб я не поспешил   
Под знамена свободы!   
Нет, нет! тому вовек   
Со мною не случиться;   
Тот жалкий человек,   
Кто славой не пленится! 


И Косовский, и сам Рылеев, и другие офицеры роты служили в артиллерии, и это означало, что они – на фоне в общем малограмотного российского офицерства – были хорошо образованы, знали математику и военные науки. Однако сразу после войны выяснилось, что их способности и знания в мирное время никому не нужны. После войны особую ценность приобрели любовь к фрунтовым занятиям, к муштре, умение составить о себе выгодное впечатление у начальства.

Трудно сказать, какие политические взгляды были у сослуживцев Рылеева. Неизвестно, знали ли те из них, кто впоследствии поддерживал отношения с бывшим однополчанином, о его литературной и конспиративной деятельности и насколько далеко простиралось это знание. По крайней мере, следствие по делу о тайных обществах не обнаружило ни одного факта, свидетельствующего о включенности кого-нибудь из однополчан в разрабатывавшиеся Рылеевым планы переворота. 

О Рылееве в годы его артиллерийской службы рассуждать непросто: документов, характеризующих этот период его жизни, немного. Те из них, которые доступны исследователям, свидетельствуют: Рылеев на службе был не совсем таким, как его ротные товарищи. Сохранилось уникальное свидетельство о Рылееве-артиллеристе, это – мемуары, созданные одним из его однополчан. В 1954 году А.Г. Цейтлин опубликовал в 59-м, «декабристском» томе «Литературного наследства» «Воспоминания о Рылееве его сослуживца по полку А.И. Косовского (1814-1818)». С тех пор текст этих воспоминаний был несколько раз републикован. Исследователи биографии и поэзии Рылеева пользуются этими публикациями, доверяя им и не перепроверяя по хранящемуся в Российском государственном архиве литературы и искусства (РГАЛИ) автографу. Между тем, публикация Цейтлина выглядит более чем странно. 

Прежде всего, обращает на себя внимание ее заголовок: как известно, Рылеев никогда не служил в «полку». После выпуска в феврале 1814 г. из 1-го кадетского корпуса Рылеев до самой отставки служил в 1-й конно-артиллерийской роте (впоследствии переименованной в 11-ю и в 12-ю) 1-й резервной артиллерийской бригады. Бросаются в глаза и купюры в опубликованном в «Литературном наследстве» тексте. По поводу их публикатор во вступительной статье замечает: «Косовский явно недоброжелателен к Рылееву и легко взваливает на молодого офицера различные обвинения. В печатаемом ниже тексте воспоминаний эти обвинения в основном не воспроизводятся, так как являются клеветой реакционно настроенного николаевского генерала на одного из вождей декабристского движения». В опубликованном тексте содержится 12 купюр – именно столько раз, по мнению Цейтлина, реакционный николаевский генерал оклеветал вождя тайного общества. 

Настораживает и приведенное в публикации имя автора мемуаров – А.И. Косовский. На первой странице хранящегося в РГАЛИ автографа сделана запись: «Воспоминания генерал-лейтенанта Косовского Александра Ивановича о К.Ф. Рылееве». Однако запись эта явно позднейшая, выполненная по современной орфографии. И ее вряд ли стоит принимать во внимание. Однако, как следует из послужного списка Косовского, звали его не Александр Иванович, а, как уже говорилось выше, Александр Андреевич. 

Кроме того, из несомненного факта знакомства и совместной службы Рылеева и Косовского еще не следует, что именно этот сослуживец поэта был автором мемуаров. Более того, документы свидетельствуют о дружеских отношениях между ними, переписке, обмене стихотворными посланиями. Мемуары же, согласно их автору, писались спустя 28 лет после выхода поэта в отставку, т.е. в середине 1840-х годов, и непонятно, почему Косовский (тогда полковник, а вовсе не «реакционный генерал») вдруг вздумал негативно отзываться о своем давно погибшем друге в явно не предназначенном для печати тексте. 

Учитывая все, сказанное выше, можно утверждать: авторство Косовского в данном случае представляется недоказанным. Для того, чтобы установить автора воспоминаний (которым может быть и Косовский, и любой другой из офицеров конно-артиллерийской роты), следует провести дополнительный научный поиск. Бесспорно одно: написал мемуары о Рылееве его сослуживец, близко общавшийся с поэтом, но не питавший к нему особых дружеских чувств. Мемуары эти весьма информативны: в них мы находим яркие эпизоды послевоенной жизни Рылеева. Их автор рассказывает, например, как «однажды, гуляя с товарищем по улице местечка Белогорье (где была расположена батарея), они подошли к небольшому домику почтовой станции, чтобы в растворенное окно сказать хозяину, содержателю почты, прислать наутро тройку лошадей ехать по порученности батарейного командира в г. Острогожск».

В окне Рылеев и его товарищ увидели старое ружье, стоявшее в углу – и решили осмотреть его. «Товарищ, осмотревши замок, который также был особой конструкции, и, видя, что на полке нет пороха, взвел курок, прося Рылеева посторониться, на что сей отвечал: "Да стреляйте из пустого ружья; я стоял уже два раза противу пистолетных пуль, так не приходится прятаться от заржавленного ружья!"

Комната эта была весьма маленькая, едва помещалась одна только кровать, а ружье было слишком длинное, дуло которого лежало почти над правым плечом Рылеева, – когда же, по настоянию Рылеева, товарищ спустил курок и последовал нечаянный выстрел (весь заряд волчьей дроби врезался в стену), то Рылеев, сделавши невольно шаг влево, сказал, смеючись: "И убить-то не умел"».

Есть рассказ и о том, как «Рылеев, сидевший на борту лодки, увидел, что по воде несет убитую утку», «без всякой предосторожности хотел схватить ее, но, потерявши равновесие, упал за борт» и начал тонуть – его с трудом спасли. «Много стоило труда избавить их от очевидной гибели!.. Рылеев долго не мог прийти в себя и потом выдержал горячку», – резюмирует мемуарист. 

Смакуя подробности, мемуарист описывает и историю сватовства Рылеева к Наталье Тевяшевой, дочери помещика Михаила Тевяшева – «человека прошлого столетия времен Екатерины, преисполненного доброты сердца, но прожившего в глуши более 30 лет, с плохим здоровьем; он решительно отстал от тамошнего общества». Однако мемуары эти – отнюдь не просто перечисление фактов из жизни Рылеева в Острогожском уезде. Из текста их следует, с одной стороны, что образ жизни Рылеева-артиллериста мало чем отличался от образа жизни его однополчан – и экстремальные ситуации, подобные случайному выстрелу из ружья или падению с лодки, были в его жизни крайне редки. С виду прапорщик был таким же, как все: «при случае любил и покутить на чужой счет, и выпить лишнее», был страстным, но неудачливым картежником, проигрывал в карты деньги, которые присылала ему мать.

Сослуживец утверждает: «Страсть к игре в карты и преимущественно в банк ставила его много раз в безвыходное положение пред командиром батареи и товарищами. И в батарее никто с ним не играл, как неумеющим владеть собою; при проигрыше он выходил из себя и забывался; весьма редко случалось ему выигрывать небольшую сумму, которую недолго удерживал при себе, при первой возможности спускал с рук, постоянно жил без денег и был в долгах, – будучи беспечен к самому себе, он не хотел знать, чего у него нет и что есть, жил кое-как, более на чужой счет и – не стыдился». 

Согласно воспоминаниям, Рылеев был вспыльчив и далеко не всегда умел держать себя в руках: «два раза дуэлировал на саблях и на пистолетах, причем получил хорошие уроки за свою заносчивость и интриги»; «в одном месте, по приказанию его, солдаты-квартирьеры наказали фухтелями (плоской стороной шпаги или сабли. – А.Г., О.К.) мужика литовца за грубость, но так жестоко, что стоило больших усилий привести его в чувство и в самосознание. Жалоба дошла до генералгубернатора, и дело едва кончилось мировою; Рылеев заплатил обиженному сто руб[лей] за увечья; в противном случае он был бы под судом и, конечно, разжалован».

Служил прапорщик из рук вон плохо: «он не полюбил службы, даже возненавидел ее и только по необходимости подчинялся иногда своему начальству. Он с большим отвращением выезжал на одно только конно-артиллерийское ученье, но и то весьма редко, а в пеший фронт никогда не выходил; остальное же время всей службы своей он состоял как бы на пенсии, уклоняясь от обязанностей своих под разными предлогами. Часто издевался над нами, зачем служим с таким усердием; называя это унизительным для человека, понимающего самого себя, т.е. подчиняться подобному себе и быть постоянно в прямой зависимости начальника; говорил – вы представляете из себя кукол, что доказывают все фрунты, в особенности пеший фрунт; он много раз осыпал нас едкими эпиграммами и не хотел слушать дельных возражений со стороны всех товарищей его».

Далеко не все товарищи по роте любили и уважали Рылеева: виной тому были лень, «заносчивость и интриги» – отличительные черты  артиллерийского прапорщика; «характер его был скрытным и мстительным, за что никем не был любим». Впрочем, и Рылеев не был откровенен с сослуживцами, «избегая сотрудничества товарищей своих, которые только по необходимости держали его в обществе своем». 

Вполне возможно, что, описывая Рылеева подобным образом, его сослуживец несколько сгущает краски. Однако смысл этих воспоминаний вовсе не в том, чтобы очернить будущего заговорщика. Смысл воспоминаний другой, по-человечески вполне понятный. Автор, считавший себя умным человеком, дельным офицером, весьма полезным для службы, искренне удивляется тому, что он и большинство его сослуживцев оказались лишь рядовыми участниками исторического процесса. А тот из них, которого все вокруг «привыкли разуметь за человека обыкновенного, с недобрым сердцем, дурным товарищем и бесполезным для службы офицером», – сумел прославить свое имя в веках.

«Думал ли он или кто из товарищей, бывших из его сослуживцев в течение шести лет, что Р[ылеев] выйдет, к удивлению всех, человеком замечательным и потребует от каждого из нас передать потомству малейшие подробности жизни его?!», «могли ли мы когда думать, чтобы прапорщик конной артиллерии, без средств к жизни, с такими наклонностями, непостоянным характером, мог затевать что-либо, похожее на дело сериозное?» – риторически вопрошает мемуарист.

Сослуживцы Рылеева не могли понять, чем вызвана скрытность и заносчивость младшего офицера, игравшего, как все, в карты, выпивавшего и в порыве гнева могущего отдать приказ наказать «мужика литовца за грубость». Так, например, автор мемуаров, пытаясь объяснить странное поведение прапорщика, задним числом приписывает «замечательному человеку» мысли явно более позднего времени. Оказывается, уже в годы службы Рылеев написал многие из своих стихотворных произведений, в том числе и поэму «Войнаровский» (на самом деле замысел поэмы возник у Рылеева через четыре с половиной года после отставки), стремился служить в Российско-американской компании (в которой он реально начал служить с апреля 1824 г.), мечтал удалить от управления империей Алексея Аракчеева (который тогда вовсе не был «временщиком» с неограниченной властью) и поставить во главе управления адмирала Николая Мордвинова (отголосок позднейших планов заговорщиков ввести адмирала в состав временного правительства) и т.п. 

