6. Сестра: Анна Крылова

Совершенно по-иному сложилась жизнь еще одной женщины, связанной родственными узами с Рылеевым - его сестры Анны Федоровны. Безусловно, биография ее достойна отдельного рассмотрения. К сожалению, источники, разрозненные и немногочисленные, не позволяют восстановить эту биографию в полном объеме. Но, анализируя те документы, которые дошли до нас, все же можно сделать некоторые выводы о ее личности, ее отношении к жизни, ее судьбе.

Мы не знаем года рождения Анны Федоровны, но известно, что она была несколькими годами старше брата-поэта. Рылееву она была сестрой сводной: имя ее матери история не сохранила. Возможно, она была родной сестрой Петра Малютина: с его вдовой и детьми она до самой смерти поддерживала родственные отношения. Судя по всему, Анну Федоровну, как и Малютина, отец не признал законной дочерью - и она считалась лишь воспитанницей четы Рылеевых, не имевшей прав на родительское наследство.

Участник событий на Сенатской площади Николай Цебриков, знавший Анну Федоровну еще в молодости и возобновивший знакомство незадолго до ее кончины, писал, что «после казни брата она должна была переменить свою фамилию Рылеевой на фамилию Крыловой».

Однако Цебриков неправ: родственники повешенного заговорщика вовсе не подвергались преследованию в Николаевскую эпоху. Более того, носители этой фамилии вызывали в образованном обществе интерес и сочувствие - и это следует, между прочим, из истории жизни Натальи Рылеевой. Вернее другое: не будучи признана отцом, отцовскую фамилию Анна Федоровна не носила. По-видимому, ее фамилия изначально была Крылова.

О детстве ее сохранилось несколько отрывочных сведений: она училась в частном пансионе, в котором изучала французский и немецкий языки. Скорее всего, там же она научилась играть на фортепьяно. В детстве она много болела; у нее была тяжелая болезнь глаз, грозившая слепотой.

Судя по семейным документам, судьба дочери волновала Федора Андреевича намного больше, чем судьба сына. Уехав в начале 1800-х гг. от семьи, он постоянно интересовался здоровьем Анны Федоровны, ее успехами в учении. «Я за нее несказанно тебе обязан! и ежели по благости божией суждено ей при жизни нашей быть пристроенной, то я теряюсь даже, воображая, какие небесные награды от Создателя уготованы будут тебе!... Друг мой! не пожалей призвать глазного доктора и вылечить глаза у Аннушки. Что в ней будет в слепой! Да благословит и просветит ее Господь!», - писал Федор Рылеев жене в июне 1813 г.

Рылеев-старший боялся, что его жена - в отместку за отъезд от семьи - перестанет заботиться о воспитаннице. Отчасти он был прав, поскольку для Анастасии Матвеевны родной сын всегда был на первом месте. Сведений о том, что ее вообще каким бы то ни было образом интересовала жизнь «Аннушки» после ее совершеннолетия, нет; доходы, которые Рылеева получала с Батово, шли исключительно на содержание сына.

И если незаконному сыну Федора Андреевича Петру Малютину удалось в итоге выбиться в люди, то его незаконная дочь Анна Крылова сделать этого не смогла. В 1814 г., когда ее отец умер, она осталась круглой сиротой, бесправной и никому не нужной - и это обстоятельство предопределило трагическую историю ее жизни.

* * *

Мы не знаем, когда Анна Федоровна окончила пансион, где она жила после его окончания. Однако известно, что она сама зарабатывала себе на жизнь. С юных лет она давала уроки в частных домах, обучая детей богатых дворян иностранным языкам и игре на фортепьяно.

Подобный образ жизни был нехарактерен для столичной дворянки Александровской эпохи. Роль учителей и гувернеров «благородного юношества» в ту пору в основном исполняли иностранцы - французы и немцы. В начале XIX в. русские учителя, конечно, тоже существовали. Кондратий Рылеев, например, в бытность свою в Подгорном учительствовал в семье помещика Тевяшева. Однако Рылееву хотелось только «вывести из тьмы», просветить дочерей помещика; он не делал учительство своей профессией, источником заработка.

По мнению историка отечественного образования В.М. Боковой, «против русских наставников довольно долгое время в «хороших домах» существовало предубеждение. Большинство из них принадлежали к разночинной или духовной среде, которая не могла похвастаться изящными манерами и светскостью. Их сторонились так же, как сторонились дворовых: чтобы не испортили ребенку свежий и старательно наведенный лоск»232. Русских учителей держали в дворянских домах прежде всего потому, что платить им можно было в несколько раз меньше, чем иностранцам.

Еще хуже приходилось русской дворянке-учительнице. Зарабатывая на жизнь преподаванием, она, получая копейки, социально уравнивала себя с иностранцами и разночинцами. Она не могла рассчитывать на соответствующее «благородному званию» уважение окружающих; жизнь ее полностью зависела от родителей ее воспитанников, их благорасположения, их готовности платить за обучение.

Документы содержат скупые сведения об учительской карьере Анны Федоровны. До 1826 г. она служила в «почтенном семействе генерала Перрена», которым была, в целом, довольна. Судя по документам, и семья Перренов благоволила к учительнице - правда, теще Перрена, Ирине Логиновне Богаевской, «не нравилось в Анне Федоровне то, что она после всякого свидания с Малютиными делалась более суетною, перенимая их моды, заводилась сама оными и тратила на них деньги, которые советовали ей беречь лучше на черный день». Семейство Перренов, таким образом, внимательно следило за учительницей, за тем, с кем она дружит и как тратит заработанные деньги - и все это делалось для ее же пользы.

В середине 1826 г. Перрены отказались от услуг Анны Федоровны, поскольку их выросшим детям учение уже не требовалось. Новыми ее хозяевами стали некие супруги Постниковы. У Постниковых, правда, она задержалась недолго: семья была бедной, платили ей мало. И в июне 1827 г. Постниковы «наняли дешевенькую учительницу и гувернантку для детей своих и, не имея возможности по теперешнему расстроенному своему состоянию, платить за уроки на фортепьяно, принуждены были отказать Анне Федоровне». Несколько месяцев после этого она «была действительно в крайнем и самом бедственном положении». Но потом, «по приобретении по милости божьей трех учениц», положение ее несколько поправилось.

Подобный образ жизни не мог не сказаться и на отношении Анны Федоровны к людям и, в первую очередь, к мужчинам. По-видимому, она считала, что, обеспечивая сама себя, имеет некоторое право на свободу в личной жизни. Кропотов пишет о ней как о «девушке не молодой, но ветреной», наделавшей много хлопот своему брату. А злоязычный современник, журналист и баснописец Александр Измайлов отзывался о ней как о «зрелой деве и наскучившей своим девством». Собственно, именно фривольные, с точки зрения современников, отношения с мужчинами оказались роковыми для ее взаимоотношений с братом.

