Глава вторая

Военная служба

Из корпуса Рылеев был выпущен прапорщиком в 1-ю резервную артиллерийскую бригаду и немедленно же отправлен в заграничный поход. Таким образом, ему еще пришлось быть участником самого конца Наполеоновской эпопеи. По формулярному описку Рылеева, маршрут первого его заграничного похода был таков: герцогство Варшавское, Пруссия, Саксония, Вюртемберг, Бавария, Франция и Швейцария. Конечно, через большую часть этих государств ему пришлось только пройти.

Главным местом пребывания за границей Рылеева в этот поход был Дрезден. Оттуда он несколько раз писал матери. В это время комендантом Дрездена был дядя Кондратия Федоровича, генерал М.Н. Рылеев. Он взял племянника под свое покровительство и устроил его на какое-то место при артиллерийском магазине.

Из писем Рылеева заграничной эпохи так и брызжет его юное прекраснодушие, радушно-восторженное отношение к жизни и людям. Всё прекрасно: дядя его так внимателен и заботлив, что другого такого и не найти, тетка - своими родственными заботами заменяет для него мать, начальник относится прекрасно, артиллерийские офицеры - верх благородства, его крепостной слуга - старик - прямо удивительный и т. д.

Сохранилось известие, что пребывание Рылеева в Дрездене окончилось для него печально: при живости своего характера он вооружил против себя местных жителей какими-то сатирическими выходками. Те жаловались на него тогдашнему саксонскому генерал-губернатору Репнину, и Репнин велел генералу Рылееву убрать беспокойного племянника. Документально это известие ничем не подтверждено, и невозможно установить, в чем собственно было дело.

Первое пребывание Рылеева границей было кратковременно: в марте 1815 г. он уже находится в Несвиже, Минской губернии, куда он назначен с командою для обучения верховой езде. Возвращение Наполеона с о. Эльбы вызвало величайшую военно-политическую тревогу во всей Европе и отразилось на судьбе молодого прапорщика: 12 апреля 1815 года он отправился во второй поход, на этот раз во Францию.

Переправляясь вторично через Рейн, он в письме к матери предается размышлениям о переменчивости исторических судеб народов и о невозможности предугадать будущее Европы. Захваченный грандиозностью политических событий своей эпохи, он восклицает в своих записях того времени: «Происшествия наших времен более достойны удивления, более невероятны, нежели все дотоле в мире случившиеся».

Во второй поход Рылеев находился главным образом в Париже. Париж дал молодому офицеру много впечатлений. Он посещал театры и музеи, вел дневник своих прогулок по Парижу. Парижская жизнь оставляет ему досуг и для довольно усердных, занятий литературой, - он пишет стихи, описывает в прозе веденные им замечательные места, пишет легкую комедию в стиле французского водевиля, - очевидно, под влиянием парижских театральных впечатлений.

Но театры и музеи - это не самое важное, что дало Рылееву пребывание во Франции. В своих показаниях следственной комиссии Рылеев сообщает, что начало его «вольномыслию» было положено во время его пребывания во Франции. Каким кратковременно было это пребывание, но либеральные стремления у молодого русского дворянина возникли под влиянием заграничной жизни. Для очень многих декабристов непосредственное сближение с европейской жизнью во время заграничных походов в эту богатую политическими бурями эпоху сыграло такую же роль.

13 сентября 1815 года Рылеев двинулся обратно в Россию. В декабре он был уже вместе со своей ротой назначен в Острогожский уезд Воронежской губернии.

В качестве офицера Рылееву пришлось жить в разных местах Острогожского уезда, - сначала в селе Подгорном, а с лета 1817 г. - в слободе Белогорье, в 30 верстах от Подгорного. Один или два раза он совершал с полком кратковременные походы в Орловскую губ. (был, напр., во Мценске).

Самая служба армейского прапорщика в таком захолустье была, конечно, в достаточной степени нудной, в особенности после свежих еще впечатлений заграничной жизни. Большое удовлетворение Рылеев находил в общении с товарищами. В письме к матери он так описывает свое обычное времяпровождение вне службы.

«Время проводим весьма приятно: в будни свободные часы посвящаем или чтению, или приятным, беседам, или прогулке; ездим по горам и любуемся восхитительными местоположениями, которыми страна сия богата; под вечер бродам по берету Дона и при тихом шуме воды и приятном шуме лесочка, на противоположном берегу растущего, погружаемся в мечтания, строим планы для будущей жизни и через минуту уничтожаем оные; рассуждаем, спорим, умствуем  и, наконец, посмеявшись всему, возвращаемся каждый к себе и в объятиях сна ищем успокоения».

