А. Готовцева, О. Киянская
Поэт и министр: к истории написания и публикации сатиры К.Ф. Рылеева «К временщику»
В начале декабря 1820 г., с опозданием на месяц, вышел октябрьский номер либерального петербургского журнала «Невский зритель». В журнале, за подписью «Рылеев» и под названием «К временщику. Подражание Персиевой сатире «К Рубеллию», были помещены следующие стихи:
Надменный временщик, и подлый и коварный,
Монарха хитрый льстец и друг неблагодарный,
Неистовый тиран родной страны своей,
Взнесенный в важный сан пронырствами злодей!
Ты на меня взирать с презрением дерзаешь
И в грозном взоре мне свой ярый гнев являешь!
Твоим вниманием не дорожу, подлец;
Из уст твоих хула - достойных хвал венец!
Смеюсь мне сделанным тобой уничиженьем!
Могу ль унизиться твоим пренебреженьем!
Коль сам с презрением я на тебя гляжу
И горд, что чувств твоих в себе не нахожу?
Что сей кимвальный звук твоей мгновенной славы?
Что власть ужасная и сан твой величавый?
Ах! лучше скрыть себя в безвестности простой,
Чем, с низкими страстьми и подлою душой
Себя, для строгого своих сограждан взора,
На суд их выставлять, как будто для позора!
Когда во мне, когда нет доблестей прямых,
Что пользы в сане мне и в почестях моих?
Не сан, не род - одни достоинства почтенны;
Сеян! и самые цари без них - презренны;
И в Цицероне мной не консул - сам он чтим
За то, что им спасен от Катилины Рим...
О муж, достойный муж! почто не можешь, снова
Родившись, сограждáн спасти от рока злого?
Тиран, вострепещи! родиться может он,
Иль Кассий, или Брут, иль враг царей Катон!
О, как на лире я потщусь того прославить,
Отечество мое кто от тебя избавит!
Под лицемерием ты мыслишь, может быть,
От взора общего причины зла укрыть...
Не зная о своем ужасном положенье,
Ты заблуждаешься в несчастном ослепленье,
Как ни притворствуешь и как ты ни хитришь,
Но свойства злобные души не утаишь.
Твои дела тебя изобличат народу;
Познает он - что ты стеснил его свободу,
Налогом тягостным довел до нищеты,
Селения лишил их прежней красоты...
Тогда вострепещи, о временщик надменный!
Народ тиранствами ужасен разъяренный!
Но если злобный рок, злодея полюбя,
От справедливой мзды и сохранит тебя,
Все трепещи, тиран! За зло и вероломство
Тебе свой приговор произнесет потомство!
Эта хрестоматийно известная сатира не была, естественно, обойдена вниманием исследователей. Однако спектр исследовательских мнений о ней небогат. Н.А. Котляревский писал, что «с литературной стороны сатиру нельзя признать удачной: прозаические архаизмы, условные метафоры, деревянный стих относят ее из XIX века в век ХVІІІ-й. Но она зла, непомерно зла... Так воинственно был настроен Рылеев в эти еще вполне мирные годы своей жизни».
А не склонный преувеличивать роль Рылеева в литературе В.И. Маслов называл, тем не менее, эту сатиру гражданским актом, «отражением… общественного возмущения и недовольства» деятельностью правительства.
В.И. Семевский был убежден, что главное в этом произведении - «гражданские мотивы», М.В. Нечкина утверждала, что сатира «антиправительственная по существу» и вполне соотносимая с идеями Союза благоденствия.
И даже автор современной работы о сатире «К временщику», Л.Л. Шестакова, делает вполне тривиальный вывод о том, что «произведение, под которым впервые появилась полная подпись поэта (утверждение это ошибочно. - А.Г., О.К.), положило начало собственно «гражданскому» направлению в его творчестве, продолжившему традиции Ломоносова, Державина, Радищева, поддержавшему вольнолюбивые опыты молодого Пушкина».