«Для меня решительно все равно, какою бы смертью ни умереть, хотя бы быть повешенным; но знаю и твердо убежден, что имя мое займет в истории несколько страниц!» – так, по мнению мемуариста, Рылеев оценивал свое будущее. Естественно, в данном случае автор воспоминаний воспроизводит опубликованное в открытой печати «Донесение следственной комиссии». Именно там воспроизведены слова друга Рылеева Александра Бестужева, сказанные товарищам по заговору: «По крайней мере об нас будет страничка в истории». В годы службы Рылеев никак не мог знать и о своем будущем повешении. Однако и в этих мемуарах, и в других документах присутствует одна существенная психологическая подробность, о которой уже говорилось выше: с юных лет его одушевляла страсть к славе.

Сослуживец передает разговор Рылеева с одним из офицеров роты. «Скажите, пожалуйста, Кондратий Федорович, довольны ли вы своею судьбою, которая, как кажется, лелеет и хранит вас на каждом шагу? Мы завидуем вам!» – спросил этот офицер. «Что же тут мудреного, когда она так милостива ко мне! Я убежден, что она никогда не перестанет покровительствовать гению, который ведет меня к славной цели!» – ответил Рылеев. Очевидно, в годы послевоенной службы он сумел осознать свой особый путь, который может привести его к славе.

Впоследствии, в 1823 году, Рылеев напишет, обращаясь к великому князю Александру Николаевичу: 

Военных подвигов година 
Грозою шумной протекла; 
Твой век иная ждет судьбина, 
Иные ждут тебя дела. 
Затмится свод небес лазурных 
Непроницаемою мглой; 
Настанет век борений бурных 
Неправды с правдою святой.


Отрывок этот отражал собственный опыт поэта: после войны стало ясно, что на службе прославиться или даже сделать сколько-нибудь заметную карьеру сложно. Мирное время требовало новых героев, тех, кто будет сражаться за социальную справедливость, во имя «святой правды». Эту истину первыми осознали столичные гвардейцы, бравшие уроки политических наук и создававшие тайные общества. 

До осознания этой же истины Рылеев дошел своим, особым путем. Так, например, его острогожский знакомый Александр Никитенко, будущий цензор, литератор и академик, а в конце 1810-х годов – «образованный» крепостной графа Шереметьева, описывает случайную встречу с ним на книжной ярмарке: «Я с одним из приятелей не преминул заглянуть в лавочку, торговавшую соблазнительным для меня товаром. Там, у прилавка, нас уже опередил молодой офицер. Я взглянул на него и пленился тихим сиянием его темных и в то же время ясных глаз и кротким, задумчивым выражением всего лица. Он потребовал "Дух законов" Монтескье, заплатил деньги и велел принести себе книги на дом. "Я с моим эскадроном не в городе квартирую, – заметил он купцу, – мы стоим довольно далеко. Я приехал сюда на короткое время, всего на несколько часов: прошу вас, не замедлите присылкою книг. Я остановился (следовал адрес). Пусть ваш посланный спросит поручика (ошибка мемуариста: в годы службы Рылеев имел чин прапорщика. – А.Г., О.К.) Рылеева"». 

Сослуживцы прапорщика не видели – да и, в силу очень ограниченного круга интересов, не могли видеть происходившей в нем серьезной нравственной работы. Очевидно, именно поэтому они ощущали в нем дерзкого и заносчивого чужака, не понимали его, а зачастую просто смеялись над ним. И, как следует из мемуаров рылеевского сослуживца, прапорщик эту свою отчужденность чувствовал достаточно остро: «А как часто он говаривал нам: "Г[оспода], вы или не в состоянии, или не хотите понять, куда стремятся мои помышления! Умоляю вас, поймите Рылеева! Отечество ожидает от нас общих усилий для блага страны!! Души с благороднейшими чувствами постоянно должны стремиться ко всему новому, лучшему, а не пресмыкаться во тьме. Вы видите, сколько у нас зла на каждом шагу; так будем же стараться уничтожать и переменить на лучшее!"»   

За полгода до выхода Рылеева в отставку в роте произошло событие, всколыхнувшее в общем однообразную жизнь артиллеристов. У офицеров произошел резкий конфликт с командиром, подполковником Сухозанетом. Конфликт этот опять-таки был типичным, подобные «истории» происходили после войны едва ли не в каждом подразделении. Заподозрив своего командира в личной корысти, оскорбительной невнимательности, желании обойти по службе кого-нибудь из них или просто из соображений мести офицеры вполне могли солидарно подать в отставку или прибегнуть к каким-нибудь другим коллективным действиям, вызвать командира на дуэль или просто избить его. 

Один из инцидентов, произошедший в Одесском пехотном полку, приводит в своих мемуарах член тайного общества Николай Басаргин. Офицеры полка, недовольные жестокостью своего полкового командира, открыто выступили против него, причем сделали это очень простым и незамысловатым способом: избранный по жребию офицер избил полкового командира на дивизионном смотре перед строем. Подобное же происшествие было и в Нарвском драгунском полку. В Пензенском пехотном полку поручик Игнатий Ракуза «не отвел на квартиры роту, когда ему было препоручено, а остался самовольно в полковом штабу, и когда майор (того же полка, батальонный командир Ракузы. – А.Г., О.К.) Говоров нашел его... то Ракуза, быв пьян, делал грубости и не хотел идти на гауптвахту, и Говоров вынужден был приказать солдатам его вести, которых Ракуза в показаниях своих осмелился назвать шайкою, и чтобы замарать честь батальонного своего командира показал, якобы он его в сенях канцелярии и потом на улице бил рукою по лицу, чего свидетелями не доказано». 

В Полтавском пехотном полку штабс-капитан Дмитрий Грохольский отпускал «дерзкие грубости» в адрес батальонного командира майора Дурново; «история» закончилась банальной дракой между Дурново и вставшими на сторону Грохольского двумя офицерами того же полка. В Новороссийском драгунском полку – после войны квартировавшем, кстати, там же, где артиллерийская рота Сухозанета, в Воронежской губернии – произошло сразу две подобные истории. Офицеры были недовольны строгостью полкового командира, полковника Евстафия Кавера – и это недовольство чуть не выплеснулось весной 1816 года в вооруженное столкновение между Кавером и одним из младших офицеров. Пять лет спустя офицеры начали травить нового полкового командира, полковника Сергея Зыбина – обвиняя его в излишней строгости с солдатами и неуважении к ним самим. Один за другим офицеры стали подавать рапорты о болезни и невозможности, таким образом, находиться в строю. Такова же и знаменитая «норовская история» 1821 года. 

Василий Норов, капитан лейб-гвардии Егерского полка, член тайного общества, вызвал на дуэль своего бригадного командира великого князя Николая Павловича, будущего императора Николая I. «Я вас в бараний рог согну!» – будто бы крикнул Николай Норову. Это было воспринято не только как личное оскорбление, но и как оскорбление всех офицеров полка. Норов за это был выписан из гвардии в армию и посажен под арест. Самой продолжительной была так называемая Варшавская история,  длившаяся около года. Ее активным участником был декабрист Павел Граббе. Офицеры лейб-гвардии Литовского полка, квартировавшего в Варшаве, выступили против произвола, царившего в полках корпуса: телесных наказаний и карточной игры, которую «уважали» некоторые ротные командиры. В конфликт был втянут великий князь Константин Павлович. Собственно, в ряду подобных «историй» следует рассматривать и инцидент, случившийся в роте Сухозанета. 

Изложение обстоятельств инцидента находим в письме Рылеева к матери от 10 июня 1818 г.: «Должен я еще уведомить вас, что у нас было случилась в роте весьма неприятная история: Сухозанет, дабы перессорить между собой офицеров, представил младших к повышению чинов. Эти догадались, и все пошли к нему. Те, которых он представил, сказали ему, что они не чувствуют, дабы они сделали для службы что-либо отличное противу своих товарищей, а те, которых он хотел было обойти, сначала довольно учтиво, а наконец, видя, что он не унимается, с неудовольствием доказывали ему – как он несправедлив.

Видя же, что и это его не трогает, все офицеры, и представленные и обойденные, подали к переводу в кирасиры... Федор же Петрович Миллер, находясь в числе обиженных, будучи им весьма дерзко оскорблен, вынужден был поступить с ним как с подлецом. Но, слава богу – все обошлось хорошо. Корпусной начальник артиллерии приезжал нарочно в Белогорье, дабы успокоить господ офицеров и уверить Сухозанета, что он кругом виноват. После сего, хотя он и примирил офицеров с ним, но этот мир не продолжится долго. Ибо все решилися разными дорогами выбраться из роты. Федор Петрович выходит в отставку. Кажется, что и Сухозанет после полученного от него подарка должен оставить службу». 

Рылеев объяснял матери, что сам он к этой истории не имеет ровно никакого отношения – поскольку в момент ее начала он отсутствовал в ротной квартире. Эту же историю, но несколько по-иному рассказывает и сослуживец Рылеева по роте – автор воспоминаний. Акценты в его рассказе смещены: виноватым в «истории» оказывается сам Рылеев, «жестоко отблагодаривший» ротного командира за хорошее отношение к себе. Согласно мемуаристу, Рылеев «прежде старался клеветать его повсюду и довел до того, что той же батареи прапорщик Миллер единственно по наущению Рылеева, как однокашника по корпусу, должен был принять дуэль на пистолетах, причем Рылеев у Миллера был секундантом. Сухозанет остался невредим, а Миллер был ранен в руку».

Никаких иных свидетельств об этой «истории» не сохранилось – поэтому сделать точные выводы о ее причинах, ходе и составе участников достаточно сложно. Можно говорить о том, что «история» была замята. Обычно следствием такого рода происшествий, особенно окончившихся дуэлью, бывал арест выступивших против командира офицеров, долгое разбирательство в военном суде, в лучшем случае отставка, а в худшем – разжалование «бунтарей» в солдаты (по итогам одной только «зыбинской истории» в Новороссийском полку 19 офицеров подверглись взысканию, 8 из них были разжалованы в рядовые). В отставку неминуемо должен был быть отправлен и командир – как не сумевший внушить к себе уважение со стороны собственных подчиненных. Однако надежды Рылеева на то, что «после полученного подарка» подполковник Сухозанет уйдет в отставку, не оправдались. 

Более того, через две недели после произошедшего начальник артиллерии 1-й армии князь Лев Яшвиль представил ротного командира к производству в следующий чин, в чин полковника. Соглашаясь с представлением Яшвиля, военный министр и – по совместительству – инспектор артиллерии барон Петр Меллер-Закомельский рапортовал царю, что Сухозанет, как и несколько других особо отличившихся в службе офицеровартиллеристов, вполне достоин стать полковником. В сентябре того же года был подписан соответствующий высочайший приказ. Ни Яшвиля, ни Меллера-Закомельского, ни императора не смутил тот факт, что Сухозанет по правилам не должен был получать этот чин – поскольку в артиллерии на тот момент служили 25 подполковников, чья выслуга в подполковничьем чине была больше.