И еще неоднократно он упоминает о внутренней содержательности и благородстве своих товарищей-офицеров. Тут - не только склонность молодого Рылеева видеть всё в розовом свете: в его эпоху офицеры представляли культурную часть дворянского общества. Чтение и «умствования», как видим, занимают видное место, у Рылеева и его товарищей. Те же стремления проявлялись и во всех других полках, не только столичных, но и разбросанных в глухой провинции.

Посещение окрестных помещиков являлось одним из развлечений для Рылеева и его сотоварищей. Иногда Рылееву случалось бывать в уездном городе Острогожске - «Воронежских Афинах», по громкому выражению самих острогожцев. В этих «Афинах» был, во всяком случае, недурной книжный магазин, где Рылеев доставал себе такие вещи, как, напр., сочинения Монтескье.

В этой в общем приятной жизни много хлопот доставлял Рылееву денежный вопрос. Еще в начале 1814 г. умер отец Рылеева, и дела его оказались в самом запутанном положении. Княгиня Голицына, имением которой он управлял, предъявила тотчас же после его смерти иск за убытки, причиненные ей его оплошным управлением.

На дом Ф.А. Рылеева в Киеве и на всё оставшееся там недвижимое имущество было наложено запрещение. Иск Голицыной после ее смерти поддерживали ее сыновья, и дело это тянулось очень долго. Об иске Голицыных Рылееву пришлось думать и перед своей смертью, и только уже в 1838 г. дело было разрешено судом в пользу наследников Ф.А. Рылеева.

Таким; образом, в распоряжении самый Рылеева оставалось только Батово. Имение было расстроенное и очень небольшое: «ревизских душ» в нем было всего 42, а работников 17, да и то деревня была в залоге; мать Рылеева едва справлялась с выплатой казенных процентов.

Кондратию Федоровичу его прапорщицкого жалованья не могло хватать, - в экстренных случаях, когда, напр., нужно было обмундирование, приходилось всё-таки прибегать с просьбами к матери. Крайность подчас бывала очень велика. «Я так обносился, - пишет он, - что даже стыдно! Белье скоро совсем нельзя будет носить, а в платье не знаю, как и исправиться, потому что нет денег и, сверх того, должен товарищам».

Просить денег у матери было очень тягостно; из одного письма ее Рылеев узнал, напр., что она по безденежью не может выкупить «последнюю фамильную драгоценность» - свой портрет. «Не присылайте лучше ко мне ни копейки, я, право, не нуждаюсь в деньгах, ей-богу не нуждаюсь, постарайтесь только выручить портрет», - пишет после этого взволнованный сын.

Как материальная необеспеченность, так и побуждения другого порядка заставили Рылеева помышлять о выходе в отставку. Военная служба скоро перестала удовлетворять его, мечты о геройской славе на этом поприще совершенно рассеялись. Он пишет матери: «И так уже много прошло времени в службе, которая никакой не принесла мне пользы, да и вперед не предвидится, и с моим характером я вовсе для нее не способен. Для нынешней службы нужны подлецы, а я к счастию не мог им быть, и по тому самому ничего не выиграю».

Николай Бестужев в своих воспоминаниях о Рылееве приводит длинную речь, якобы сказанную Рылеевым матери уже через несколько лет после своего ухода с военной службы в объяснение причин этого ухода. Произнесение этой речи весьма сомнительно; во всяком случае, Н. Бестужев не мог ее помнить с точностью через столько лет и в сильной степени сочинил слова Рылеева сам. Но Бестужев сам был декабрист.

Если мать Рылеева и не слыхала в действительности этих слов от сына, то они всё же очень хорошо выражают те побуждения, которые действительно были у ряда передовых офицеров того времени и у Рылеева в том числе. Самая форма этой приписываемой Рылееву речи, в своей устарелой напыщенности, дает очень верное представление о литературной манере декабристов. Поэтому мы приводам значительную выписку из этого места воспоминаний Бестужева.

«Я служил отечеству, пока оно нуждалось в службе своих граждан, и не хотел продолжать ее, когда увидел, что буду служить только для прихотей самовластии; я желал лучше служить человечеству, избрал звание судьи.

«Что меня ожидало в военной службе? Может быть, военная слава, может быть, безвестная смерть; но в наше время свет уже утомился от военных подвигов и славы героев, приобретаемой не за благородное дело помощи страждущему человечеству, но для его угнетения. Суворов был великий полководец, но слава его бледнеет, когда вспомним, что он был орудием деспотизма и побеждал для искоренения расцветавшей свободы Европы.