В целом можно сказать, что изучение рылеевского текста ни на шаг не продвинулось от мемуарного высказывания друга Рылеева Николая Бестужева: «Это был первый удар, нанесенный Рылеевым самовластью».
Высказывание это весьма эмоционально, но, к сожалению, мало информативно.
Остается открытым вопрос, каким образом столь «антиправительственное» произведение могло появиться в легальной печати, почему «гражданские» и «воинственные» интенции Рылеева не были вовремя пресечены цензурой и правительством. Ничего не известно ни об обстоятельствах написания и публикации этого текста, ни о конкретных последствиях этой публикации. Данная статья призвана хотя бы отчасти этот пробел восполнить.
1. «Рубеллий! Трепещи...»
И современники, и исследователи знали, что сатира Рылеева восходит к опубликованному в 1810 г. в журнале «Цветник» стихотворению Михаила Милонова «К Рубеллию. Сатира Перcиева»:
Царя коварный льстец, вельможа напыщенный,
В сердечной глубине таящий злобы яд,
Не доблестьми души - пронырством вознесенный,
Ты мещешь на меня презрительный свой взгляд!
Почту ль внимание твое ко мне хвалою?
Унижуся ли тем, что унижен тобою?
Одно достоинство и счастье для меня,
Что чувствами души с тобой не равен я!..
Что твой минутный блеск? что сан твой горделивой?
Стыд смертным - и укор судьбе несправедливой!
Стать лучше на ряду последних плебеян,
Чем выситься на смех, позор своих граждан;
Пусть скроюсь, пусть навек бегу от их собора,
Чем выставлю свой стыд для строгого их взора;
Что пользы, что судьбой я буду вознесен,
Когда величием прямым не одарен?
Бесценен лавр простой, венчая лик героя;
Священ лишь на царе сияющий венец;
Но если в поприще, устроенном для боя,
Неравный силами, уродливый боец,
Где славу зреть стеклись бесчисленны народы,
Явит убожество, посмешище природы,
И, с низкой дерзостью, героев станет в ряд, -
Ужель не виден он в безумном обличенье
И мене на него уставлен взор в презренье?
Там все его шаги о нем заговорят.
Бесславный тем подлей, чем больше ищет славы!
Что в том, что ты в честях, пия льстецов отравы,
Приемлешь на себя вельможи гордый вид,
Когда он их самих украдкою смешит?
Рубеллий! титла лишь с достоинством почтенны,
Не блеском собственным; сияя им одним,
Заставят ли меня дела твои презренны
Неправо освящать хвалением моим?
Их сыщешь, но хвалы не купишь справедливой!
Минутою одной приятен лести глас;
Но нужны доблести для жизни нам счастливой,
Они нас усладят, они возвысят нас!
Гордися, окружен ласкателей собором,
Но знай, передо мной, пред мудрых тонким взором
Равно презрен и лесть внимающий, и льстец.
Наемная хвала - бесславия венец!
Кто чтить достоинства и чувства в нас не знает,
В неистовстве своем теснит и гонит их,
Поверь мне, лишь себя жестоко осрамляет, -
Унизим ли мы то, что выше нас самих?
Когда презрение питать к тебе я смею,
Я силен - и ни в чем еще не оскудею;
В изгнанье от тебя пусть целый век гублю,
Но честию твоих сокровищ не куплю!
Мне ль думать, мне ль скрывать для обща посмеянья
Убожество души богатством одеянья?
Мне ль ползать пред тобой в кругу твоих льстецов?
Пусть Альбий, Арзелай - но Персий не таков!
Ты думаешь сокрыть дела свои от мира
В мрак гроба? Но и там потомство нас найдет;
Пусть целый мир рабом к стопам твоим падет,
Рубеллий! трепещи: есть Персий и сатира!