* * *

Ко второй половине 1825 г. относится фрагмент из переписки Пушкина с Рылеевым и Бестужевым. В письме к Бестужеву от конца мая - начала июня 1825 г. Пушкин замечает, что он «шестисотлетний дворянин» - и потому имеет право требовать уважения от своего одесского начальника графа Михаила Воронцова. На это пушкинское замечание пространно отвечал Рылеев: «Ты сделался аристократом; это меня рассмешило», «ты мастерски оправдываешь свое чванство шестисотлетним дворянством; но несправедливо. Справедливость должна быть основанием и действий, и самых желаний наших. Преимуществ гражданских не должно существовать <…> Чванство дворянством непростительно, особенно тебе. На тебя устремлены глаза России; тебя любят, тебе подражают. Будь Поэт и гражданин».

Эти знаменитые строки многократно переизданы и прокомментированы. Комментируя выпады против «чванства дворянством», исследователи чаще всего констатировали «неприязнь» Рылеева к аристократии: «Для Рылеева же аристократия ценза, «аристократия богатств» была так же неприемлема, как и феодальная, «столбовая» аристократия». «Последние слова в этом письме указывают ясно, какой меркой собирался Рылеев измерять достоинство и значение сочинений своего друга <…> Не оборвись жизнь Рылеева так неожиданно, мы имели бы в нем одного из первых решительных сторонников так называемой «общественной» критики», - утверждал Н.А. Котляревский.

Между тем, никто из исследователей не обращал внимания на сугубую литературность антидворянских высказываний Рылеева. В повседневной жизни сам он, по-видимому, редко придерживался подобных принципов.

Известно, что в конце февраля 1824 г. поэт стрелялся из-за сестры на дуэли; противником его был 19-летний прапорщик лейб-гвардии Финляндского полка Константин Шаховской. История этой дуэли достаточно хорошо документирована; о ней сохранились не только мемуарные свидетельства, но и современные событиям письма. Анна Федоровна жила тогда в квартире брата, на Васильевском острове, в угловой комнате, выходившей «окнами на улицу».

Согласно современникам, поводом для дуэли послужили любовные послания Шаховского к Анне Федоровне - перехваченные братом. Измайлов сообщает, что Шаховской написал к своей возлюбленной «более двухсот писем». А Александр Бестужев, секундант Рылеева, утверждал, что поэта больше всего возмутило то, что Шаховской «осмелился надписывать к ней письма на имя Рылеевой». По-видимому, Рылеева взволновал не сам факт любовных отношений сестры с прапорщиком, а то, что эти отношения марали его древнюю дворянскую фамилию - к которой Анна Федоровна юридически отношения не имела.

О том, что происходило дальше, Измайлов повествует следующим образом: «Кн. Шаховской не хотел было выходить на поединок, но Рылеев, с позволения сказать, плюнул ему в рыло, по правой, по другой, пинками... Друзья-свидетели розняли и убедили того и другого драться по форме». Ему вторит Александр Бестужев: «Сначала он (Шаховской - А.Г., О.К.) было отказался, но когда Рылеев плюнул ему в лицо - он решился».

К этим описаниям стоит только добавить, что дуэль происходила на очень жестких условиях, «без барьера», на трех шагах. Каждый из дуэлянтов сделал по три выстрела, первым выстрелом Шаховского Рылеев был ранен в ногу, а два последующих раза «пули встречали пистолет противника». Несмотря на ранение, Рылеев хотел «драться до повалу», и Бестужеву с трудом удалось предотвратить смертельный исход дуэли.

Согласно сообщению анонимного современника-мемуариста, дуэль так сильно поразила мать поэта, что «она схватила горячку» и спустя несколько месяцев умерла. «Кондратий Федорович весьма упрекал себя за дуэль, которая была причиной ее смерти». По мнению мемуариста, смерть матери «отчасти» спровоцировала вступление Рылеева в заговор.

Естественно, после дуэли отношения брата и сестры испортились. Можно предположить, что Анне Федоровне не понравилось столь грубое вмешательство брата в ее жизнь. Рылеев же имел все основания винить в смерти матери не только себя, но - и прежде всего - свою сестру. Переехав в 1824 г. с Васильевского острова на Мойку, в дом Российско-американской компании, он не взял Анну Федоровну с собой - хотя, согласно Кропотову, она и «получала от него средства для безбедного существования».

Впрочем, вряд ли эти «средства» могли обеспечить сестру: она по-прежнему зарабатывала на жизнь частными уроками.

* * *

В 1826 г. отношения Анны Федоровны с попавшим в тюрьму братом едва не дошли до разрыва. Причины этому были финансовые: находясь в Петропавловской крепости, Рылеев пытался привести в порядок свои запутанные дела.

Конечно, до самого конца следствия он не подозревал о смертном приговоре - иначе бы он просто написал завещание, где бы объяснил, какая часть его наследства остается жене, а какая - сестре. Маем 1826 г. датируется весьма любопытный фрагмент его переписки с женой, касающийся их возможного совместного будущего. Наталья Михайловна писала мужу: «Где бы судьба ни привела тебе быть, я всюду следую за тобой. Нет, одна смерть может разорвать священную связь супружества». «Ты никогда не думай, чтобы я согласился и допустил тебя разделить со мною участь мою.

Ты не должна забывать, что ты мать», - отвечал ей Рылеев 6 дней спустя. Из этого фрагмента следует: Рылеев был уверен, что наказание ему ограничится сибирской каторгой или ссылкой.

Однако Рылеев, в прошлом - судья Петербургской уголовной палаты, не мог не понимать: уголовное наказание чаще всего означает для преступника потерю права собственности. И после вынесения приговора его жена и дочь могут оказаться в весьма тяжелой финансовой ситуации. Хорошо зная Катерину Малютину, он предвидел ее финансовые претензии - и, очевидно, именно поэтому еще в начале следствия, в январе 1826 г., просил жену сохранить «счеты по опекунству над детьми Катерины Ивановны».

В последующих письмах он отдавал жене множество хозяйственных распоряжений; в марте он предложил ей заняться продажей Батова, в апреле дал доверенность на ведение дел от своего имени. Тогда же, в апреле, он вспомнил и о сестре. Рылеев предложил Анне Федоровне принять в собственность дом в Киеве, доставшийся ему в наследство от отца. Также сестре предлагалось стать владелицей векселя «на иностранца Книппе».

Это предложение, по сути, было издевательским: документы на отцовский дом были потеряны, а тяжба с князьями Голицыными по поводу дома была далека до окончания. Анне Федоровне предлагалось нанять поверенного, завершить с его помощью тяжбу, восстановить документы и продать дом. Купец же Книппе, которого Федор Рылеев снабдил деньгами еще в 1817 г., оказался несостоятельным должником, в счет долга был описан его собственный киевский дом. Чтобы получить деньги по векселю, требовалось вступать в новую многолетнюю судебную тяжбу.

Отдавая сестре киевское наследство отца, Рылеев попросту снимал с плеч жены лишние хлопоты. «Чтоб однажды и навсегда кончить с А[нной] Ф[едоровной], ты покажи ей это письмо и ей ли самой или кому она доверит выдай доверенность как на ходатайство по делу с князем Голицыным, так и на продажу дома, если она рассудит его продать, и пусть она делает сама, как хочет, тебе же не следует в это мешаться», - советовал он жене.