Не ушел в отставку и прапорщик Федор Миллер – который, согласно свидетельствам и Рылеева, и его сослуживца, – лично выступил против командира. В августе того же года его перевели – с чином подпоручика – в Учебный карабинерный полк, занимавшийся обучением рекрут для армейских подразделений. По Табели о рангах чин артиллерийского прапорщика как раз и равнялся чину пехотного подпоручика. К этому следует добавить, что, по-видимому, роль самого Рылеева в этой истории вряд ли была значительной. Очевидно, что отставка его, последовавшая в декабре 1818 года, с «историей» в роте связана не была. По крайней мере, в цитированном выше письме к матери он утверждает, что вообще не был свидетелем событий: «меня же тогда при штабе не случилось». «Я подаю в сентябре в отставку, Сухозанет не может причесть к последствиям случившихся в роте неудовольствий, ибо намерение мое ему давно было известно», – констатировал он. 

Впоследствии, живя в столице после отставки, и Рылеев, и его жена живо интересовались судьбой Сухозанета. «Еще, милая сестрица, уведомляю вас: Сухазанет Петр Онуфиревич произведен в полковники», – сообщала в 1819 году Наталья Рылеева оставшейся в деревне сестре Анастасии. А в опубликованной в 1820 году в журнале «Отечественные Записки» статье «Еще о храбром М.Г. Бедраге» Рылеев отзывался о своем бывшем начальнике как об офицере, «известном в артиллерии своею ревностию и усердием к службе».   

В конце 1818 г., выходя в отставку, Рылеев, очевидно, хорошо представлял себе, как он будет строить собственную жизнь, к чему будет стремиться. Через два года о нем – как о поэте и борце с несправедливостью – уже говорила вся образованная Россия.

18

Служебные документы К.Ф. Рылеева

Ниже публикуются рапорты прапорщика артиллерии К.Ф. Рылеева на имя генерал-майора М.Н. Рылеева. Все эти рапорты хранятся в Архиве внешней политики России (АВПРИ МИД РФ) и датированы июнем 1814 г. - когда К.Ф. Рылеев исполнял роль офицера «для особых поручений» у своего родственника - коменданта Дрездена.

Публикуемые ниже рапорты известны исследователям: в 1959 г. в томе Литературного наследства, посвященном членам тайных обществ вообще и Рылееву в частности, о них было сказано следующее: «Содержание этих рапортов однотипно: Рылеев извещает начальство о своих переездах по населенным пунктам Саксонии, в районе города Торгау, информирует его о состоянии дорог, жалуется на неуважительное отношение к нему местных властей и т.д. Из этих рапортов видно, что 20 июня 1814 г. Рылеев посетил Делитч, 21 июня - Дюбек, с 21 по 25 июня был в Герцберге, 25 июня - в Дамме. До сих пор все эти факты из жизни Рылеева были неизвестны»1.

Факт посещения Рылеевым того или иного саксонского города, конечно, интересен и сам по себе. Однако безымянный автор этой заметки не понял, зачем Рылеев совершал «переезды по населенным пунктам» и посещал разные города «вокруг Торгау». И потому от его внимания — а следовательно, и от внимания последующих историков - укрылись факты ранней служебной деятельности Рылеева, а также весьма важное обстоятельство, проливающее свет на дальнейшую, «конспиративную» судьбу поэта - его
возможное знакомство с П.И. Пестелем летом 1814 г.

Публикуемые рапорты располагаются по хронологии их составления.

1

Рапорт прапорщика артиллерии К.Ф. Рылеева генерал-майору М.Н. Рылееву от 20 июня 1814 г.

Военному областному 3-го округа начальнику,

господину генерал-майору и кавалеру Рылееву

Артиллерии прапорщика Рылеева

Рапорт

Спешу донести вашему превосходительству, что я прибыл в г. Делитч, в коем узнал от коменданта, что он войсками, проходившими оный город и теперь в оном квартирующими, весьма доволен. Что же касается до дороги от Мерзебурга до Делитча, то могу уверить ваше превосходительство, что она еще способна хоть для проходу войск, но скоро, когда продолжатся дожди, сделается непроходимою. Сейчас отправляюсь я в Дюбен, где главная квартира, при которой, однако же, нет князя Горчакова2.

Артиллерии прапорщик Рылеев

20 июня 1814.

(АВПРИ МИД. Ф. 339. Оп. 926. Д. 87. Л. 3)

2

Рапорт прапорщика артиллерии К.Ф. Рылеева генерал-майору М.Н. Рылееву от 21 июня 1814 г.

Военному областному 3-й округи начальнику,

господину генерал-майору и кавалеру Рылееву

От артиллерии прапорщика Рылеева

Рапорт

Исполняя приказание вашего превосходительства, спешу донести, что я 20-го числа вечером прибыл в г. Дюбен, где и застал Главную квартиру, в коей находился сам граф Витгенштейн, князь же Горчаков поехал в Дессау. От Делитча до Дюбена дорога до самого почти города прекрасная; зато уже подъезжая к оному верст с пол3 едешь по брюхо лошадям в воде. Это самое есть причина долгой неприсылки эстафетов от здешнего коменданта, впрочем, для безопаснейшего прохода войск здесь все обстоит благополучно. Сегодняшнего числа здесь растах4.

Артиллерии прапорщик Рылеев

г. Дюбен

21 июня 1814

(АВПРИ МИД. Ф. 339. Оп. 926. Д. 87. Л. 12-12 об.)

3

Рапорт прапорщика артиллерии К.Ф. Рылеева генерал-майору М.Н. Рылееву от 21 июня 1814 г.

Военному областному 3-й округи начальнику

господину генерал-майору и кавалеру Рылееву

От артиллерии прапорщика Рылеева

Рапорт

Сего числа Главная квартира выступила в Торгау, где и будет дневать. В Дюбене же все благополучно, только первый проходивший отряд забрал много слишком подвод: однако все утихло, и я сказал коменданту, что есть ли случится подобное впредь, то просил бы об том командующего в городе войсками, когда же сие не поможет, то дал бы о том знать вашему превосходительству рапортом. Теперь я нахожусь в Герцберге, в коем комендант русский и бойкий; жителей обидеть не даст, почему я и не нахожу надобности самому оставаться здесь, а завтрашнего же числа отправляюсь в Дамм, куда будет вступать отряд генерал-майора Ешина5 и где пробуду до выступления последнего кавалерийского корпуса.

Артиллерии прапорщик Рылеев

Герцберг

21 июня 1814

№ 3-й

(АВПРИ МИД. Ф. 339. Оп. 926. Д. 87. Л. 4)

4

Рапорт прапорщика артиллерии К.Ф. Рылеева генерал-майору М.Н. Рылееву от 22 июня 1814 г.

Военному областному 3-й округи начальнику

господину генерал-майору и кавалеру Рылееву

От артиллерии прапорщика Рылеева

Рапорт!

Спешу донести вашему превосходительству, что после отъезда моего из Делитча этапный комиссар округа Саксонской службы поручик Фосс, вмешавшийся совсем не в свое дело, весьма нагрубил Свиты его императорского величества капитану Сур<мили>ну, который жаловался о том г-ну начальнику 1-го отдельного корпуса генералу от кавалерии графу Витгенштейну. Его сиятельство приказал дать знать о сем Вашему превосходительству, что я и исполняю.

Артиллерии прапорщик Рылеев

Герцберг

22 июня 1814

№ 4-й

(АВПРИ МИД. Ф. 339. Оп. 926. Д. 87. Л. 5)

5

Рапорт прапорщика артиллерии К.Ф. Рылеева генерал-майору М.Н. Рылееву от 23 июня 1814 г. и приложенная к нему копия объявления, подписанного К.Ф. Рылеевым

Военному областному 3-й округи начальнику,

господину генерал-майору и кавалеру Рылееву

От артиллерии прапорщика Рылеева

Рапорт!

Этапный комиссар города Герцберга ежедневные делает грубости как г-ну коменданту, так и проезжающим чиновникам. Сегодняшнего числа весьма нагрубил он генерал-майору Ешину, который рапортовал о том князю Репнину; о чем извещая ваше превосходительство, покорнейше прошу не оставить должной резолюцией, особенно же, когда я и сам был несколько раз свидетелем его чрезмерной грубости с комендантом.

Артиллерии прапорщик Рылеев

№ 5-й

г. Герцберг

23 июня 1814

Копия

Объявление

По приказанию его превосходительства военного и областного 3-й округи начальника господина генерал-майора и кавалера Рылеева, объявляю господам шефам и командирам полков и команде, расположенной в деревнях и в селениях, чтобы квитанции на требование фуража и продовольствия для людей, также на нужное им число форшпанов6, присылают7 в город Дамм коменданту оного г-ну поручику Лейтерлейну, ибо без его ассигнования никакого отпуску быть не может.

Прапорщик Рылеев

Дамм

25-го июня 1814

(АВПРИ МИД. Ф. 339. Оп. 926. Д. 87. Л. 6-7)

6

Рапорт прапорщика артиллерии К.Ф. Рылеева генерал-майору М.Н. Рылееву от 25 июня 1814 г.

Военному областному 3-й округи начальнику

господину генерал-майору и кавалеру Рылееву

От артиллерии прапорщика Рылеева

Рапорт!

Спешу донести вашему превосходительству, что в городе Герцберге по случаю беспрестанных жалоб от солдат открыто господином здешним комендантом и мною, что этапный комиссар Флякс отпускает проходящим войскам вино, смешанное с водою; почему комендант совокупно со мною и бургомистром сего города при упомянутом этапном комиссаре осматривали здешний городовой магазейн и нашли несколько бочек вина, в коем половинная часть воды; коего пробы, при сем к вашему превосходительству с посланным нарочно для сего от меня казаком, г-н комендант представить честь имеет. Найденные же бочки с таковым вином при бургомистре и этапном комиссаре комендантом запечатаны, а к магазейну приставлен караул, дабы без самого коменданта никакого отпуска не было.

Сверх сего честь имею донести вашему превосходительству, что этапный комиссар сего города вовсе никого не слушает и пред каждым бывает слишком дерзновен. Коменданта не почитает за начальника, ссылаясь на инструкцию от князя Репнина этапным комендантам, где сказано: «Особенная же должность этапного коменданта состоит в том, чтобы поддерживать силу этапного комиссара»8 - этими самыми словами доказывает он, что комендант не есть его начальник; почему когда комендант по открытии вышеупомянутого злоупотребления послал за ним, то получил ответ, чтобы он сам к нему пришел, что уже было не один раз. После чего комендант, имевший и так много дела, по случаю входа 1-го пехотного корпуса, просил меня сходить за ним, что я и исполнил, но скоро в том раскаялся, ибо принужден был слушать от Флякса грубости и насилу мог упросить его. Почему и прошу покорнейше вашего превосходительства должного мне удовлетворения, а для освидетельствования открытого этапного комиссара злоупотребления прислать чиновника или как вашему превосходительству заблагорассудится.