К строчкам об Альбии и Арзелае, составляющих круг льстецов Рубеллия, Милонов давал примечания: «Альбий - мздоимец, кровосмеситель и убийца. Арзелай - страшный невежда».
После 1810 г. сатира «К Рубеллию» была несколько раз републикована; в последний раз при жизни автора в 1819 г., за несколько месяцев до появления сатиры «К временщику». Однако примечания об Альбии и Арзелае в этот раз были опущены.
В момент первой публикации сатиры Милонову было всего 18 лет; за год перед тем он с отличием окончил Московский университет. Но он был уже известным поэтом: печататься начал еще студентом. В истории русской литературы Милонов - фигура трагическая. Подававший большие надежды, сотрудничавший со всеми ведущими литературными группировками начала XIX в., к концу 1810-х гг. он спился и в 1821 г. умер, не дожив до тридцатилетия. Современники сравнивали его «огромный талант» с «прекрасною зарей никогда не поднявшегося дня» и замечали, что «фактура стиха его была всегда правильна и художественна, язык всегда изящный».
Милонов был разносторонне образован: в его творчестве сочетаются сатира и элегия, дружеское послание и бытовая зарисовка. Он был не только поэтом, но и переводчиком, «подражал Горацию и, за неимением фалернского вина его, переводил и римское вино на русские нравы или русский хмель…»
Кроме Горация, объектом его переводов и подражаний были, прежде всего, Ювенал и Буало. В советской историко-литературной традиции сатиры Милонова часто оценивались как гражданские, почти «декабристские». «При всей своей отвлеченности и подражательности политическая сатира Милонова была своеобразным и значительным явлением в русской поэзии начала XIX в. и сыграла определенную роль в деле формирования гражданской лирики декабристской эпохи», - утверждал В.Н. Орлов.
Ю.М. Лотман и М.Г. Альтшуллер писали о том, что Милонов был пропагандистом «высокой гражданской сатиры, подготавливавшей поэтическую практику декабристской поэзии эпохи Союза благоденствия».
Эта точка зрения закреплена даже в Большой советской энциклопедии, которая сообщает, что «наибольшей известностью пользовались сатиры, в которых он (Милонов. - А.Г., О.К.) выступил как предшественник гражданской поэзии декабристов».
Подобный подход не изжит и в настоящее время. Талантливый филолог-краевед Б.Т. Удодов в новейшей биографии Милонова по-прежнему настаивает на том, что «в лучших своих сатирах» он «выступал как прямой предшественник поэтов-декабристов».
Вопрос о том, что такое «декабристская поэзия», кто такие «поэты-декабристы» и в чем состояла их «поэтическая практика», выходит за рамки настоящей работы. В данном случае, конечно же, подразумевается, что Милонов, как впоследствии и Рылеев, был «поэтом-гражданином», проповедовал «серьезность» в поэзии и восставал в своих произведениях против несправедливой власти.
По-видимому, Милонов был действительно не чужд идей гражданственности. Однако увидеть в нем прямого идеологического предшественника деятелей тайных обществ 1820-х гг. достаточно сложно. Рассуждения о «долге гражданина» были общим местом в литературе конца XVIII - начале XIX в. И уникальность Милонова как поэта состояла в своеобразном обыгрывании этих рассуждений. Повествуя о Милонове-сатирике, исследователи, наряду с сатирой «К Рубеллию», часто приводят в пример его дружеское послание Василию Жуковскому:
Жуковский, не забудь Милонова ты вечно,
Который говорит тебе чистосердечно,
Что начал чепуху ты врать уж не путем.
Итак, останемся мы каждый при своем -
С галиматьею ты, а я с парнасским жалом;
Зовись ты Шиллером, зовусь я Ювеналом;
Потомство судит нас, а не твои друзья,
А Блудов, кажется, меж нами не судья.
М. Милонов,
Обнимающий с почтением Жуковского.
3 сентября 1818.