Естественно, Наталья Михайловна исполнила просьбу мужа и показала письмо Анне Федоровне. О том, что было дальше, Наталья Рылеева писала мужу: сестра осталась «недовольна и говорит, что она не привыкла хлопотать о таких вещах, которые неверны; говорит, что я должна хлопотать, а не она, и написала мне предерзкое письмо. Я после этого с нею не виделась». «Ради бога, наставь меня, что делать с нею», - просила она мужа. Она называла Анну Федоровну в числе тех, кто «радуется ее погибели, готовы все отнять».

«От Анны Федоровны не ожидал я таких поступков, как дурно ни думал о ней», - отвечал Рылеев жене в мае. И просил напомнить сестре, что «ничем не обязан устраивать участь ее, что она не имеет никакого права делать какие-либо требования» и что если он отдает ей «дом и прочее из имения покойного батюшки», то делает это «по собственной воле». «Из имения же матушки я не вправе ей дать и копейки, потому что у меня дочь», - резюмирует он. И Рылеев, и его жена были уверены: Анна Федоровна, не принимая на себя хлопоты по отцовскому наследству, хочет предъявить свои права на Батово и помешать его продаже.

Тогда же, в мае, Рылеев написал письмо сестре - письмо это до нас не дошло. Судя по ответу Анны Федоровны, наполненному извинениями, письмо было строгим и гневным: брат еще раз подчеркивал, что у сестры нет никаких прав на Батово.

Непонятно, почему Рылеевы стали подозревать Анну Федоровну в столь низких, корыстолюбивых замыслах. Из ее ответного письма брату следует, что она действительно не имела возможности хлопотать за киевский дом. «Мне ли, девице бедной, не имеющей ничего на расходы, не знающей ни нравственности века, ни порядков судопроизводства, живя в столице, тягаться в Киеве за 3 тысячи рублей и о таком доме, на которой и план, и крепость потеряны, одна поездка туда дороже будет стоить», - утверждала она.

Но даже если бы она захотела получить все Батово или хотя бы часть денег от его продажи, у нее для этого не было никаких законных оснований - и это понимали все окружающие, в том числе и она сама. «Сознаюсь, - писала Анна Федоровна брату, - имела намерение пасть к ногам супруги вашей и убеждать, чтобы она осталась жить в Батове и по милосердию своему хотя простую хижину и несколько шагов земли отделила для меня, и я бы утешилась, что имею уголок на земле моих благодетелей и могу кончить остаток дней моих». Очевидно, просьба эта как раз и была сочтена «дерзостью».

«Ныне уже оставила намерение просить о чем-либо Наталью Михайловну; (ибо) я положилась во всем на Бога, и молю его да сохранит спокойствие ваше и устроит благополучие вашей супруги и милой моему сердцу Настиньки», - констатировала Анна Федоровна.

В письме брату Анна Федоровна довольно точно описывает свое положение после его ареста: «Остаюсь сирота бесприютная в мире, не имеющая даже права называть своими тех, которые истинно родные по природе», «вы знаете, любезнейший Кондратий Федорович, кто я в мире и чего ожидать могу? все мое погибло, в вас все мое благополучие».

Анна Федоровна была права. Брат, хотя и не любил ее, но по долгу родства хоть как-то заботился о ней. После его ареста и смерти о ней вообще некому стало заботиться. Из его наследства она в итоге не получила ни копейки, вдова поэта всю жизнь ненавидела ее. После 1826 г. Малютины остались единственными близкими ей людьми. Естественно поэтому, что она продолжала общаться с Катериной Малютиной, чем вызывала дополнительное негодование Натальи Рылеевой.

* * *

В письмах к Наталье Рылеевой ее поверенного Федора Миллера сохранились отрывочные сведения о жизни Анны Федоровны после казни брата. К сожалению, эти письма охватывают лишь  период с 1827 по 1828 гг. И о жизни сестры поэта после 1828 и до смерти в 1858 г. сведений нет.

Но и из тех фактов, которые Федор Миллер сообшает Наталье Рылеевой, можно сделать вывод: жизнь эта была крайне тяжелой. Жила она в нужде, считая буквально каждую копейку, частные уроки не давали возможности заработать даже на еду. Мы узнаем, что Анна Федоровна много болела, что в мае 1827 г., по-видимому, сделала аборт («какою же болезнию была одержима, того сказать вам не умею, и может быть согрешу, ежели по догадкам бывшие недуги ее назову подозрительными»), а зимой 1828 г. «не заметила на мостках сгнившую и покрытую снегом доску, ступила на нее, доска обрушилась, - А[нна] Ф[едоровна] упала, больно ушиблась и разбила себе поясницу, лечилась и не могла целый месяц выходить со двора».

Вообще судьба Анны Федоровны - одна из главных тем переписки Миллера и Рылеевой. Миллер, исполненный сострадания ко всеми покинутой, больной и беспомощной женщине, пытался смягчить сердце Натальи Михайловны, помирить ее с родственницей. Он долго и терпеливо объяснял Рылеевой, что в поведении Анны Федоровны виновата не она, а некие «худые люди».

Он призывал вдову посочувствовать родственнице, убеждал ее, что Анна Федоровна давно раскаялась в своем поведении: «Вчера я был у нее; она сделалась скромна, тиха и очень благодарит за посещения мои и участие, которое принимаю в жалком ее положении, и мне думается, что она без лицемерия тоскует о причиненных ею вам огорчениях, приносит покаяние и просит у вас прощения».

Письма Натальи Михайловны к Миллеру не сохранились, но по содержанию ответных посланий видно, что она негодовала на Миллера, постоянно напоминавшего ей о судьбе родственницы. Рылеева запрещала своему поверенному давать Анне Федоровне деньги и принимать какое бы то ни было участие в ее судьбе. Наталья Михайловна в отношениях с сестрой мужа строго придерживалась совета, данного ей ее Рылеевым: она выдала ей доверенность на ведение киевских дел и больше не хотела слышать о ее существовании.

Миллер, как следует из его писем, постоянно нарушал запрещение Рылеевой и в итоге не дал Анне Федоровне умереть с голоду. Он постоянно снабжал Анну Федоровну деньгами, вещами и продуктами, помогал советами, искал для нее новых учеников. Именно Миллер настоял, чтобы в июне 1831 г. ей были отданы 300 рублей - часть пушкинского долга Рылееву.

Момент передачи этих денег он описал в письме Наталье Рылеевой: когда литератор Орест Сомов вручил Анне Федоровне деньги и попросил расписку в их получении, «то она, жалкая, так смешалась, что не знала, как и приняться за нее. - Я ей пересказал, как оную написать, и она писала дрожащею рукою, потом в угодность О[ресту] М[ихайловичу] приложил и я мое свидетельство. -

Не истину ли я вам доносил, что О[рест] М[ихайлович] чересчур осторожен. - По принятии им расписки и при прощании говорил он, что пошлет сию расписку к вам и будет просить о присылке вместо оной расписки вашей руки в получении присланных г. Пушкиным чрез барона Дельвига денег - хотя и хлопотливо, но слава Богу, О[рест] М[ихайлович] сдержал, наконец, слово и кончил денежное дело. -

Я около получаса пробыл еще у А[нны] Ф[едоровны] и любовался над ее к вам благодарностию. - Она, бедная, не ожидала сей нечаянной помощи и, по крайнему недостатку, не имея еще должности, крепко горевала о небольшом долге, состоящем в 20 рублях хозяйке за квартиру».