Артиллерии прапорщик Рылеев

Герцберг

25 июня 1814 года

(АВПРИ МИД. Ф. 339. Оп. 926. Д. 87. Л. 8-8 об.)9

7

Рапорт прапорщика артиллерии К.Ф. Рылеева генерал-майору М.Н. Рылееву, без даты

Военному областному 3-й округи начальнику,

г-ну генерал-майору и кавалеру Рылееву

От артиллерии прапорщика Рылеева

Рапорт!

При сем спешу препроводить к вашему превосходительству сей час полученные бумаги; также те, которые из числа пришедших при вас, но еще вами нечитанных.

Прапорщик Рылеев

(АВПРИ МИД. Ф. 339. Оп. 926. Д. 87. Л. 12)

Примечания

1 Рылеев К.Ф. Бумаги и документы // Литературное наследство. М., 1954. Т. 59. Кн. 1. С. 166.

2 Горчаков Андрей Иванович (1799-1850), князь - в 1814 г. генерал-лейтенант. До середины июня 1814 г. временно замещал лечившегося от раны П.Х. Витгенштейна в должности командира 1-го Отдельного корпуса.

3 Так в тексте.

4 Растах (воен.) - отдых, привал.

5 Ешин Василий Васильевич (1771-1825) - в 1814 г. генерал-майор, командир Татарского уланского полка.

6 Форшпан - повозка, подвода.

7 Так в тексте.

8 Подчеркнуто в тексте. В данном случае Рылеев цитирует инструкцию генерал-губернатора Саксонии Н.Г. Репнина «Наставление этапным комендантам». Полный текст ее см.: АВПРИ МИД. Ф. 339. Оп. 926. Д. 88. Л. 181–188.

9 Л.л. 9-10 этого дела содержат в себе беловой автограф оды Рылеева  «Князю Смоленскому». Впервые две строфы этой оды были опубликованы в 1941 г. В. Эйнгорном (Литературная газета. 1941. 20 апреля. № 16). Целиком ода эта была впервые опубликована: Рылеев К.Ф. Князю Смоленскому. Ода // Литературное наследство. С. 124-128. Принято считать, что ода эта была написана в апреле-мае 1814 г. (Рылеев К.Ф. Полн. собр. стихотворений. Л., 1971. С.274). Однако соседство ее с публикуемыми рапортами дает возможность предположить, что она была написана в июне 1814 г.

19

В. Нечаев

Батово, усадьба Рылеева

Километрах в тридцати от Ленинграда, в десяти километрах от ст. Сиверской, находится маленькая деревенька Батово, принадлежавшая декабристу К.Ф. Рылееву.

В литературе укрепилось и до самого последнего времени существовало мнение, что это имение было для Рылеева родовым и что он в нем родился 1.

«Родовым» оно названо было еще в примечаниях к сочинениям Рылеева, изданным его дочерью в 1872 г., и это, вероятно, и послужило основанием для дальнейших утверждений. Но это верно лишь в том формально-юридическом смысле, что Батово не было Рылеевым «благоприобретено», а досталось по наследству от матери. Но роду последней оно никогда не принадлежало, и сам Кондратий Федорович родиться в нем не мог.

Он родился в 1795 г., деревня же Батово вплоть до 1797 г. принадлежала к казенным землям, входя в состав дворцовой Рожественской волости 2.

1. Это утверждается и в старой монографии о Рылееве В.И. Маслова, «Литературная деятельность К.Ф. Рылеева», Киев, 1912, стр. 58, и в изданных Центр. Архивом материалах по истории декабристов, т. VIII, Алфавит декабристов, М., 1925, стр. 390.

2 Так оно значится по атласу С.-Петербургской губернии 1797 г., хранящемуся в б. Сенатском архиве.

В начале 1797 г. она попала в полосу массовой раздачи казенных земель, которая началась с воцарением Павла I. При этом судьба Батова была печальна: при раздаче - «пожаловании душ» - помещикам редко удавалось найти целые деревни, точно отвечающие по количеству населения пожалованным числам, т. е. круглым сотням, и, чтобы достигнуть такого округления, некоторые деревни приходилось насильственно дробить.

Так случилось и с Батовым: 12 душ из него были пожалованы 1 января 1797 г. подполковнику Петру Федоровичу Малютину, в дополнение к другим деревням Рожественской волости, а через две недели - 16 января - 21 душа из него была причислена к 179 душам дер. Межни 1 и пожалована «в награждение за усердную службу Воспитательного общества благородных девиц инспектрисе Дешан» 2.

Такая раздробленность была тяжела как для крестьян, так и для владельцев, и через три года, 16 января 1800 г., они, -  и «генерал-майор П.Ф. Малютин, в роде своем не последний», и «благородных девиц инспектриса Мария Осиповна Дешан», - продали свои части в Батове «отставного полковника Федора Андреева сына Рылеева жене Настасье Матвеевне», т. е. матери Кондратия Федоровича.

Проданы были все числившиеся по 5-й ревизии «крестьяне мужеска пола с женами и детьми, с братьями и племянниками, со внучаты и приимыши и новорожденными после той 5-й ревизии обоего пола детям и ж, с их крестьянскими животы и пожитки, со всяким скотом, с лошадьми и со птицы, с хоромным и погуменным строением, с пашенною и непашенною землею, с лесом, сенными покосы и со всеми принадлежащими на части тем крестьянам угодьи, чем те крестьяне владели и ныне владеют, не оставляя ей, Марье (sic) за собою во оной деревне крестьян ни единые души, а земли и всяких угодей ни единого четверика, но все без остатку».

В купчих крепостях обозначено, что Малютин получил за продажу 1 500 руб. серебром, а Дешан - 3 400 рублей 3.

Эти документальные данные проливают свет на некоторые неясные места в биографии родителей поэта-декабриста. Известно, что семейная жизнь их сложилась неудачно: сохранились признания Анастасии Матвеевны, что она «не была счастлива», что у мужа ее, несмотря на уверения: «вечно любить тебя стану», - «рано любовь отлетела» 4.

1. Километрах в восьми от Батова.

2. Сенатский архив, т. I, Именные указы имп. Павла I, стр. 61 и 77.

3. Купчие находятся в деле С.-Петербургской дворянской опеки (об опеке над имуществом и дочерью К.Ф. Рылеева), которое лежит в основе дальнейшего изложения. См. это дело, которое хранится в Ленинградском обл. архиве.

4. Письмо к сыну 9 октября 1817 г. («Русская Старина», 1875, т. XIV, стр. 73).

Федор Андреевич обладал тяжелым характером, имел побочных детей 1.

Жена ставила ему в укор, что он не заботился о детях, не оставил им «ни мальчика, ни девки, все продал, спустя руки». Можно утверждать, что супруги совсем разъехались, жили раздельно. Приобретение Батова дало Анастасии Матвеевне к тому возможность. Она поселилась вместе с сыном в Батове, а Федор Андреевич остался в Киеве, где имел небольшой домик, в котором и умер в 1814 г. Последнее время супруги даже не переписывались между собой 2.

В опубликованной переписке Рылеевых мелькало непонятное название: «Петродар», так адресовались письма к Анастасии Матвеевне, так помечала она и свои письма 3.

Очевидно, так названо было ею Батово 4.

И причины этого станут ясны, если мы сопоставим встречающиеся в ее письмах указания на какого-то «благодетеля и друга», «отца и благодетеля» Петра Федоровича, который «дал ей кусок хлеба», - с тем фактом, что Батово было приобретено ею от Петра Федоровича Малютина. Мы не знаем всех подробностей отношений П.Ф. Малютина к семье Рылеевых 5, но несомненно, что он явился этим «благодетелем» для Анастасии Матвеевны уже одним тем, что, получив Батово (может быть, безденежно, дарственно?), она смогла не зависеть от мужа и достигнуть известной самостоятельности 6.

Итак, с 1800 г. А.М. Рылеева с пятилетним сыном «Кондрашею» поселяется в Батове и живет в нем до своей смерти в 1824 г.

Сам Кондратий Федорович подолгу в Батове не живал ни в детстве, так как рано был отдан в кадетский корпус, ни потом, так как большая часть его зрелой жизни прошла вне Петербурга. Но от материнского гнезда у него, конечно, оставались детские воспоминания, и все переломные моменты его жизни так или иначе связывались с Батовым.

1. Анна Федоровна.

2. В 1813 г. Федор Андреевич в письме к сыну выражал «постоянную свою приверженность» к жене, объясняя, что «не писал ей для того, что и она к нему не пишет» («Русская Старина», там же, стр. 72).

3. См. Маслов, цит. соч., стр. 93.

4. В цит. письме 9 октября 1817 г. она писала: «Петродар немного доходу приносит...»

5. К.Ф. Рылеев также считал себя «облагодетельствованным Петром Федоровичем на всю жизнь» (Сочинения и переписка К.Ф. Рылеева, изд. дочери, СПб, 1872, стр. 268, письмо 17 октября 1817 г.).

6. Малютин, видимо, был из любимцев Павла I: подполковник при его воцарении, он в 1798 г. пожалован в генерал-майоры, а в 1800 г. уже в генерал-лейтенанты; кроме 500 душ в Софийском уезде, ему было пожаловано еще командарство в Гдовском уезде. Впоследствии он отличился в походах 1806 и 1808 гг. Умер в 1820 г. У него осталось пять человек детей, прижитых до брака, и К.Ф. Рылеев был опекуном их.


В начале 1801 г. Рылеев покидает Батово, чтобы поступить в корпус; но в 1814 г. он уже произведен в офицеры и приезжает проститься с матерью перед отправлением в заграничный поход.

Два года походов, в промежутке - стоянка в Литве, а после - переход с батареей на юг, в Воронежскую губернию, отрывают Рылеева от севера; там - роман с Наталией Михайловною Тевяшевою, становящейся вскоре его невестою; перед свадьбою он привозит ее в Батово познакомиться с матерью и, наконец, выйдя в отставку и женившись, к концу 1820 г. Рылеев оставляет полюбившийся ему юг и поселяется с молодой женою в Батове 1.

Рылеева не тянуло в Петербург, он страшился переезда в «шумную Пальмиру Севера». «Холод обдает меня, - писал он из Воронежа в 1820 г., - когда вспомню, что кроме множества разных забот, меня ожидают в Петербурге мучительные крючкотворства неугомонного и ненасытного рода приказных» 2.

Очевидно, он имел в виду хлопоты по принятому на себя опекунству над малолетними детьми умершего «отца и благодетеля» П.Ф. Малютина, а также все хозяйственные дела по имению матери, которые, как увидим ниже, были далеко не блестящи. Но Рылеев вообще не любил Петербурга и неоднократно жаловался, что «непреодолимые обстоятельства приковывали» его к нему. «Слабость здоровья, расположение душевных желаний, поэзия и чувства» влекли его на Украину 3.