Должен ли был я, получив эти понятия, оставаться в военной службе? Нет, матушка, ныне наступил век гражданского мужества, я чувствую, что мое призвание выше - я буду лить кровь свою, но за свободу отечества., за счастие соотчичей, для исторжения из рук самовластия железного скипетра, для приобретения законных прав угнетенному человечеству - вот будут мои дела».

Это выражено чересчур изысканной эффектно, но, повторяем, подобные мысли о несовместимости военной службы с обязанностями гражданина в либеральном понимании могли быть у Рылеева - наряду с простым и прозаическим житейским соображением о невозможности существовать на скудное офицерское жалованье. А тут прибавилось и еще побудительная причина: Рылеев влюбился, и его брачные планы тоже были связаны с выходом в отставку.

Посещая часто дом помещика Тевяшева в селе Подгорном, Рылеев полюбил ero младшую дочь Наталью Михайловну. Уже в сентябре 1817 года Рылеев пишет матери о своем намерении жениться. Предмет своей любви он описывает совершенно в духе тогдашних романов.

«Изобразить душевные ее качества почитаю себя весьма слабым; скажу только вам, что милая Наталия, воспитанная в доме своих родителей, под собственным их присмотром, и не  видевшая никогда большого света, имеет только тот порок, что не говорит по-французски. Ее невинность, доброта сердца, пленительная застенчивость и ум, обработанный самою природою, и чтением нескольких отборных книг, в состоянии сделать счастие каждого, в ком только искра хоть добродетели осталась».

Намерения Рылеева в эту пору весьма неясны. То он пишет, что будет продолжать служить отечеству, но только на другом поприще (т. е. в гражданской службе), то собирается, выйдя в отставку, заняться приведением в порядок имения - либо матери, либо жены. Вероятно, о всей совокупности своих планов и видов он и не писал матери. Для него важно только одно - получить разрешение матери и жениться.

Не получая долго письма от матери, он бьет тревогу, описывает волнение своих чувств и невозможность жить без милой Наталии... Мать, наконец, отозвалась. Она весьма удивлялась намерению сына выйти в отставку, спрашивая у него, что же он будет делать и чем жить, но в своем согласии на женитьбу не отказывала.

Летом 1818 г. Рылеев сделал официальное предложение родителям невесты, - в согласии самой невесты он был заранее уверен, - и получил благоприятный ответ. Есть известие, что пылкий Рылеев грозил Тевяшеву застрелиться тут же в случае отказа и показывал даже револьвер, приготовленный для этого. Родители Н.М. Тевяшевой, давая свое согласие, требовали почему-то выхода в отставку Рылеева.

Осенью 1818 пода отставка была подана. Уехавши в Воронеж по делам службы, Рылеев наполняет свои письма к родным Натальи Михайловны всякими подходящими к его положению нежностями. Наконец, он прочитал в Воронеже в официальном органе известие о своем увольнении от службы. Увольнение состоялось 26 декабря 1818 года; Рылеев получил при этом следующий чин, т.-е. подпоручика.

Прошло еще, однако, порядочно времени, прежде чем Рылеев мог привести в исполнение свое намерение. Материальные условия играли, вероятно, в этой задержке не малую роль. Родители Натальи Михайловны были мелкопоместные дворяне: в приданое за дочерью они могли дать деревеньку всего с 25-ю «душами» крестьян.

22 января 1820 года Рылеев женился, наконец, на Наталье Михайловне. По свидетельству лица, близко знавшего ее, Наталья Михайловна была девушка «необыкновенной красоты и превосходных душевных свойств».

После свадьбы Рылеев отравился с женою в Петербург 1820 и 1821 годы он проводил попеременно то в Петербурге, то в Воронежской губернии. На Украине, где он жил весенние и летние месяцы у родителей жены, Рылеев много читал, занимался русской и украинской историей. По стихотворениям и литературным, планам Рылеева за эти годы видно, что либеральное настроение его все крепло, находя себе пищу и в книгах, и во впечатлениях современной жизни.

Большое впечатление, между прочим, произвел на Рылеева IX том «Истории Государства Российского» Карамзина, тогда только что вышедший: яркое изображение неистовств Грозного поддерживало в Рылееве дух ненависти к политическому деспотизму. В том же духе свободолюбия действовали и доходившие до Рылеева известия о греческом восстании. Увлечение Рылеева борьбой греков отразилось и в некоторых его стихотворениях.

Как ни приятно было пребывание в деревне, но остаться там навсегда Рылеев не собирался. Когда кто-то из его друзей дал ему совет в этом роде, он ответил с негодованием в стихах:

Чтоб я младые годы
Ленивым сном убил!
Чтоб я не поспешил
Под знамена свободы!
Нет, нет, тому во век
Со мною не случиться...
Тот жалкий человек,
Кто славой не пленится...