Эти и подобные описания вызывали у Натальи Михайловны гнев и раздражение. Миллер, однако, настаивал на своем. И поскольку он хлопотал о различных хозяйственных делах Рылеевой, вел сложный судебный процесс с Малютиной, продавал Батово и был официальным опекуном ее дочери, Наталье Михайловне приходилось делиться с Анной Федоровной деньгами. Правда, делала она это очень неохотно. Так, в частности, долг Пушкина Рылееву на самом деле составлял 600 рублей, и только 300 из них получила сестра поэта.

Словесная перепалка Миллера с Рылеевой по поводу Анны Федоровны несколько раз едва не перерастала в открытую ссору. «Я слишком много уважаю вас, чтобы променять бесценной дружбы вашей на Анну Федоровну, в которой я принимаю участие по одним токмо сделанным вами мне прежде сего поручениям. - За всем тем признательно скажу, что мне будет ее очень жаль, ежели она останется по делам киевским без подпоры. -

Она никого не имеет, кто бы ей в делах сих подал добрый совет и руку помощи», - писал Миллер в июле 1827 г. По-видимому, к концу 1828 г. их отношения испортились окончательно, и причиной тому была именно судьба Анны Федоровны.

Документы не позволяют сделать вывод, как после 1828 г. складывались отношения сестры и вдовы поэта. Но не будет большой натяжкой предположить, что примирения между ними так и не произошло.

* * *

В середине 1850-х гг. - после 30-летних скитаний и амнистии - в столицу вернулся Николай Цебриков, участник событий 14 декабря 1825 г. на Сенатской площади. Цебриков не был ни идеологом, ни активным участником движения, напротив, он, как и многие другие, оказался случайно втянутым в водоворот событий, стал, согласно мнению исследователей, «случайным декабристом». Вина его состояла лишь в том, что, согласно приговору, «в день мятежа 14 декабря произносил возмутительные слова Морскому экипажу, когда он шел на Петровскую площадь, сам подходил к толпе мятежников и в вечеру дал пристанище одному из первейших бунтовщиков князю Оболенскому».

Первоначально приговор Цебрикову подразумевал разжалование в солдаты с выслугой и без лишения дворянства. Однако «по важности вредного примера, поданного им присутствием его в толпе бунтовщиков в виду его полка» Цебриков в итоге лишился дворянства и был разжалован без выслуги; последующие 15 лет он провел, воюя с горцами на Кавказе. В Петербург он вернулся убежденным либералом, российским сотрудником заграничных изданий А.И. Герцена.

В столице Цебриков навестил Анну Федоровну Крылову. Об этой встрече он поведал в письме Евгению Оболенскому, а также написал воспоминания и передал их для публикации Герцену. Цебриков пишет об Анне Федоровне как о своей хорошей знакомой, которую он знал «еще в молодости». Теперь же, когда он ей «напомнил о себе», она «хорошо вспомнила» его.

Однако о знакомстве Цебрикова с самим Рылеевым ничего не известно. Более того, Рылеев для него был человеком-легендой, одним из «наших пяти Мучеников», «имя которого всеми благородно мыслящими людьми всегда произносилось с большим чувством благоговения». По-видимому, в данном случае знакомство с Анной Федоровной произошло не через Рылеева, а через любовника его сестры Константина Шаховского, сослуживца Цебрикова по гвардейскому Финляндскому полку.

Цебриков застал Анну Федоровну смертельно больной, умирающей старухой: «Хроническая болезнь рака и водяная развились до того, что она не могла уже вставать с постели». Старого знакомого сестры поэта поразила нищета, в которой она доживала свои дни. Она жила «на Петербургской стороне на Большой Никольской улице, в доме священника Одоевского, в квартире дворника»; «комната у нее была у дворника в избе, отделявшаяся перегородкой без двери. Забухшая сырая дверь избы стуком своим причиняла ей особенное невыносимое страдание, после которого она стонала».

Вспоминая прошлое, Цебриков заговорил с нею о казненном брате - и удивился тому, что «на краю могилы ее восторженные чувства к брату сохранились, она цитировала стихи его из «Наливайки»; когда она вспомнила, что по милости гнилой веревки брат ее должен был два раза умирать - она зарыдала!!» Восторженный почитатель Рылеева «был до того расстроен, что чуть было с ней сам не зарыдал» и «больше оставаться был не в состоянии».

Мемуарист отметил, что при разговоре в комнате появилась «какая-то родственница, Федосья Ивановна Малютина», пришедшая кормить Анну Федоровну. С.Я. Гессен, комментировавший воспоминания Цебрикова, справедливо утверждал, что, скорее всего, мемуарист «ошибся именем». И рядом с сестрой Рылеева до последних минут оставалась Катерина Ивановна Малютина, «вдова генерал-лейтенанта». В этом случае надо отдать справедливость Катерине Ивановне, семидесятипятилетней женщине, не отказавшей в помощи больной родственнице несмотря даже на то, что «из Никольской до Большого проспекта, до квартиры Малютиной, целая верста».

Впрочем, Цебриков пришел к Анне Федоровне не только для того, чтобы вспомнить молодость и поговорить о брате. Он принес ей деньги или, как он пишет, «пособие». Но это «пособие» на следующий день «было возвращено г-жою Малютиной по приказанию Александра Михайловича Рылеева». 28-летний полковник Александр Рылеев, сын дрезденского «дядюшки» поэта, был тогда доверенным лицом молодого императора Александра II. Перед ним открывалась блестящая военная карьера, а паломничество к Анне Федоровне амнистированных заговорщиков могло этой карьере повредить. По-видимому, он просто запретил сестре поэта общаться с Цебриковым - на следующий день, согласно его мемуарам, она уже «боялась» говорить с ним.

Анна Федоровна скончалась «1858 года, 3 декабря, в среду в 8 часов вечера», через три дня после встречи с Цебриковым. «На  похоронах ее я не был, хотя и оставлен был мною адрес у г-жи Малютиной, отозвавшейся мне, что флиг[ель]-адъютант Алекс[андр] Мих[айлович] Рылеев не хотел давать знать знакомым, чтобы на похоронах было меньше народа и меньше огласки, что хоронят сестру повешенного Рылеева», - резюмировал Цебриков в мемуарах. В письме к Оболенскому он добавил, что, не сообщив ему о смерти Анны Федоровны, «полковник Рылеев верен был своим эполетам и аксельбанту».