Послание это действительно чрезвычайно показательно для характеристики творческого метода Милонова - поэтому позволим себе остановиться на нем подробнее.
Комментируя последние пять строк этого послания, Лотман в статье «Декабрист в повседневной жизни» утверждает: «С предельной четкостью антитезу игры и гражданственности выразил Милонов в послании Жуковскому, показав, в какой мере эта грань, пролегавшая внутри лагеря прогрессивной молодой литературы, была осознана... Тут дана полная парадигма противопоставлений: галиматья (словесная игра, самоцельная шутка) - сатира, высокая, гражданственная и серьезная; Шиллер … чье имя связывается с фантазией балладных сюжетов, - Ювенал, воспринимаемый как поэт-гражданин; суд литературной элиты, мнение замкнутого кружка … - мнение потомства».
Однако, во-первых, это послание никоим образом не отражает реального отношения Милонова к Жуковскому. Несколько месяцев спустя Милонов опубликовал еще одно послание к нему же, «на получение экземпляра его стихотворений». В этом послании Милонов называл своего друга «любимым поэтом» и заявлял следующее:
Завиден для меня путь, избранный тобою,
Стезя, ведущая так близко до сердец.
Скажи, исполненный когда самим собою,
Страсть к славе и добру, поэзии мудрец,
С волшебной силою ты передать желаешь
И чувства упоить сей страстию благой -
Скажи мне, не в себе ль награду обретаешь?
И высший смертных долг исполнен уж тобой!
Лотман, комментируя строки о Шиллере и Ювенале, обходит молчанием и тот факт, что послание Милонова Жуковскому - традиционное дружеское послание. Можно предположить, что написано оно в связи с каким-то известным и Милонову, и Жуковскому событием, в котором участником оказался известный в будущем государственный деятель и публицист Дмитрий Блудов.
По-видимому, между Милоновым и указанными в послании лицами в конце августа - первых числах сентября 1818 г. произошел литературный спор, едва не кончившийся личным разрывом. Предметом же спора были, видимо, как раз Шиллер и Ювенал: Милонов в этом споре защищал Ювенала, а арзамасцы Жуковский и Блудов - Шиллера. Иначе трудно объяснить, какую «чепуху» начал вдруг «врать» Жуковский, почему он должен «забыть» Милонова и какое отношение ко всему этому имеет Блудов.
Причем событие это имело, по-видимому, ценность прежде всего для его участников, а смысл послания был понятен только посвященным. Таким образом, послание Милонова к Жуковскому - образец все той же кружковой «галиматьи», характерной для участников «Арзамаса» в целом и для Жуковского, последователя и переводчика Шиллера, в частности.
Противопоставление «высокой, гражданской и серьезной» сатиры и «словесной игры» здесь, конечно, есть, Но осмысляется это противопоставление в нарочито несерьезной, шутливой форме - а вовсе не в форме манифеста гражданской поэзии. «Антитеза игры и гражданственности» осмысляется в легкой, игровой, принципиально «негражданской» форме. Этой игре способствует и явно сниженная лексика послания, и интимно-дружеская его интонация, и прозаическая приписка в конце текста.
В этом послании в полной мере отразились основные качества и натуры, и творчества Милонова - его склонность к кружковой игре, иронии, мистификации. Самая известная и самая яркая из его игр-мистификаций - это, конечно, известная история с балладой Жуковского «Светлана», история, едва не стоившая Милонову литературной репутации. На заседании Вольного общества любителей словесности, наук и художеств в 1812 г. он прочитал эту балладу, выдав ее за собственное сочинение.
После этого Милонов был исключен из Общества, потом восстановлен в нем, но отношений с Жуковским не испортил. Явления того же порядка - участие Милонова в заседаниях Беседы любителей русского слова, при том, что большинство стихотворений он публикует в изданиях карамзинистов, журналах «Цветник», «Благонамеренный» и др. В своих сатирах Милонов высмеивал как участников «Беседы», так и членов «Арзамаса».