«Петербург тошен для меня, он студит вдохновение, душа рвется в степи, там ей просторнее, там только могу я сделать что-либо достойное века нашего» 4.

1. Маслов, цит. соч., стр. 71.

2. Там же, стр. 152.

3. Письмо К.Ф. Рылеева от 27 января 1825 г. Как это, так и другие письма цитируются по названному изданию 1872 г. Сочинений и переписки К.Ф. Рылеева.

4. Письмо к Пушкину 12 мая 1825 г.

Но нам хорошо известно, что в этом он был неправ. Настроение его понятно: воспоминание об южных степях слилось у него с беспечной жизнью юности и светлой молодой любовью, поэтому мотивы южной природы так звучат в его лирике. Но, как ни просвещенна была интеллигенция Острогожска, этих «воронежских Афин» 1, которым придается известное значение в развитии поэтического дарования Рылеева, - все же мы знаем, что вдохновение его на Севере не «застыло», наоборот, только здесь его дарование вполне созрело. Рылеев скоро сам понял, что дает ему Север; мысль -

Чтоб я младые годы
Ленивым сном убил,
Чтоб я не поспешил
Под знамена свободы,

он решительно отвергает.

«Кумир души младой» - слава:
Она меня, трубою
Будя в немой глуши.
Вслед манит за собою
На берега Невы 2.

Как ни краток был петербургский период жизни Рылеева, но за эти немногие пять лет им создано все наиболее значительное в его литературном творчестве, обогатившемся новым содержанием, проникнутым гражданскими мотивами. За эти годы им написаны все «Думы» и поэмы, т. е. все, что создало ему имя в русской литературе 3.

Здесь, в Петербурге, войдя в общение с цветом тогдашней интеллигенции, став членом литературных обществ 4, он, сейчас же по переезде, строит издательские планы; правда, «Невский Зритель», ежемесячный журнал, не удается 5, зато блестящий успех имеет альманах «Полярная Звезда».

1. Отзыв А.В. Никитенко.

2. «Послание к Козлову», 1812 г.

3. Маслов, цит. соч., стр. 73.

4. С.-Петербургское вольное общество любителей российской словесности и Общество любителей словесности, наук и художеств.

5. Рылеев в нем только сотрудничал в 1820-1821 гг.

Наконец, здесь же протекает и вся общественно-политическая деятельность Рылеева как в легальных, так и в нелегальных формах. Не успел он приехать в Батово, как 24 января 1821 г. соседи-помещики, «достопочтеннейшее дворянство Софийского уезда почтило его избранием» в заседатели С.-Петербургской уголовной палаты. Ему предлагали и даже настаивали на занятии должности уездного исправника, но он «наотрез отказался от этой подлой должности», которой другие так «держались и тщеславились» 1.

Но службу по выборам вообще Рылеев, по его признанию, «почитал самою лестною, самою приятною для каждого гражданина», и мы знаем, что он ревностно отправлял должность судьи:

Сидя, как труженик, в Палате,
Чтоб свой исполнить долг святой,
Забыв и негу, и покой 2 ...

он вправе был сказать про себя, обращаясь к выбравшему его дворянству, что «стремился оправдать лестную для каждого гражданина доверенность на деле и мог успеть в том».

От выборов на новое трехлетие в 1824 г. Рылеев отказался, поступив на службу в Российско-американскую компанию, а общественное его служение приняло уже иные формы: увлечение масонством 1820-1821 гг. сменилось революционной конспирацией, ложа «Пламенеющей звезды» - Северным обществом, и близился уже 1825 год...

Первоначально, по переезде с юга, Рылеевы прожили, видимо, почти год в Батове, потому что только от 15 октября 1821 г. имеется письмо Кондратия Федоровича, извещающее матушку о найме в Петербурге квартиры, вероятно, впервые, так как, вызывая из деревни жену, он просил прислать «на первый случай посуды какой-нибудь, хлеба и что сами придумаете нужным для дома, дабы не за все платить деньги» 3.

И с тех пор Петербург прочно привязал его к себе служебными, литературными и общественными, а потом и конспиративно-политическими делами, а Батово было для него лишь объектом некоторых забот, преимущественно финансового характера 4, и, главным образом, местом отдыха, и то не всегда, так как летом тянуло на любимый юг, в имение родных жены, в Подгорное 5.

В Батове, по красивым берегам Оредежа, под липами и тополями парка, и посейчас сохранившимися, бродил нередко поэт, обдумывая свои произведения.

1. Маслов, цит. соч., прилож., стр. 93.

2. «К А.А. Бестужеву», 1822 г.

3. Маслов, цит. соч., прилож., стр. 93-94.

4. Оно было»заложено.

5. В 1821 г. он проводит лето там (см. стих. «Пустыня»), в 1822 г. едет в Харьков, Киев; в 1824 г. также был летом у Тевяшевых, так как осенью вспоминал «целительный подгоренский воздух».

И местная природа и старина отразились в творчестве Рылеева, он нашел тут и материал для своих «Дум», и краски для придания им романтического колорита. Соседнее село Рожествено принадлежало когда-то царевичу Алексею Петровичу, казненному отцом. Может быть, слышал там Рылеев какие-нибудь предания о выступлении сына против отца, воодушевившие его написать «Думу»: «Царевич Алексей в Рожествене».

Страшно воет лес дремучий,
Ветр в ущелиях свистит,
И украдкой из-за тучи
Месяц в Оредеж глядит.
Там разбросаны жилища
Угнетенной нищеты,
Здесь стоят средь красоты
Деревенского кладбища
Деревянные кресты.
Между гор, как под навесом,
Волны светлые бегут
И вослед себе ведут
Берега поросши лесом.

Это - несколько подчеркнутая, романтически освещенная, но в основе правдивая картина с детства знакомых поэту живописных батовских мест, с крутобережным Оредежем, с высокой, поросшей лесом горою рожественского старого кладбища, среди красивой излучины реки. Мрачные краски картины, видимо, навеяны днями осенней непогоды, когда поэту нередко приходилось бывать в Батове.

Взвыл страшнее лес дремучий,
Месяц спрятался за тучи,
Ветр сильней забушевал,
И за ближнею могилой
И ужасно, и уныло
Вран зловещий прокричал.

В Батове еще с детства многое было мило. Но словно «вран зловещий», все накликает потери и печаль.

У Анастасии Матвеевны - любимый конь Рыжко, общий любимец; в 1822 г. он пал. Кондратий Федорович пишет ему полушутливую эпитафию («Надгробная Рыжку»), но он искренно огорчен; когда жена застает его за этими «стихами ему на смерть», его глаза заплаканы 1.

А там идет и настоящее горе: в 1824 г. умирает у Рылеевых сын Александр, а 2 июня того же года и мать, Анастасия Матвеевна, и Рылеев провожает ее прах на то же «деревенское кладбище» «средь красоты»... Там и поныне высится единственный среди деревянных крестов мраморный памятник - отрезок колонны, пересеченный призмою, - с краткою надписью:

Мир праху твоему,
Женщина добродетельная 2.

Что же представляло собою это Батово, так тесно связанное с жизненным путем Рылеева?

Имение было очень невелико и малодоходно. «Петродар не много доходу приносит, только что и можно продать один овес, и то не больше как 50 четвертей», - писала А.М. Рылеева сыну еще в 1817 г. 3

«Тебе, мой друг, известно, - деревня не так велика, ревизских душ 42, а работников - 17, то и сам посуди, сколько они могут наработать. Земля у нас не такая, как там, где ты теперь 4, долгу на мне много, деревня в закладе, тебе известно, что я насилу могу проценты платить, и то с помощью друга моего, Петра Федоровича».

Этими доводами мать пыталась склонить сына остаться на военной службе, так как при таком состоянии имения недоумевала, «что он будет делать в деревне», но Рылеев думал как раз обратное: решив уйти со службы, он считал, что именно «расстроенное имение, год от году все уменьшающееся, есть самый справедливый предлог, на основании коего он мог оправдаться в самом решении в глазах родственников и всех благоразумных людей» 5.

26 декабря 1818 г. Рылеев вышел в отставку; его женитьба, смерть «друга и благодетеля» Малютина, естественно, не улучшили положения, и к моменту насильственной смерти Рылеева оно оказалось весьма тяжелым. Но сначала посмотрим, каким было в то время Батово.

1. Маслов, цит. соч., стр. 331.

2. На других сторонах: «Анастасия Матвеевна Рылеева», «родилась декабря 11 дня 1758, скончалась июня 2 дня 1824 года».

3. Письмо 19 октября («Русская Старина». 1875, т. XIV, стр. 73).

4. Рылеев был в Воронежской губернии.

5. Письмо к матери, Маслов, цит. соч., стр. 70.

Из составленной после кончины Рылеева, при взятии имения в опеку, подробной описи 1 видно, что в 1826 г. земли в имении было более 900 десятин, но из них пашни только 132 дес.2, чистого пашенного перелогу - 127 дес., покосу - 69 дес. Большая часть площади - 550 дес. - была под лесом и мелкой порослью, причем часть леса была по водяному болоту (124 дес.) и часть по моховому (122 дес.). По тогдашним временам это считалось «мертвым капиталом», так как река была несудоходна, а «гужом доставлять лес нет выгод» 3.

Кроме такой сравнительно небольшой запашки, покосов и строевого и дровяного лесу, никаких «особенных угодий не имелось, опричь нескольких небольших ключевых водопадов». И хотя опись отмечала, что имение «состоит на выгодном местоположении, по случаю протекающей мимо реки Оредежи», но эта выгодность сказывалась лишь в том, что «крестьяне дер. Батово из этой реки пользовались собственно для себя рыбною ловлею в небольшом количестве».

В Батове было всего 13 дворов, и крестьян, вместе с дворовыми людьми, было в действительности 33 человека мужчин, 22 женщины и 37 малолетних (до 17-летнего возраста). Из них при дворе находилось две семьи (3 мужчин, 2 женщины с 4 малолетними), «в отлучке от селения по паспорту» - 2 женщины с 2 детьми, остальные 30 мужчин и 18 женщин являлись рабочею силою для сельских работ. Все они «никакими рукомеслами не занимались кроме хлебопашества» и были «на барской работе».

Опись отмечала, что «имение ныне никакого доходу не приносит, ибо крестьяне занимаются барскими работами, но приносить может в год до 2000 рублей». Очевидно, при этом имелся в виду денежный доход в виде оброка. Но и доходность самой барщинной работы была невелика.

Опись была составлена 24 сентября после уборки урожая, и потому она может довольно точно показать производительность имения и весь его хозяйственный актив как у самого помещика, так и у крестьян.

1. Находится в деле С.-Петербургской дворянской опеки (об опеке над имением и дочерью К.Ф. Рылеева).