* * *

Семейная история Кондратия Рылеева хранит еще много загадок. Не удалось, например, достоверно определить степень родства поэта со знаменитым заговорщиком-дуэлянтом Константином Черновым. 10 сентября 1825 г. Чернов стрелялся с флигель-адъютантом Владимиром Новосильцовым, в итоге оба они получили смертельные ранения. Похороны Чернова вылились чуть ли не в антиправительственную политическую демонстрацию.

Общеизвестно, что Новосильцов был женихом сестры Чернова, Чернов заподозрил его в сознательном оттягивании времени свадьбы - и это стало поводом дуэли. Общеизвестно также, что секундантом Чернова был Рылеев, который видел в этой дуэли, в частности, повод отомстить «аристократам», забывшим о том, что «и в среднем классе есть люди, высоко дорожащие честью и своим добрым именем».

Для современников был общеизвестным и тот факт, что Чернов с Рылеевым были родственниками. Вильгельм Кюхельбекер, в 1825 г. весьма близкий к Рылееву, писал через несколько дней после дуэли: у Рылеева «на руках его кузен, бедный молодой Чернов, который был смертельно ранен Новосильцевым, защищая честь своей сестры». «Кондратий Федорович был связан узами родства с семейством Черновых», - утверждал близкий друг Рылеева Евгений Оболенский.

В анонимной записке о Рылееве, хранящейся в РГАЛИ, сообщается: «Кондратий Федорович был секундантом у своего двоюродного брата Чернова против графа Новосильцова». «В известной и наделавшей в свое время много шуму дуэли Чернова с Новосильцовым Рылеев принимал участие в качестве секунданта Чернова, которому он приходился двоюродным братом, ибо матери их были родными сестрами», - утверждал Кропотов.

Однако известные на сегодняшний день документы не дают возможности подтвердить версию современников. Матери Рылеева и Чернова, Анастасия Матвеевна Эссен и Аграфена Григорьевна Радыгина, родными сестрами быть не могли. Вряд ли были родными братьями и их отцы, Федор Рылеев и Пахом Чернов. Предстоит выяснить не только степень родства двух заговорщиков; подробного выяснения - именно с семейной, частной точки зрения - требуют и обстоятельства этой столь важной для русского общества начала XIX в. дуэли.

Однако даже и то, что удалось сделать на сегодняшний день, существенно корректирует наши представления о семье поэта, его родных и близких. Это исследование необходимо продолжать - таков главный вывод данной работы. Ибо без учета семейных обстоятельств наши знания о жизни и творчестве Рылеева - а значит, и о русской поэзии начала XIX в., и об общественном движении этой эпохи - заведомо обречены на неполноту. И на пути этого исследования не может быть мелких и незначимых фактов.

2. «Ядро русской свободы»

Конец 1823 - начало 1824 г. - особое время в истории петербургских тайных обществ. Существовавшие до того как смесь разрозненных кружков, они обретают некое подобие организационного единства. Без этого единства организовать восстание 14 декабря 1825 г. было бы в принципе невозможно. Этот период в существовании петербургской конспирации получил в историографии название «рылеевского» периода, ибо правитель дел РАК практически сразу же занял в организации лидирующие позиции. Вокруг Рылеева собралась группа принятых им в тайное общество новых членов, связанных с ним дружескими, литературными и светскими связями.

И именно эти люди «оживили» заговор. Петербургские заговорщики начали всерьез обсуждать возможность совершения в России государственного переворота. Один из самых сложных вопросов, которые предстояло решать Рылееву и его сподвижникам, - вопрос о судьбе императора и императорской фамилии в случае победы революции. Вопрос этот обсуждался практически с начала существования тайных обществ. С 1817 г., времени так называемого «московского заговора», он был самым тесным образом связан с вопросом о цареубийстве.

Руководитель Южного общества Павел Пестель показывал на следствии: «Все говорили, что революция не может начаться при жизни государя императора Александра Павловича и что надобно или смерть его обождать, или решиться оную ускорить, коль скоро сила и обстоятельства общества того требовать будут. В сем точно по истине были все согласны. Но справедливость требует также и то сказать, что ни один член из всех теперешних мне известных не вызывался сие исполнить, а, напротив того, каждый в свое время говорил, что хотя сие действие, может статься, и будет необходимо, но что он не примет исполнения оного на себя, а каждый думал, что найдется другой для сего. Да и подлинно большая разница между понятием о необходимости поступка и решимостью оный совершить».

В Южном обществе, организованном в 1821 г. стараниями того же Пестеля, обсуждалось несколько более или менее состоятельных планов цареубийства и устранения царской семьи. Этот акт был принят южными заговорщиками как один из обязательных элементов будущей революции. Под давлением Пестеля на «истребление» всей «фамилии» согласились главные действующие лица заговора на юге. Южное общество занималось, в частности, поисками людей, которые готовы были бы осуществить этот акт.

Вопрос о судьбе царской семьи обсуждался и столичными конспираторами. Рылеев показывал, что на одном из первых совещаний, на котором ему довелось присутствовать, он задал вопрос: «А что делать с императором, если он откажется утвердить устав представителей народных?» Пущин сказал: «Это в самом деле задача!» - Тут я воспользовался мнением Пестеля и сказал: «Не вывезти ли за границу?» Трубецкой, подумав, отвечал: «Более нечего делать», и все бывшие тогда у меня <…> согласились на сие».

О справедливости этого показания судить сложно. Вполне возможно, что Рылеев, познакомившись с Пестелем еще в 1814 г. в Саксонии, общался с ним и позднее и знал о каких-то его «мнениях». Правда, южный руководитель был последовательным сторонником вовсе не «вывоза», а полного истребления всей «фамилии» императора. Но показания эти красноречиво свидетельствуют: северные заговорщики были не столь кровожадны, как южные; царя предполагалось не убить, а вывезти за границу.

От идеи вывезти царскую семью за границу северные заговорщики не отказались до самого 14-го декабря. Например, своему другу Александру Бестужеву Рылеев сообщил, что императорскую фамилию собираются арестовать и вывезти морем за границу. «Донесение Следственной комиссии» констатировало: мнение о вывозе императорской семьи за границу с Рылеевым разделяли «Трубецкой, Никита и Матвей Муравьевы, Оболенский и Николай Тургенев».

В том, куда именно петербургские заговорщики собирались отвезти императорскую фамилию в случае победы революции и где ее содержать, историки, за редким исключением, подробно разобраться не пытались. Попытку анализа планов петербургских конспираторов «о царской семье» сделал П. О’Мара, посвятив этому целую главу своей монографии о Рылееве, однако и эти изыскания привели историка лишь к ничего не объясняющему выводу: «Во всяком случае неясно, куда именно «за границу» Рылеев предлагал отправить императорскую фамилию».

Между тем вывоз «фамилии» в Европу был невозможен: Россия была скреплена с нею узами Священного союза, а члены царской семьи приходились родственниками многим европейским царствующим домам. Этот факт и Рылеев, и его друзья хорошо осознавали; Иван Пущин прямо заявлял о том, что в Европе члены «фамилии» станут «искать помощи чужестранных государств». Единственным местом, куда можно было бы вывезти императорскую семью, не опасаясь немедленной реставрации, были русские колонии в Америке.