По-видимому, та же страсть к мистификации руководила Милоновым и при написании сатиры «К Рубеллию»: у Персия такой сатиры не было, а сюжет с критикой Рубеллия Милонов заимствовал у Ювенала, из его VIII сатиры.
VIII сатира Ювенала была в 1803 г. переведена на русский язык учителем, начальником и покровителем Милонова, поэтом и государственным деятелем Иваном Дмитриевым:
Рубеллий! трепещи гордиться предков чином:
Недолго и тебя прозвать нам Кимерином.
Ты столь возносишься породою своей,
Как будто сам и блеск и знатность придал ей <…>
А ты, скажи мне, чем отечеству служил
И что от древнего Цекропа сохранил?
Лишь имя... О бедняк! о знатный мой повеса!
Ты то же для меня, что истукан Гермеса:
Тот мраморный, а ты, к бесславию, живой -
Вот вся и разница у статуи с тобой.
У этой сатиры Ювенала - большая история бытования в русской литературе. Рассуждения о том, что гордится нужно не происхождением, а гражданскими добродетелями, воспроизведенные в V сатире Буало, давно уже стали для русской литературы общим местом. К этой теме обращались и Антиох Кантемир («На зависть и гордость дворян злонравных. Филарет и Евгений»; 1743), и Александр Сумароков («О благородстве»; 1771), и Гаврила Державин («Вельможа»; 1794). К традиции противопоставления «истинного» и «мнимого» благородства принадлежит и, по-видимому, непосредственно предшествовавшая милоновскому стихотворению «Сатира к Сперанскому об истинном благородстве» Александра Воейкова (1806):
Не орденской звездой - сияй ты нам делами;
Превосходи других душою - не чинами;
Монарху славному со славою служи;
Добром и пользою вселенной докажи,
Что Александр к делам людей избрать умеет
И ревностных сынов отечество имеет.
Ничего особенного, нетрадиционного в обличении забывшего свой долг вельможи и в прославлении того, кто о долге этом помнит, не было. Да и сама «подражательная» сатира, по словам О.А. Проскурина, стала к началу XIX в. «особым, уже устоявшимся и уже окостеневши «легким» жанром. Такой жанр предполагает варьирование давно известных тем <…> и форм».
Собственно, бόльшая часть милоновской сатиры варьировала ту же старую тему - тему вельможи, гордящегося лишь своим происхождением и забывшего о том, что «титла лишь с достоинством почтенны». Укажи Милонов в качестве источника сатиру Ювенала, вряд ли ее вообще заметил кто-нибудь, кроме знатоков и ценителей стихотворных переводов и подражаний. Однако в текст сатиры Милонов включил некоторые необычные элементы, которые давали возможность и социально заострить изъезженную тему, и мистифицировать читателя.
Во-первых, показательно было имя Персия - римского поэта, творчество которого в России знали плохо. Персий весьма труден для понимания и перевода. Но, несмотря на это, в России его считали, наряду с Ювеналом, творцом политической сатиры. Как известно, Персий жил во времена Нерона и, согласно указанию Н. Буало, критиковал литературные опыты тирана в своих произведениях: «Он не только смеется над сочинениями поэтов своего времени, но и нападает на стихи самого Нерона». Буало ошибался: Персий в своих сатирах Нерона не задевал, до политики ему не было никакого дела. Но устоявшаяся в русской традиции репутация Персия как борца с Нероном уже сама по себе настраивала читателя на тираноборческий лад.
В сатире Милонова Персий противостоит вельможе Рубеллию. Имя это, как уже указывалось, заимствовано у Ювенала. Однако высмеянный Ювеналом вельможа практически не оставил следа в истории. Иное дело - Рубеллий Плавт, современник Персия, живший, как и он, во времена Нерона. Этот Рубеллий был человеком хорошо известным и античным авторам, и читателям. Его подробное жизнеописание находим у Тацита, в «Анналах».