2. Сажени отброшены.

3. Письмо Н.М. Рылеевой от 8 октября 1826 г. о «Сочинениях и переписке Рылеева», стр. 316.

В посеве было ржи 12 кулей и 3 четв., и в господском амбаре и риге оставалось: ржи старой молоченной - 9 кулей, ржи новой молоченной - 7 кулей с 1 четв., ржи немолоченной в снопах - до 480 суслонов, которые должны были дать до 7 кулей ржи, ржи казенной - З/2 куля; ячменю - 2/2 куля и в скирдах более 300 суслонов, овса - в скирдах - до 780 суслонов, сена - до 1000 п., соломы - до 70 пуд., льну - 40 суслонов, т. е. в обделке до 2 пудов.

Скот, «принадлежавший собственно помещику», составляли: 19 коров, 28 овец, 1 коза, 6 гусей, 16 кур, 24 индейки. Бедный Рыжко уже не существовал, а две другие лошади были проданы за время ареста Рылеева 1, и потому господские конюшни были пусты, и в каретном сарае сиротливо стояли «дрошки старые» и «двое худых саней».

Эти данные вполне подтверждают заявление А.М. Рылеевой о бездоходности имения. Ржи, за обсеменением полей, оставалось всего около 120 пудов нового урожая и около 70 пудов старого, всего - менее 200 пудов, чего еле хватило бы на прокормление дворни, не считая господ.

Точно так же 1000 пудов сена не хватало на 19 коров 2. Единственно, действительно, что могло считаться в излишке, это - овес; если бы даже в имении были одна-две лошади, то все же около 300 пудов его могло пойти на продажу. Но по тогдашним ценам - 30 коп. за пуд 3 -  это могло принести всего 90 рублей доходу.

Соответственно с этим хозяйственные ресурсы батовских крестьян представлялись в таком виде:

Во всей деревне у крестьян во всех 13 дворах было: 26 четвертей ржи немолотой и 3 куля молоченной, т. е. около 180 пудов, 9 четвертей ячменя, т. е. 72 пуда, около 26 четвертей овса, т. е. 208 пудов, 1375 пудов сена, 1370 пудов соломы.

1. Письмо Н.М. Рылеевой от 8 мая 1826 г.

2. 52 пуда на корову, т. е. менее 1/3 нормально требуемого количества.

3. Письмо Н.М. Рылеевой от 8 мая 1826 г.

Цифры совершенно ничтожные, имея в виду наличие в деревне 72 едоков (немногим больше двух пудов ржи на едока!), и к тому же неравномерно распределенные. Только один двор в деревне, неразделенный и многосемейный - Анфима Антонова, - выделялся сколько-нибудь приличными запасами: 8 четвертей ржи, 4 четверти ячменя, 20 четвертей овса, 400 пудов сена и 500 соломы (но, конечно, и этого было мало на 10 человек едоков), 7 коров и 4 лошади, - а у большинства было по одной-две четверти ржи, меньше четверти ячменя (в пяти дворах его вовсе не было), не более 50 пудов сена и соломы, а овес был только в пяти дворах. Запасы фуража, разумеется, совершенно недостаточные, как ни мало было количество скота.

На всю деревню его было: лошадей - 13, коров - 24 и 3 телки, кур - 47, т. е. на один двор приходилось в среднем по одной лошади, две коровы или телки и по пяти кур. Но в действительности четыре двора не имели вовсе лошадей, и если у Анфима Антонова было 4 лошади и 7 коров, то в большинстве дворов было лишь по одной - по две и по две-три курицы.

Если добавить к этому, что в деревне на 4 «белые» избы было 14 «черных», и из них 11 «ветхих», то увидим, что батовские крестьяне жили далеко не богато.

Там разбросаны жилища
Угнетенной нищеты.

Это не риторика, а писано с натуры 1.

Но и помещичье житье в Батове было весьма скромно. Господский дом был деревянный, одноэтажный, «длиной по 7 сажени и 2 аршина, а шириною по 4 сажени, обшит досками и выкрашен масляною краскою, темною, а крыша таковою же красною». Построенный, видимо, по-деревенски, он разделялся сенями на две половины, в одной было четыре комнаты с одной изразчатой печью, в другой - две комнаты, также с печью. Стены были обшиты досками, «пол и потолок простые».

1. Можно предположить, что кое-что из имущества было ликвидировано до опеки, кое-что - особенно в крестьянском хозяйстве - могло ускользнуть от нее или быть скрытым, но, в сущности говоря, особых оснований для умышленного преуменьшения ценности имения не было, так как H.М. Рылеева после казни мужа не собиралась в нем хозяйничать, а речь шла (как увидим дальше) о немедленной его продаже, так что владелица была заинтересована скорее в обратном - в поднятии стоимости имения. И потому, допуская возможность некоторых поправок, мы все же можем считать приведенные цифры близкими к действительности.

Обстановка была не обильна. В зале стоял диван «красного дерева», обложенный бронзою, обитый красным сафьяном, с 5 подушками, семь таких же кресел «старых» и два стула «такого же разбора». Вероятно, перед диваном стоял «стол красного дерева, подержанный, небольшой», и где-нибудь тут же «стол ломберный, с наклейкой красного дерева», но и он уже стар и испорчен, так же как «дубовый штучный стол».

По стенам висело три «небольших зеркала, старых, в позолоченных рамах», и в таких же рамах - «картины гравированные и печатные», их было много - двадцать одна штука, «разной величины», но и это все старое: «некоторые без стекол, и другие биты». Со стен глядело еще пять старых портретов и семь картин, «шитых разными шелками», - работы, должно быть, самой Наталии Михайловны: ей Рылеев еще в 1823 г. высылал в Подгорное «книжку с узорами и бисеры разных цветов для вышивания по канве» 1.

Где-то приютились еще два «худых треугольника с наклейкою красного дерева и вензловыми изображениями», а на пяти окошках висели «ситцевые цветные занавески с гарусными кистями и бахромою». Если прибавить три ветхие кровати простого дерева и два маленьких простых же стола, то вот и вся обстановка первой половины дома.

Во второй половине, с голубыми кисейными занавесками на окнах, - часть того же «гарнитура»: пять кресел, таких же, как в зале, пополняют дюжину и перенесены сюда потому, что «изорваны и изломаны», таких же два стула, два стола, один небольшой, красного дерева, другой - простой, круглый, «небольшое бюро с наклейкой красного дерева о 12 маленьких ящиках», «канапе простого дерева, выкрашенное белою краскою, с худым сафьяновым волосяным тюфяком», три шкафа, комод простого дерева, зеркала в позолоченных рамах, одно «разбитое», другое - «попорченное», - вот и все.

Немного, небогато, и везде один припев: «ветхо», «подержано», «худо»...

Маленькая комнатка на чердаке, с ходом из сеней, «простая безо всяких украшений», с несколькими совсем поломанными вещами, завершала господский дом.

1. Письмо от 7 апреля 1818 г. Сочинения, стр. 272.

«Службы» состояли из кухни в новом флигеле, вместе со столярной мастерской, людской, «со сделанной наверху галлереей для сушки белья», крестьянской избы, конюшни и каретного сарая и двухэтажного флигеля, где помещались амбар, кладовая и чуланы. Какие там имелись хозяйственные запасы, мы уже видели, а из вещей в кладовой не было ничего примечательного и ценного, и только об одном можно пожалеть, что не сохранились до нашего времени три ветхих сундука и мешок «с разными письмами и бумагами».

Опись 1826 г. так резюмировала общее положение имения: «Все вообще строение, как господское, равно большая часть крестьянского, состоит в самом ветхом положении, пришедшее от времени, по случаю давней постройки, а крестьяне находятся в самом бедном положении». Потому «все вышеизложенное описаное имение, крестьяне, дворовые люди с их имуществом и скотом, по случаю ветхости строений и бедному положению крестьян», оценено было в 22 000 рублей ассигнациями.

Такая оценка была ниже действительной стоимости имения, но в общем характеристика его, надо думать, дана была верно.

После кончины, летом 1824 г., Анастасии Матвеевны Рылеевой, Кондратий Федорович, видимо, довольно близко вошел во все подробности хозяйства (что видно по его письмам к жене из крепости, полным всякого рода деловых указаний и советов), но недолго ему пришлось хозяйничать в Батове: еще весною 1825 г. он собирался заняться поправкой дома и флигеля к приезду туда жены на лето, а через полгода он уже «не мог, по обстоятельствам, заниматься управлением сего имения».

Это было равносильно полной ликвидации, так как имение, «будучи не оброчным, а на господской запашке, требовало личного присмотра и хозяйственных распоряжений, без коих не могло приносить надлежащего дохода»; так, за 1825 г. оно «не доставило и столько, чтобы можно было заплатить в Опекунский совет следуемые за год 672 руб.» по займу в 8 400 руб. ассигн., заключенному в 1824 г.

Долгов было и других немало, к тому же приходилось предвидеть, что жене, Наталье Михайловне, «как по состоянию ее, так и по отдаленности родных ее, невозможно будет оставаться в С.-Петербурге», - и потому Рылеев еще с марта 1826 г., находясь в крепости, настойчиво, «непременно советовал ей продать сие имение для уплаты имеющихся долгов», на что и выдал ей доверенность 1.

1. Эта, как и последующие цитаты, - из прошений H.М. Рылеевой в опеку.

Но покупщика найти было нелегко. Переписка Рылеевых за 1826 г. рисует долгие хлопоты Натальи Михайловны по этому делу. В имении «ценились одни души и доходы», - последних вовсе не было, а душ ревизских было только 48. Некоторые покупщики находили к тому же, что «мужики очень бедны и избалованы», и потому никто не давал тех 60.000 руб., какие назначал сперва Рылеев, ценивший в Батове «удобность и близость от столицы». Пришлось значительно сбавить цену и согласиться на предложение одной из соседних помещиц, действительной статской советницы Марии Федоровны Донауровой, наиболее заинтересованной в покупке, так как Батово находилось «в середине ее имений». Рылеева запродала ей Батово летом 1826 г. за 43.000 руб. ассигн., с переводом на нее 8400 руб. долга Опекунскому совету. Полученными в задаток 5000 руб. удалось погасить кое-какие долги.

После казни Рылеева Наталья Михайловна обратилась через кн. А.Н. Голицына к Николаю I с прошением о разрешении ей завершить окончательно сделку продажи; было повелено передать прошение министру юстиции «с тем, чтобы он нашел средство для удовлетворения просьбы, что сие угодно будет его величеству» 1, и кн. Лобанов-Ростовский разъяснил Рылеевой, что продажа может быть сделана в законном порядке путем назначения опеки над ее шестилетней дочерью Анастасией и оставшимся имением, что соблюдение этого порядка потребует лишь «некоторого по необходимости промедления, которое не произведет существенной разницы для покупщицы г-жи Донауровой», и, с своей стороны, министр предписал местному прокурору, чтобы просьба о назначении опеки была удовлетворена «на законном основании немедленно и чтобы вообще дело сие по опеке не подвергалось ни малейшей остановке».