Естественно, Рылеев и его ближайшие сподвижники предпочитали на следствии не распространяться на эту тему, ибо понимали, что участие в конкретных планах вывоза «фамилии» может намного утяжелить их судьбу. Однако из их показаний можно сделать вывод: на квартире Рылеева шли постоянные разговоры как о колониях вообще, так и о «селении нашем в Америке, называемом Росс». Форт Росс, самое южное русское владение в Америке, основанное в 1812 г., крепость, которую в принципе можно было сделать неприступной, вполне подходила для содержания в ней царской семьи. Тем более, что земли вокруг форта были спорными.

Политическая ситуация в Верхней Калифорнии, на территории которой был расположен Росс, была крайне нестабильной.

Формально Верхняя Калифорния принадлежала Мексике, только в 1821 г. освободившейся из-под владычества Испании. Испанцы, мексиканцы, а также претендовавшие на плохо контролируемые мексиканские земли американцы выясняли отношения друг с другом, и можно было надеяться, что вмешиваться в российскую политику они не станут. Таким образом, императорская фамилия оказывалась в заложниках у заговорщиков: при начале европейской интервенции можно было отдать приказ об истреблении «фамилии», и он мог бы быть выполнен без особого труда.

Много лет спустя после описываемых событий Александр Беляев писал в мемуарах: «Это местечко (форт Росс. - А.Г., О.К.), населившись, должно сделаться ядром русской свободы. Каким образом ничтожная колония Тихого океана могла иметь какое-либо влияние на судьбы такого громадного государства, как Россия, тогда это критическое воззрение не приходило нам в голову - до такой степени мы были детьми». Трудно сказать, насколько в курсе всех рылеевских замыслов был Беляев, однако несомненно, что и он принимал участие в разговорах о Калифорнии и форте Росс.

Михаил Назимов утверждал на следствии: «Я слышал от Рылеева <…> что общество предполагало возмутить Калифорнию и присоединить ее к североамериканским российским владениям и что туда отправлялся один из членов, не знаю кто именно, для исполнения сего». По-видимому, и в этом показании отразились соответствующие разговоры Рылеева со своим ближайшим окружением.

4. «Рыцарь без страха и упрека»

В конце 1824 г. - начале 1825 г. в планы Рылеева неожиданно вторглась большая международная политика: были приняты Русско-Американская и Русско-Английская конвенции о разграничении границ этих государств в Северной Америке. Руководство РАК выступало против принятия конвенций, мотивируя свои протесты тем, что конвенции наносят ущерб компании. В протестах принимал участие и Рылеев, даже получивший за чрезмерную активность выговор от императора. Протесты не были приняты во внимание; между тем, последствия принятия этих конвенций могли оказаться самыми печальными как для Рылеева - правителя дел РАК, так и для Рылеева-заговорщика.

С принятием конвенций для РАК заканчивалась эра дорогостоящих исследовательских кругосветных экспедиций. Сворачивалось государственное субсидирование таких экспедиций - ибо освоение новых территорий, ставших, согласно конвенциям, чужими, воспрещалось. Самой же РАК часто отправлять корабли из Кронштадта в Америку было не под силу. Голоса о том, что ежегодные кругосветки стоят компании слишком дорого, стали звучать и внутри самой РАК. При подобном положении дел могла создаться ситуация, что царскую семью просто не на чем было бы вывозить за границу.

Между тем в Петербурге стало известно, что Англия подготовила последнюю «большую» экспедицию в свои американские колонии; в 1826 г. английский шлюп отправился к берегам Америки. Соответственно, летом 1825 г. и Россия начала готовить подобную экспедицию. Специально для нее на Охтенской верфи в сентябре были заложены два брига, имевшие - до получения официальных названий - номера 7 и 9. Экспедиция должна была стать «заключительным звеном научных кругосветных путешествий русских военных судов». Ходили слухи, что отправка экспедиции должна быть осуществлена в конце весны - начале лета 1826 г.

* * *

4 января 1826 г. штабс-капитан Вятского пехотного полка, известный доносчик на тайное общества Аркадий Майборода, конкретизируя свой первый донос на полкового командира, Пестеля, сообщал: восстание запланировано было начать весной 1826 г., «при Белой Церкви, где, говорят, наверное будут в сборе 3-й и 4-й корпуса». Следователи без труда выяснили, что сбор двух корпусов 1-й армии, на котором планировалось присутствие императора, должен был проходить в мае 1826 г. Многим членам Южного общества, в том числе и Пестелю, был задан вопрос о существовании «майского» плана 1826 г. - и большинство из опрошенных ответили на этот вопрос утвердительно.

Исследователи обычно трактуют этот план как один из череды аналогичных планов, разрабатывавшихся Васильковской управой Южного общества. Васильковская управа во главе с подполковником Сергеем Муравьевым-Апостолом славилась своими фантастическими планами, связанными с появлением государя на том или ином армейском смотре. Действительно, и в этом случае инициатива принадлежала Васильковской управе. Однако Пестель, на предшествующие планы реагировавший скептически, на этот раз согласился с Муравьевым-Апостолом.

Дата эта возникла не случайно, и связана она была не столько с присутствием государя на южном смотре, сколько с ситуацией в Петербурге вообще, и в Российско-американской компании в частности. Можно предположить, что именно ситуация с отправкой последней кругосветной экспедиции продиктовала заговорщикам и дату начала восстания.

Летом 1825 г. на Украину отправился отставной полковник Александр фон-дер Бриген. От Рылеева Бриген имел несколько поручений. В частности, он должен был встретиться с Сергеем Трубецким, одним из руководителем северян, с начала этого года служившим в Киеве. Побывав в Киеве, Бриген действительно встретился с Трубецким, который был его «старым знакомым»; во встрече этой участвовал также Муравьев-Апостол и его друг, сопредседатель Васильковской управы Михаил Бестужев-Рюмин. Бриген рассказал своим собеседникам о северных планах.

«Меры, предполагаемые Северной Директорией, были: лишить жизни государя, а остальных особ императорской фамилии отправить на корабле в первый заграничный порт» - показывал на следствии Бестужев-Рюмин. Сергей Муравьев-Апостол рассчитывал «больше всего на общество, которое Рылеев составил в Кронштадте». Именно Бестужев-Рюмин сообщил информацию, привезенную Бригеном, Пестелю.

Таким образом, именно конец весны - лето 1826 г. стало для северных и южных заговорщиков общей датой начала революционного выступления. Очевидно, предполагалось, что южным заговорщикам удастся «истребить» или арестовать царя в ходе смотра. Затем наступал черед их столичных единомышленников: им предстояло заниматься вывозом «фамилии» за границу.

* * *

В связи с началом строительства двух военных кораблей для кругосветного плаванья пошли слухи и о том, что капитаном одного  из них будет назначен капитан-лейтенант Константин Торсон.