Рубеллий Плавт, сын консула, «по материнской линии состоявший в той же степени родства с божественным Августом, что и Нерон», был обвинен в том, что он сожительствует с матерью Нерона, Агриппиной. Агриппина, согласно извету ее врагов, собиралась вступить с Рубеллием в супружество и «возвратить себе верховную власть над Римским государством». В итоге Рубеллий был убит Нероном.
У Тацита Рубеллий - человек, известный своим правильным поведением, невинная жертва необузданной жестокости и подозрительности Нерона. Рубеллий «чтил установления предков, облик имел суровый, жил безупречно и замкнуто». Называть Рубеллия «уродливым бойцом», «посмешищем природы», известным «низкой дерзостью» и «убожеством души» мог либо не читавший Тацита (а подозревать такового в Милонове вряд ли уместно) - либо сознательно приглашавший читателя найти здравствующий аналог «любовника» вдовствующей матери государя, императрицы Марии Федоровны.
Показательны и строки об Альбии и Арзелае, вызывавшие в памяти образованного читателя библейские и латинские коннотации. Естественно, они рождали и рождают желание поискать среди государственных деятелей той эпохи «мздоимца, кровосмесителя и убийцу», а также «страшного невежду». Поиски эти подогревались репутацией самого Милонова как человека в быту и в службе неуживчивого, любившего при случае высмеять в сатире того или иного вельможу. Сам он писал в 1820 г., что долго боролся по службе с разными «мерзавцами», «из коих <…> не пощадил, по крайней мере, в стихах моих, ни одного, начиная с первого, Ру<мянце>ва, и до последнего, Тур<гене>ва».
В данном случае имелись в виду Николай Румянцев, министр коммерции и иностранных дел, председатель Государственного совета и комитета министров, и Александр Тургенев, директор департамента в Министерстве духовных дел и народного просвещения; под началом обоих Милонов в разное время служил и с обоими сохранял хорошие отношения. Петр Вяземский утверждал, что «Милонов не любил… Козодавлева, министра внутренних дел, и задевал его в переводах своих из классических поэтов, в лице Рубеллия». Исследователи же склонны видеть в Рубеллии графа Алексея Аракчеева.
Аракчеева из списка возможных адресатов милоновской сатиры следует, по-видимому, исключить - поскольку знатностью рода он не отличался, и его никак нельзя было отождествить с вельможей, гордящимся своим происхождением. Однако и попытки найти точное биографическое сходство персонажей сатиры с Румянцевым, Тургеневым, Козодавлевым или другими государственными деятелями обречены на провал. Сатира исполнена высокого гражданского пафоса - однако никаких сведений о том, что Милонов с, так сказать, гражданской точки зрения был недоволен кем-нибудь из них, обнаружить не удалось.
По-видимому, прав Михаил Дмитриев, племянник милоновского покровителя, утверждавший, что «сатирическая сила» Милонова «была более плодом мысли, чем убеждения и негодования». «Надобно признаться, - писал Дмитриев, - что и тогда (в момент написания. - А.Г., О.К.) его портреты были очень далеки от подлинников: их находило близкими только желание видеть в сатире известные лица; одно оно видело в Рубеллии какого-нибудь современника». Сатира «К Рубеллию» была не просто мистификацией, но интеллектуальной провокацией: она заставляла читателей искать конкретику там, где ее вовсе не было.
* * *
В.И. Маслов, сравнив текст сатир Рылеева и Милонова, выявил все примеры прямого заимствования Рылеева из Милонова: «пронырством вознесенный» (Милонов) - «взнесенный в важный сан пронырствами злодей!» (Рылеев); «ты мещешь на меня с презрением твой взгляд!» (Милонов) - «ты на меня взирать с презрением дерзаешь» (Рылеев); «унижуся ли тем, что унижен тобою» (Милонов) - «могу ль унизиться твоим пренебреженьем» (Рылеев) и т.п.