И действительно, дело разрешилось весьма быстро: 7 сентября 1826 г. Рылеева подала прошение в Дворянскую опеку, а 9 сентября Опека уже получила согласие Палаты и постановила «Анастасию Рылееву с ее имением в зависимость сей опеки принять». Наталия Михайловна была назначена опекуншей, вместе со статским советником Федором Петровичем Миллером, бывшим сослуживцем Рылеева. Был произведен учет всего имущества и долгов, составлена опись Батова, пошла по инстанциям просьба Рылеевой о продаже имения, и 1 декабря состоялся указ Сената о разрешении этой продажи.

1. См. Архив собств. е. и. в. канцелярии №№ 4580-4583.

Хотя имение было уже запродано, но Дворянская опека, чтобы «соблюсти пользу малолетней», сделала публикацию, не даст ли кто более условленных с Донауровой 43.000 руб., и назначила торги на имение с этой цены. Рылеева указывала, что она в течение семи месяцев старалась найти более выгодного покупщика, но никто не давал даже той цены, которую согласилась дать Донаурова, «не по иной причине, как что дер. Батово находится в смежности с деревнями ее высокопревосходительства».

Однако на торги 3 января 1827 г. явилось двое соискателей, и один из них, коллежский асессор Василий Семенович Тимофеев-Тимофеевич, надбавил цену до 44.000 рублей. Ввиду незначительной разницы с ценою Донауровой опека назначила переторжку, и на торгах 10 января сама Донаурова, через своего поверенного, дала 50.500 р., подпоручик Яков Михайлович Евреинов - 52.100, а тот же Тимофеев-Тимофеевич - 52.500 р. По этой последней цене Батово за ним и было утверждено. Разница против запродажной Донауровой была, впрочем, не так велика, всего около 1000 руб., так как та принимала долг Опекунскому совету в 8400 руб. на себя, а тут его пришлось уплатить из вырученной суммы.

Эта продажа более или менее устроила вдову Рылеева. Удалось уплатить все долги. Их было немало. В последние годы жизни Рылеева финансовые обстоятельства его все более и более осложнялись: в 1824 г. он взял под залог Батова 8400 руб. «для уплаты долгов покойной матушки», в конце 1825 г. в Российско-американской компании - 3000 руб. и у ее директора Булгакова - 3500 руб. да кроме того разным лицам было долгов более 5000 руб.

Из длинного ряда счетов видно, что Рылеевы жили почти целиком в долг. Тут и 571 руб. портному (с поручительством в 1295 руб. за сюртук, сшитый поручику Каховскому), и 545 руб. за съестные припасы, и 546 руб. в фруктовую лавку, и «в аптеку за лекарство» 160 руб., и 233 руб. «девице фон-Бирберг за учение дочери», и пр.

Видимо, забирали по книжке и расплачивались в конце года, а так как в декабре 1825 г. Рылеев был арестован и заключен в крепость, то и накопилось так много долгов. Некоторые из них идут еще от 1822, 1824 гг. А мать Рылеева, Анастасия Матвеевна, задолжала в лавку 252 руб. еще с 1813 и следующих годов 1.

1. Она расплачивалась по частям - овсом, мякиной, соломой.

Был еще долг Рылеева - 675 руб. Петергофской казенной бумажной фабрике за бумагу для напечатания «Полярной Звезды»; «поелику книга «Полярная Звезда» печатанием остановлена, а бумаги на отпечатание 500 листов употреблено на 295 р.», то Рылеева согласилась уплатить только эту часть, с тем чтобы оставшуюся бумагу фабрика взяла обратно.

Но, по предписанию из императорского Кабинета, долг этот был целиком сложен и оставлен без взыскания.

Запутаны были дела Рылеева также по опеке над малолетними Малютиными. По ней начались процессы, еще по обязательствам покойного Малютина, и, впредь до окончания расчетов по этой опеке, пришлось отложить 9000 руб.; впоследствии в большей части этой суммы Рылеева отчиталась, но 2489 руб. пришлось передать опеке Малютиных.

Так или иначе, все долги были удовлетворены. С Американской компанией рассчитались бывшими у Рылеева акциями. Директора согласились на предсмертную просьбу Рылеева не отягощать положение его семьи взысканием этого долга и приняли акций на 5000 руб. в полную уплату долга 6500 руб., «так как цена акциям подвержена переменам от обстоятельств, имеющих влияние на дела Компании», а тогда «не было причин сомневаться в благоуспешности ее оборотов».

Все остальные долги были оплачены из суммы, вырученной от продажи Батова. За всеми этими уплатами и за вычетом 1/7 части на долю матери, на имя малолетней Анастасии Рылеевой был положен капитал более 30000 руб. 1.

Опека отдавала этот капитал под закладные, и процентов с него хватало на содержание малолетней, на наем гувернантки, учителей рисования и музыки, на «молоко, сахар и булки» и «приватные уроки музыки», когда она поступила в Патриотический институт, на дорожные расходы, когда ее, по болезни, возили в Воронежскую губ., и пр. 2.

К 1838 г., когда дочери Рылеева минуло 17 лет и она «вышла из зависимости опеки», ее капитал исчислялся в 36000 рублей.

1. В активе опеки было еще имущество отца, Федора Андреевича Рылеева, в Киеве, но оно состояло из небольшого совсем старого, развалившегося дома, который оценен был в «100 рублей ассигнациями с местоположением» и с которым до 1839 г. все не могли разделаться, и из исковых дел, которые очень мало увеличили капитал малолетней - всего на 300 руб. в 1828 г. Кстати отметим, что это киевское имущество К.Ф. Рылеев письменно изъявил желание оставить Анне Федоровне, побочной своей сестре; в июне 1826 г. оно было передано ей Наталией Михайловной, но почему-то ее права как-то забылись, и имущество поступило в общую массу имущества Анастасии Рылеевой.

2. Всего тратилось от 1000 до 2000 руб. в год. В 1835 г. Анастасия Кондратьевна была совсем уволена из института «по причине слабосте ее здоровья».

Вскоре она вышла замуж за поручика Пущина. Наталья Михайловна Рылеева тоже перестала носить эту фамилию, став еще в 1833 г. порутчицею Куколевскою, и мы можем не следить больше за их судьбою, вернувшись к нашей основной теме - к Батову.

Долго ли оно принадлежало Тимофееву-Тимофеевичу - неизвестно; в 1848 г. от наследников статского советника Зверева его купила вдова, коллежская советница Евдокия Петровна Галченкова 1.

Эти имена мало что говорят. Позднее оно перешло к более известной фамилии, к министру юстиции Александра III Д.Н. Набокову и его наследникам. В дальнейшем оно было ими продано какой-то лесной компании и стало разбиваться на участки под дачи, а самый дом был уступлен земству, устроившему в нем «Народный дом». Местные жители говорят, что набоковский дом в своей основе был тот же, что при Рылееве, только расширился пристройками.

Но в этом можно усомниться, сравнивая сохранившиеся последние фотографии бывшего набоковского дома, все же довольно большого, в два этажа, с приведенными выше данными о совсем скромных размерах рылеевского домика. Но сейчас нет и дома, в котором жили Набоковы: лет двадцать пять назад он сгорел до основания, а потом разобрали и его фундамент 2.

Осталось несколько старых тополей в батовском парке; стоит посредине деревенского кладбища памятник «женщине добродетельной»; екатерининская церковь села Рожествена внутри осталась почти такой же, какою ее видел Рылеев.

Вероятно, так же величаво на горе стоял при нем и большой дом в Рожествене, дворцовый по своим размерам и колоннадам. Но в самом Батове нет уже никаких материальных памятников о тех, кто в нем жил больше ста лет тому назад. Только по-прежнему неизменно в веселом Оредеже:

Между гор, как под навесом,
Волны светлые бегут
И во след себе ведут
Берега поросши лесом...


1. Ведомость о переменах в поземельном владении и во владельцах по СПб. губ. № 2, л. 474 (в б. Сенатском архиве) и «Историко-статистические сведения о СПб епархии», вып. VIII. Галченкова была дочерью крупного петербургского откупщика.

2. По следам видно, что длина его была около 15 саженей, т. е. вдвое больше, чем дом Рылеева.

Приложение

I

Письмо К. Ф. Рылеева к предводителю дворянства Софийского уезда С.-Петербургской губернии от 15 марта 1824 г.

«Осужденный болезнью оставаться дома еще не одну, может быть, неделю, прошу г.г. дворян об исключении меня из списка избираемых. Почитая службу - по выборам самою лестною, самою приятною для каждого гражданина, я с величайшим бы удовольствием и признательностью остался бы и на следующее трехлетие, когда бы почтеннейшее дворянство почтило меня снова своим избранием, но, осужденный болезнью и обстоятельствами семейными оставить столицу, и не надеясь скоро возвратиться, я должен искать решительно от выборов увольнения, по сему прошу вас быть милостивым за меня ходатаем и изъявить мою душевную, глубочайшую признательность достопочтеннейшему дворянству Софийского уезда за сделанную мне честь избранием в прошлом выборе своим членом в Палате уголовного суда. Смею сказать, что я стремился оправдать ево лестную для каждого гражданина доверенность на деле и мог успеть в том, имея в достойном председателе Палаты и прекрасный пример и прекрасного начальника».

II

Доверенность К.Ф. Рылеева, выданная жене его H.М. Рылеевой 12 апреля 1826 г.

«Любезный друг мой, Наталья Михайловна!

Полагая необходимым привести в устройство дела свои, сам не в состоянии будучи заняться тем, прошу тебя, как имение мое, состоящее С.-Петербургской губернии Царскосельского уезда в деревне Батово, в коей по последней ревизии числится 48 душ мужского пола, так равно и дом, находящийся в Киеве, и десять акций Российско-Американской компании, мне принадлежащих, принять в полное свое распоряжение, с правом упомянутое имущество мое все или какую-либо часть из оного, в случае надобности, по твоему усмотрению продать, равномерно прошу тебя принять на себя ходатайство по производящемуся в Киевском Главном суде делу покойного родителя моего подполковника Федора Андреевича Рылеева с кн. Александром Сергеевичем Голицыным и по всем, здесь упомянутым делам или по каким-либо другим делам, могущим встретиться, подавать от имени моего прошения и за меня расписываться, в чем я тебе совершенно верю, и что ты по сему ни учинишь, или по твоему распоряжению тот, кого ты уполномочишь, я спорить и прекословить не буду.

Моля Бога, да поможет он тебе устроить все благополучно, остаюсь с истинною любовию к тебе и дружеством муж твой отставной подпоручик Кондратий Федоров сын Рылеев.

Что сия доверенность дана по собственной воле отставным подпоручиком Кондратием Федоровым сыном Рылеевым жене его Натальи Михайловне Рылеевой и в удостоверении подписано собственною рукою его, в том свидетельствую. Подписал военный министр, генерал от инфантерии и кавалер А. Татищев.