Торсон, участник знаменитого кругосветного плавания Фаддея Беллинсгаузена и Михаила Лазарева, человек, имя которого к началу 1820-х гг. уже носил остров в океане, автор многих проектов преобразования флота, среди современников слыл личностью почти легендарной. «Торсон был баярд идеальной честности и практической пользы; это был рыцарь без страха и упрека на его служебном и частном поприще жизни», - писал о нем близкий друг, участник заговора Михаил Бестужев. В середине 1820-х гг. Торсон служил адъютантом начальника Морского штаба, адмирала Антона Моллера.

Вступить в тайное общество Торсона, очевидно, заставило общее недовольство состоянием флота, помноженное на несправедливость, проявленную лично к нему морским начальством.

В марте 1824 г. Торсон получил под свою команду корабль «Эмгейтен», который должен был переделываться в соответствии с его собственными кораблестроительными предложениями. В мае этого года «Эмгейтен» был назначен для плавания великого князя Николая Павловича с супругой в город Росток, но буквально накануне отплытия у Торсона корабль отобрали, назначив другого капитана. В конце 1824 г. капитан-лейтенант стал заговорщиком, однако поначалу активного участия в делах заговора он не принимал.

Михаил Бестужев писал в воспоминаниях, что назначение Торсона командиром одного из отправлявшихся в кругосветное плаванье кораблей должно было состояться в качестве компенсации за потерю «Эмгейтена». «Предложение было так заманчиво, - писал Бестужев, - так хорошо соответствовало его (Торсона. - А.Г., О.К.) постоянному направлению к пользе наук и славе отчизны, что он согласился и дал обещание молчать.

Но накипевшее негодование не могло скоро уходиться. В частых беседах со мною Торсон раскрывал душевные раны». Согласно этим же мемуарам, Торсон должен был составить инструкцию, которая определила бы цель и даже место действия нового кругосветного плавания; ему было предоставлено право самому набирать офицеров на суда.

Летом 1825 г., когда стало ясно, что экспедиция будет отправлена и Торсон может стать одним из ее руководителей, Рылеев начинает активно сотрудничать с капитан-лейтенантом, привлекая его к делам конспирации.

Однако руководитель заговора не спешил полностью открывать свои планы и Торсону. Лишь когда подготовка к восстанию вступила в решающую фазу, глава заговора повел с капитан-лейтенантом более откровенные разговоры. «В начале (как помнится) декабря 1825 года Рылеев спросил, можно ли иметь надежный фрегат, т. е. положиться на капитана и офицеров, я отвечал: «Не знаю, но если меня сделают начальником, не знаю офицеров, но думаю, что может быть», и спросил его, для чего это? «Отправить царствующую фамилию за границы». Торсон возразил, «что царствующей фамилии надо оставаться в России» и что следует избрать императора.

По-видимому, разговор этот так и не был окончен. Последовавшие вскоре события, связанные с подготовкой реального восстания, отодвинули вопрос о вывозе «фамилии» за границу на второй план. И правитель дел Российско-американской компании, надо полагать, просто не успел договориться с возможным руководителем кругосветного путешествия о совместных действиях.

23 декабря 1825 г., уже после ареста Торсона, перепуганный начальник Морского штаба Моллер просил Николая I подтвердить александровское распоряжение о назначении «судов в дальний вояж будущим летом», а также испрашивал «высочайшего вашего величества разрешения снабдить их и содержать во всем по прежним примерам, или на том точно основании, как были отправлены прежние отряды или суда». Николай I повелел продолжать снаряжать экспедицию.

В августе 1826 г. последняя организованная государством кругосветная экспедиция вышла в море, бриги № 7-й и 9-й уже имели названия «Моллер» и «Сенявин». Одним из ее руководителей 23 февраля 1826 г. был назначен капитан-лейтенант Федор Литке, впоследствии знаменитый адмирал и президент Академии наук. Интересно отметить, что и Литке был связан с деятелями тайных обществ, часто бывал на «чашке чая» в кружках моряков-заговорщиков.

Родной брат Литке, Александр, служил в Гвардейском экипаже, 14 декабря некоторое время был на Сенатской площади и едва избежал крепости. Сам же будущий адмирал хранил в своих бумагах некоторые антиправительственные произведения.

Литке был уверен: в декабре 1825 г. от ареста его «чудесным образом» спасла судьба. В мемуарах он писал: «Даже в самую первую минуту большое счастие было для меня, что, когда я стоял на Исаакиевском мосту, мне <…> не было видно Гвардейского экипажа. Увидь я его, разумеется, я пошел бы узнать, что это за история? Меня увидели бы на площади с возмутившимся Экипажем, и тогда кончено. Вот явилось бы и подозрение.

Обвинить меня, разумеется, ни в чем бы не могли, но впечатление осталось бы, и очень может быть, что меня не назначили бы в предстоящую экспедицию и вся моя будущая карьера приняла бы совсем другое направление. Притом я был знаком со многими из заговорщиков, а с Бестужевыми даже в тесной дружбе с самого детства <…> В то время было в моде бранить правительство; между молодыми людьми не было другого разговора. Это был некоторого рода шик, да, правду сказать, и поводов к тому было довольно».

6. «Рылеев совершенно обворожил меня собою»

Подводя итог деятельности Рылеева-заговорщика в связи с его служебной деятельностью, следует отметить: шансы организовать вывоз за границу императорскую фамилию у него были. Очевидно, именно поэтому он и смог столь быстро занять в тайном обществе лидирующие позиции. Однако при анализе его планов остается неясным вопрос о том, каким Рылеев видел свое собственное будущее в случае успеха переворота.

Документы не дают точного ответа на этот вопрос. Однако ясно, что лидер переворота после победы вряд ли бы стал довольствоваться скромной ролью правителя дел коммерческой организации. Скорее всего, с Российско-американской компанией Рылеев свое будущее не связывал. Его должность после победы замышляемого переворота должна была перейти к другому человеку. Человеку, который, с одной стороны, оказался бы в курсе всех дел компании, а с другой - был бы лично предан Рылееву и смог бы довести до конца операцию с вывозом царской семьи за границу. Такой человек у Рылеева был, и это был барон Владимир Иванович Штейнгейль.

О том, как произошло знакомство Рылеева со Штейнгейлем, последний повествует в своих мемуарах. Встреча эта произошла летом 1823 г. в книжном магазине известного петербургского издателя и книготорговца Ивана Сленина. Ко времени этого знакомства Штейнгейль успел уже послужить во флоте и в кавалерии, побыть чиновником по особым поручениям при тогдашнем сибирском генерал-губернаторе Иване Пестеле и адъютантом у московского генерал-губернатора Александра Тормасова, принять участие в восстановлении Москвы после пожара. Многочисленные конфликты с начальством разрушили карьеру Штейнгейля, он не мог никуда определиться, как ни старался.

Следивший за вольнолюбивой поэзией, барон сам искал встречи с Рылеевым. «Я, - пишет Штейнгейль, - спросил у Сленина, бывает ли у него в магазине Рылеев; при утвердительном ответе он прибавил: «А он о вас недавно спрашивал, не будете ли вы сюда». - «Это как?» - И вдруг входит незнакомый человек, в котором Сленин представляет мне Кондратия Федоровича Рылеева.