Собственно, Рылеев не скрывал, что его сатира - вторична по отношению к Милонову. Ее подзаголовок «Подражание Персиевой сатире “К Рубеллию”» указывал не столько на то, что автор подражает Персию, сколько на то, что он подражает Милонову. Рылеев был прекрасно знаком с творчеством Милонова, называл своего предшественника «бичом пороков». По-видимому, создавая свою сатиру, Рылеев сознательно акцентировал ее зависимость от милоновского текста.
Однако интересно выявить не столько сходство, сколько различия в текстах этих сатир.
Прежде всего, Рылеев гораздо чаще своего предшественника использует экспрессивно окрашенную лексику. 6 раз употребляются слово зло и его производные: «...взнесенный в важный сан пронырствами злодей…», «…сограждан спасти от рока злого…», «…от взора общего причины зла укрыть…», «но свойства злобные души не утаишь…», «но если злобный рок, злодея полюбя…», «…За зло и вероломство // Тебе твой приговор произнесет потомство!».
Четырежды употреблены слова тиран и тиранство: «Неистовый тиран родной страны своей…», «Тиран, вострепещи!..», «…народ тиранствами ужасен разъяренный…», «Все трепещи, тиран…». Сюда же следует добавить слова подлец («Твоим вниманием не дорожу, подлец…» и ужасный (от фр. terreur; «…власть ужасная…», «…не зная о своем ужасном положенье…»).
Большинство этих слов Рылеев применяет для характеристики личности и образа действий временщика - согласно «Словарю Академии Российской» (1806), «особы, которая особливо государевою или чьею милостию и доверенностию пользуется». Строки сатиры характеризуют временщика как государственного преступника, во зло употребляющего высочайшую доверенность.
Столь же показательны имена собственные, встречающиеся в рылеевской сатире. Рубеллий и Персий здесь остаются только в названии. Нет ни Альбия, ни Арзелая, о мздоимцах, кровосмесителях, убийцах и невеждах Рылеев тоже ничего не пишет. Зато появляются имена античных героев, бывшие в сознании современников символами тираноборчества и гражданских добродетелей: Цицерон, Кассий и Брут, Катон.
В том, что эти имена-символы не требовали дополнительных пояснений, сомневаться не приходится. Знание античной истории было обязательным элементом образования молодых дворян 1820-х гг. Согласно, например, мемуарам Ивана Якушкина, «в это время мы страстно любили древних: Плутарх, Тит Ливий, Цицерон, Тацит и другие были у каждого из нас почти настольными книгами».
Не требовали пояснения и «антигерои» рылеевской сатиры, Катилины и Сеяна. И если Катилина упомянут лишь для того, чтобы конкретизировать гражданский подвиг Цицерона, то имя Сеяна весьма важно с точки зрения прагматики сатиры в целом. Луций Элий Сеян, незнатного происхождения, из сословия всадников, префект преторианцев и временщик при императоре Тиберии, - одна из самых одиозных фигур римской истории. Он как раз и был символом лживого царедворца, вкравшегося в доверие к императору, получившего безграничную власть и пытавшегося обмануть доверчивого патрона.
Так, Пушкин в 1824 г. сравнивал с Сеяном своего начальника, графа Михаила Воронцова, а с Тиберием - Александра I. И писал Вяземскому из Одессы: «Я поссорился с Воронцовым и завел с ним полемическую переписку, которая кончилась с моей стороны просьбою в отставку - но чем кончат власти, еще неизвестно. Тиверий рад будет придраться; а европейская молва о европейском образе мыслей графа Сеяна обратит всю ответственность на меня».
Таким образом, игровой, мистификационный момент в сатире Рылеева отсутствует, зато присутствует стандартный набор римских тиранов, тираноборцев, добродетельных граждан - и «мощный накал» гражданского «негодования». И если Милонов, обращаясь к Рубеллию, предлагал ему стыдиться мнения поэта Персия и «мудрых» сограждан, то Рылеев ожидал появления Кассия, Брута и Катона - которых призывал «избавить отечество» от тирана.