В том же свидетельствую и подписуюсь генерал от инфантерии князь Дмитрий князь Иванович сын Лобанов-Ростовский.

СПб., апрель 12 день 1826 г.

Доверенность сия принадлежит жене моей Натальи Михайловне Рылеевой, урожденной Тевяшевой».

20

Имущественные дела Рылеева во время его пребывания в Петропавловской крепости

Сообщение А.Г. Цейтлина

В течение всех семи месяцев пребывания в Петропавловской крепости Рылеев должен был заниматься налаживанием своих запутанных материальных дел. О них можно составить представление, ознакомившись хотя бы с теми записями, которые Рылеев сделал на чистых страницах письма к нему H.М. Рылеевой от 26 декабря 1825 г.:

«Катер<ине> Ива<новне> Малютиной - 2000. Булдакову - 3500. Компании - 3000. За деревню в ломбарде - 8000 <...> За серебро - 2200. Разным лицам - 1000. (Всего) 19 700.  - На Пущине около 1500 р. Он оставил об том письмо отцу своему, сенатору. - У Петра Александровича) Муханова надо будет спросить: кому он поручил дом в Киеве; за ним, по моему счету, еще 2000 р.; 5 тыс<яч> он переслал ко мне в разное время чрез Пущина. - За Оржицким 200 р. - За Миллером 100 р. - В Военной типографии до 200 экз. „Полярной звезды" на 1825 год. - У Оленина 100 экз. „Дум“. - У Селивановского в Москве по 50 экз. „Дум“ и „Войнаровского". - В бюро: крепости и 10 акций Р<оссийско>-Амер<иканской> компании. - На Ф.П. Миллере 100 р.» 1.

Как мы видим, Наталье Михайловне Рылеевой предстояло много имущественных хлопот - взыскивать долги с книгопродавцев, просить друзей и родственников об уплате своих долгов, улаживать счеты с ломбардом, где была заложена наследственная деревенька Рылеевых, Батово. В каждом новом письме Рылеев посылал жене все новые и новые поручения. 4 января 1826 г. он ей пишет: «Старайся устроить хозяйственные дела наши; все бумаги и документы лежат в бюро. Счеты по опекунству над детьми Катерины Ивановны там же. Их надо сохранить для отчета» 2.

На обороте письма жены от 20 февраля 1826 г. Рылеев набросал черновик доверенности ей на распоряжение Батовым и домом в Киеве 3. Распоряжениями хозяйственного характера полны письма Рылеева от 27 марта, 13 апреля, 20 апреля, 6 мая, 27 мая, 21 июня 1826 г.4 Даже в письме к Наталье Михайловне, написанном в ночь перед казнью и законченном в минуту последних приготовлений к ней («Прощай! Велят одеваться»), Рылеев сделал приписку: «У меня осталось здесь 530 р. Может быть, отдадут тебе» 5. В эти трагические минуты прощания с жизнью Рылеев продолжал думать о положении своей семьи.

В фонде декабристов (в ЦГИА) хранятся документы, касающиеся имущественных дел Рылеева. Они еще не были известны исследователям. Мы публикуем эти материалы для биографии Рылеева, выделяя среди них несколько его автографов. Кроме денег, имения и вещей, у Рылеева были еще крепостные крестьяне, и очень важно отметить, что он думал об их судьбе в последние месяцы своей жизни. На обороте письма жены от 26 декабря 1825 г., полученного Рылеевым в Петропавловской крепости, имеется следующая запись: «Мишка и Олимпиада должны быть вольные; <они> имеют на то право, и это желание покойной матушки» 6.

21 июня 1826 г. Рылеев писал жене: «Олимпиаде и Мишке дай отпускные и по 50 р. и скажи крестной их матери, чтобы приискала им место в ученье» 7. Слова письма более осторожны, нежели публикуемая выше запись. Можно предполагать, что, находясь под арестом, Рылеев намеренно предпочел эту формулировку: говорить о праве крестьян на получение вольной значило, по меньшей мере, поставить письмо к жене под угрозу задержки Следственной комиссией.

3 апреля 1826 г. Рылеев обратился в Следственную комиссию с просьбой разрешить ему выдать доверенность H.М. Рылеевой. Приводим это прошение полностью:

В высочайше учрежденный Комитет

Отставного подпоручика Рылеева

Прошение

Покорнейше прошу высочайше учрежденный Комитет дать мне позволение и возможность выдать жене своей доверенность на распоряжение имением моим и в случае, если она найдет нужным, на продажу оного.

Подпоручик Кондратий Рылеев

Апреля 3 дня 1826 8.

Это прошение немедленно пошло по инстанциям. 4 апреля 1826 г. оно, по-видимому, рассматривалось в Следственной комиссии (на прошении поставлена свидетельствующая об этом дата). 10 апреля председатель Комиссии Татищев отвечал коменданту Петропавловской крепости генерал-адъютанту Сукину: «Препровождая Вашему высокопревосходительству лист гербовой бумаги, покорнейше прошу приказать отдать оный содержащемуся во вверенной Вам крепости отставному подпоручику Рылееву для написания, согласно просьбы его, доверенности жене своей, касательно устройства домашних дел, и доверенность сию доставить ко мне для распоряжения о засвидетельствовании оной законным порядком и для отправления по принадлежности». Получив от Рылеева написанную им доверенность, Сукин направил ее Татищеву, который со своей стороны просил министра юстиции «об учинении распоряжения, дабы сия доверенность засвидетельствована была законным порядком...»9. Не воспроизводим здесь самую доверенность: ее нет среди документов архива, кроме того она была недавно опубликована В.Н. Нечаевым в статье «Батово, усадьба Рылеева»10.

В объемистом томе, озаглавленном «О частных долгах, на арестованных лицах имеющихся», хранится переписка о долге Рылеева портному Яуцхи. Как явствует из запроса петербургского военного генерал-губернатора от 21 марта 1826 г., в Следственную комиссию им было переслано «прошение портного мастера Яуцхи, который просит содействия, чтобы содержащийся под стражею отставной подпоручик Рылеев подписал приложенный при оном прошении счет о деньгах, следующих сему портному за платья, сделанные им для Рылеева». 26 марта этот счет переслан был Рылееву и с его подписью возвращен Татищеву 11.

К сумме долгов Рылеева прибавилось еще 866 рублей. Подписанный Рылеевым счет передан был портному Яуцхи, который, однако, в новом прошении петербургскому военному генерал-губернатору «изъяснил, что причитавшиеся по оному счету с Рылеева 571 рубль получил уже от жены Рылеева; но что касается до показанных в том же счете 225 рублей, кои причитаются за вещи, сделанные за поручительством Рылеева для поручика Каховского, то жена Рылеева отозвалась, что и сии деньги она готова уплатить за мужа своего, как за поручителя по Каховском, если только сей последний сделает отзыв, что он сам не в состоянии заплатить сих денег» 12.

«Высочайше учрежденная Комиссия» сделала Каховскому вопрос: «признаёте ли вы долг сей справедливым и каким образом предполагаем оный уплатить?» На это последовал ответ Каховского: «Долг сей признаю совершенно справедливым и покорнейше прошу высочайше учрежденную Комиссию позволить мне написать к брату моему о высылке нужной суммы денег для уплаты долгов моих. Поручик Каховский». Такого разрешения Каховский, однако, не получил, и Татищев сообщил Яуцхи, что Каховский для удовлетворения оного долга «денег не имеет» 13. Отметим, что последняя бумага была отослана 12 июля 1826 г., всего лишь за несколько часов до казни Рылеева и Каховского.

В объемистом «деле о вещах и деньгах, принадлежавших арестованным лицам», имеются сведения о вещах, которые были у Рылеева в Петропавловской крепости, и одежде, которую он там носил. В «Описи вещам, оставшимся после убылых из Санкт-Петербургской крепости арестантов, какие именно остались вещи и сколько принадлежит им денег», посланной комендантом крепости Сукиным председателю Следственной комиссии Татищеву, перечислены все вещи пяти казненных декабристов. В составе этой общей описи имеется перечень вещей «бывшего подпоручика Рылеева»:

Бумажник красного сафьяну - 1

Шуба суркового меху, крытая синим сукном, поношенная - 1

Фрак черного сукна - 1

Жилет черный саржевый - 1

Фуфаек бумазейных белых - 3

Платок черный саржевый - 1

Шапка теплая - 1

Рубах [из холстинки пестрая] - 1 [ситцевая розовая] - 1  [полотняных и холщевых] - 4

Подштанников холщевых - 3

Платков белых 1 батистовых - 2 носовых / холстинных - 4

Платков шейных белых коленкоровых клетчатых ветхих - 2

Полотенцев холщевых ветхих - 2

Кольцо обручальное золотое - 1

Чулок шерстяных - 3 пары

Получулок нитяных ветхих - 2 пары

Колпаков бумажных - 2

Салфеток - 3

Пачка разных бумаг - 1 14.

Пo этой описи, засвидетельствованной плац-майором крепости, полковником Подушкиным, H.М. Рылеева 3 января 1827 г. получила обратно вещи своего мужа. Помимо одежды покойного, вдове его возвращены были 45 рублей ассигнациями и бумаги, принадлежавшие Кондратию Рылееву, в синей салфетке и в особо запечатанном пакете 15. Что заключалось в этих бумагах, нам неизвестно: они были приняты Рылеевой без описи. Надо думать, что в пакете хранились письма, которые Рылеев получал от жены и бережно хранил до своей казни.

Примечания

1 Сочинения и переписка К.Ф. Рылеева. Под ред. П.А. Ефремова. СПб., 1874, стр. 264.

2 Рылеев. Соч., стр. 502.

3 Сочинения и переписка К. Ф. Рылеева, стр. 273.

4 Рылеев. Соч., стр. 507-516.

5 Там же, стр. 519.

6 ИРЛИ, ф. № 269, оп. 2, № 29.

7 Рылеев. Соч., стр. 516.

8 ЦГИА, ф. № 48, д. 302, л. 77. - Рылеев писал прошение в «Высочайше учрежденный Комитет», тогда как он уже был в это время переименован в Следственную комиссию.

9 Там же, лл. 78-81.

10 «Звенья», IX, 1951, стр. 211.

11 ЦГИА, ф. № 48, д. 301, лл. 43-46.

12 Там же, л. 47 об. - H.М. Рылеева действовала в этом случае согласно инструкции своего мужа, который писал ей 13 апреля 1826 г.: «Портному Яуцхе отдай те перь же 571 р., а 295 тогда, когда узнаешь, что Каховский не в состоянии заплатить, ибо я поручился за него. При отдаче возьми расписку» (Рылеев. Соч., стр. 509. - Фамилия портного в следственном деле пишется: Яухци).

13 Там же, лл. 48, 49 об.

14 Там же, д. 293, л. 323 об. 15 Там же, лл. 337-339.


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Кованные из чистой стали» » Рылеев Кондратий Фёдорович.