После первых взаимных приветствий я сказал ему: «Что мне было интересно узнать вас, это не должно вас удивлять, но чем я мог вас заинтересовать - отгадать не могу». - «Очень просто, я пишу «Войнаровского», сцена близ Якутска, а как вы были там, то мне хотелось попросить вас прослушать то место поэмы и сказать, нет ли погрешностей против местности».

Я отвечал «с удовольствием», и тотчас же Рылеев пригласил к себе на вечер и совершенно обворожил меня собою, так что мы расстались друзьями».

Штейнгейль действительно долго жил в Сибири, и его опыт на самом деле мог пригодиться Рылееву в его литературном творчестве. Однако вряд ли он был интересен будущему руководителю заговора только своими сибирскими знаниями. Несмотря на то, что к 1823 г. Штейнгейль давно уже был в отставке, среди вольнолюбиво настроенных сограждан он был очень известной личностью.

Современникам Штейнгейль был известен прежде всего как яркий публицист: среди множества написанных им сочинений особенно популярным было «Патриотическое рассуждение о причинах упадка торговли» (другие названия - «Рассуждение об упадке торговли, финансов и публичного кредита в России», «Патриотическое рассуждение московского коммерсанта о внешней российской торговле»).

«Рассуждение» он написал в 1819 г., подал Мордвинову, а Мордвинов, которому оно очень понравилось, передал для рассмотрения министру финансов Дмитрию Гурьеву. Гурьев, видимо, не дал «Рассуждению» хода, однако оно широко распространялось в списках. Такой список был у руководителя Южного общества Пестеля; Михаил Бестужев-Рюмин, один из главных южных «агитаторов», и вовсе использовал «Рассуждение» в качестве агитационного документа. Известно, что «Рассуждение» это было и у Рылеева.

Этот публицистический текст свидетельствовал не только о глубоких познаниях его автора в экономике. В первую очередь он свидетельствовал о либеральном образе мыслей Штейнгейля, и именно отсюда столь большая популярность «Рассуждения» в среде вольнолюбивой молодежи.

«Совершенный упадок кредита, подтверждаемый общим отголоском, что не знают уже, чему и кому верить; увеличивающийся год от году упадок главной российской ярмарки, на коей товаров видятся груды, а покупателей нет; неимение звонкой монеты и даже в самих ассигнациях приметный недостаток - и, наконец, уменьшение купеческого сословия во всей России - не суть ли то несомненные признаки чрезвычайного упадка внутренней промышленности и отечественной торговли вообще?» - вопрошал автор «Рассуждения».

В качестве мер для улучшения состояния экономики Штейнгейль предлагал, в частности, ограничить для иностранцев возможность торговать в России, снять ограничения в занятиях коммерцией для крестьян, укрепить российские банки. Все это вполне соответствовало экономическим воззрениям членов тайных обществ.

Рылеев и Штейнгейль были единомышленниками. Их знакомство быстро переросло в дружбу несмотря даже на то, что Штейнгейль был старше Рылеева на 13 лет. «Супруга Владимира Ивановича барона Штейнгейля просит, чтобы ты, во время проезда своего чрез Москву, остановилась в их доме; она обещает показать тебе все любопытное. Я у них был принят как родной, и это врезалось в сердце моем», - писал Рылеев жене в декабре 1824 г. Когда же Штейнгейль приезжал в Петербург, то останавливался в доме Российско-американской компании, в котором жил и правитель дел.

Обобщая имеющиеся в распоряжении историков источники, биограф Штейнгейля Н.В. Зейфман утверждает, что Рылеев принял барона в общество в декабре 1824 г. Барон был знаком с конституцией Никиты Муравьева и сделал к ней не менее тридцати замечаний. Во время непосредственной подготовки восстания Штейнгейль разработал теоретические обоснования возведения на престол императрицы Елизаветы Алексеевны и даже написал соответствующее воззвание к войскам.

Кроме того, Штейнгейль пытался составлять и один из проектов «Манифеста к русскому народу» - документа, который, «от лица общего присутствия святейшего Синода и Сената, следовательно, и в выражениях, приличных сим сословиям», должен был быть опубликован в случае победы заговорщиков. Непосредственно же в самом восстании барон не участвовал: он был человеком штатским, и среди восставших солдат ему нечего было делать.

Однако, кроме единомыслия и членства в заговоре, Штейнгейля и Рылеева сблизили и тесные связи с РАК.

Отец Владимира Штейнгейля, Иоганн Готфрид Штейнгейль, по службе общался с одним из основателей компании, Григорием Шелеховым. Сам Штейнгейль собирался служить в компании еще в 1806 г., будучи морским офицером, мичманом Иркутской морской команды. Перейти туда на службу ему предложил знаменитый мореплаватель и функционер РАК граф Николай Резанов. «Он (Резанов. - А.Г., О.К.) дал мне слово, что возьмет меня с собою в Нью-Йорк для сопутствования ему через Орегон в Калифорнию, в порт Сан-Франциско <…> Провидение распорядилось иначе - он умер в Красноярске», - писал Владимир Штейнгейль в мемуарах.

После смерти Резанова отношения Штейнгейля с РАК, по-видимому, прервались. Но, познакомившись с Рылеевым и вступив в тайное общество, Штейнгейль оказался в курсе всех дел компании: сведения об этом ему регулярно поставлял правитель дел. Более того, в 1825 г. мы видим Штейнгейля акционером РАК с правом решающего голоса, владельцем 10-ти акций компании. Заметим в скобках, что столько же акций было и у самого Рылеева.

Известно письмо Рылеева Штейнгейлю, написанное в марте 1825 г.: в этом письме правитель дел подробно рассказывает барону о ходе общего собрания РАК, посвященного утверждению баланса компании. Рылеев сообщает Штейнгейлю о том, что собрание это было «весьма шумное и не совсем разумное», что бывшему правителю колоний Муравьеву объявлена «благодарность», что с одного из проворовавшихся директоров РАК «определено» взыскать крупную сумму денег и множество других мелких подробностей заседания. «Я и без компании молодец: лишь бы она цвела», - резюмирует Рылеев.

Более того, правитель дел давал Штейнгейлю, официально в компании никаких постов не занимавшему, ответственные «компанейские» поручения. В частности, он занимался «делом директоров Крамера и Северина, чуть было не доведших компанию до банкротства».

Таким образом, в случае победы заговорщиков Штейнгейль вполне мог сменить Рылеева на его посту. Помимо того, что он оказался в курсе всех дел компании, Штейнгейль был человеком либеральных убеждений. И, что самое главное, барон был лично предан Рылееву.

С первого знакомства Рылеев «обворожил» Штейнгейля, и это «обворожение» не прошло с годами. В старости, составляя свои мемуары, барон весьма скептически отзывался о своем прошлом, считал его следствием «заблуждения». Но отзывы Штейнгейля о его погибшем друге всегда полны искреннего восхищения и почтения. Штейнгейль всю жизнь помнил Рылеева как «незабвенного, благородного автора «Дум» и «Войнаровского».