В том же случае, если они не преуспеют в тираноборчестве, Рылеев допускал, что взбунтовавшийся народ сам покарает временщика. В вопросе о том, кого «имел в виду» Рылеев, создавая свою сатиру, современники единодушны - сатира «метила» в графа Аракчеева, знаменитого временщика Александровской эпохи.
Во-первых, в тексте сатиры есть прямые намеки на Аракчеева. В частности, в строке «селения лишил их прежней красоты» вполне можно прочесть негодование автора по поводу руководимых Аракчеевым военных поселений. А в словах о том, что временщик «налогом тягостным» довел народ «до нищеты», видится явная аллюзия на работу Особого комитета, созданного императором летом 1820 г. под руководством Аракчеева. Задачей этого комитета было «изыскать новые источники доходов для казны», изыскания же предстояло производить на пути увеличения «гербового и крепостного сборов».
История с образованием этого комитета была достаточно громкой, ее активно обсуждали в свете. В связи с ней был вынужден покинуть свой пост в министерстве финансов известный либерал, ученый-экономист и заговорщик Николай Тургенев, брат Александра Тургенева. Согласно донесениям полицейских агентов, в конце 1820-го года налоговой политикой правительства были недовольны весьма широкие слои населения. «Громкий ропот» доносился «с Биржи и Гостиного двора»: «Все, кто занимается торговлей, исключая некоторых барышников, находящихся под покровительством, негодуют на таможенные законы и, еще более, на способ проведения их», - сообщали агенты.
Во-вторых, есть свидетельство самого Рылеева, который рассказал в 1824 г. своему петербургскому знакомому, профессору Виленского университета Ивану Лобойко, что, поскольку Аракчеев принял сатиру «на свой счет», за ними следят «полицейские агенты». В-третьих, об «антиаракчеевской» направленности стихотворения существует множество эпистолярных и мемуарных свидетельств. В доносе на Рылеева, поданном министру внутренних дел Виктору Кочубею сразу же после публикации сатиры, указывалось: «Цензурою пропущено и напечатано в «Невском зрителе».
Кажется, лично на гр. А.А. Аракчеева». Весьма авторитетно мемуарное свидетельство Григория Кругликова, издателя «Невского зрителя», о том, что в «Персиевой сатире» «осуждался граф Аракчеев». Хорошо знавший Рылеева журналист Николай Греч признавал в мемуарах: «поэтического дарования он (Рылеев - А.Г., О.К.) не имел и писал стихи не гладкие, но замечательные своею силой и дерзостью»; в сатире же, опубликованной в «Невском зрителе», «он говорил очень явно об Аракчееве».
Служивший в 1820 г. в гвардии будущий заговорщик Николай Лорер, не знавший или не помнивший авторства Рылеева, приписал сатиру Гречу и вспоминал впоследствии: «Я помню время, когда Н.И. Греч перевел с латинского «Временщика» времен Рима. Мы с жадностию читали эти стихи и узнавали нашего русского временщика. Дошли они и до Аракчеева, и он себя узнал».
А Дмитрий Завалишин в старости рассказывал, что «молодые люди» 1820-х гг. «выражали свое негодование относительно Аракчеева косвенными намеками, например, переводом оды о Сеяне». Владимир Штейнгейль отметил, что сатира Рылеева «намекала на графа Аракчеева, а потому выходка оказалась очень смелою». Николай Бестужев, также назвав Аракчеева адресатом сатиры, сообщил в мемуарах, что «Рылеев громко и всенародно вызвал временщика на суд истины».
Обобщая все эти отзывы, следует признать: не существует ни одного источника, который бы свидетельствовал против того, что адресатом сатиры был именно граф Аракчеев.