От деревенской идиллии его влекло в Петербург, в центр умственной и общественной жизни.

Глава четвёртая

Литературная деятельность Рылеева

Начало литературной деятельности Рылеева было очень удачно: уже первое напечатанное его стихотворение заставило говорить о нем. Ода «К временщику» явно имела в виду всесильного тогда Аракчеева и намекала на ненавистные военные поселения. Приводим оду в выписках.

Надменный временщик, и подлый, и коварный,
Монарха хитрый льстец и друг неблагодарный,
Неистовый тиран родной страны своей,
Взнесенный в важный сан пронырствами злодей!
Ты на меня взирать с презрением дерзаешь
И в грозном взоре мне свой ярый гнев являешь.
Твоим вниманием не дорожу, подлец!
Из уст твоих хула - достойный хвал венец!..
...О, муж, достойный муж! Почто не можешь, снова
Родившись, сограждан спасти от рока злого?
Тиран, вострепещи! Родиться может он!
Иль Кассий, или Брут, иль враг царей Кагон!
О, как на лире я потщусь того прославить,
Отечество мое кто от тебя избавит!..
...Твои дела тебя изобличат народу:
Познает он, что ты стеснил его свободу,
Налогом тягостным довел до нищеты,
Селения лишил их прежней красоты...
Тогда вострепещи, о временщик надменный!
Народ тиранствами ужасен разоренный!
Но если злобный рок, злодея полюбя,
От справедливой мзды и сохранит тебя,
Всё трепещи, тиран! За зло и вероломство
Тебе свой приговор произнесет потомство!

По форме своей ода Рылеева очень близка к старым одам XVIII века, с их громкой торжественностью и с пользованием устарелыми оборотами речи. Но в эту старую форму он вливает новое содержание: вместо восхваления «сильных мира сего» здесь - яростные нападки на этих сильных, с угрозами народной мести. Подобного рода оды встречаются и у молодого Пушкина. В прошлом родоначальницей такого рода произведений является ода «Вольность» А.Н. Радищева.

Н. Бестужев подробно рассказывает о впечатлении, которое произвела ода. Все были поражены этим смелым вызовом, этой борьбой младенца с великаном, и думали, что на голову смельчака обрушатся тяжелые кары. Но, потому ли, что Аракчеев не захотел узнать себя в портрете, или по какой другой причине, поэт остался невредим. Он продолжал свою поэтическую деятельность и в несколько лет стал одним из самых выдающихся представителей современной ему поэзии.

В ранних стихотворных опытах Рылеева (напомним, что писать стихи он стал еще на школьной скамье) мы видим лишь повторение обычных в то время поэтических мотивов. Стоит только прочесть, напр., «Пустыню» Рылеева, чтобы убедиться, как близка эта вещь и по содержанию и по стиху к «Городку» Пушкина.

В своих ранних стихах Рылеев выражает легкий взгляд на жизнь, как на источник наслаждений, «воспевает» вино и мимолетные любовные утехи, впадая иногда в несколько нескромный тон, - всё это не столько его внутренние переживания, сколько поэтическое следование литературной моде. Эта «легкая поэзия», образцами для которой служили в древне-греческой литературе - Анакреон, а во французской литературе XVIII века - Парни, была тогда в большом ходу, ей отдавали дань все. Чего-нибудь своего, оригинального Рылеев в эту поэзию не вложил.

Подлинно свое, внутренне пережитое Рылеев выражает в стихах тогда, когда он является поэтом гражданских чувств. «Я не поэт, а гражданин», - сказал однажды про себя Рылеев. Это сказано слишком сильно, его поэтическая деятельность была дорога ему и сами по себе, но он прав, подчеркивая гражданские настроения, как главное содержание своей поэзии.

Как первый в нашей литературе поэт гражданских чувств и гражданского гнева, Рылеев является предшественником Некрасова. Для него очень знаменательно, что первым его напечатанным стихотворением была ода «К временщику», а последним, появившимся при жизни, - «Исповедь Наливайко».

В поэзии, начала XIX века были очень распространены «неземные» стремления, мечтательные настроения, уводившие человека от земных дел к небесам и погружавшие его в мир исключительно личных настроений. Самым талантливым и самым влиятельным представителем этого направления поэзии был В.А. Жуковский. Эта кроткая мечтательность перестала удовлетворять в эпоху после наполеоновских войн, поэты начинают направлять свое чувство на реальные дела, вдохновляются общественными вопросами.

Рылеев, начавший с преклонения перед Жуковским, в конце концов, стал считать его влияние вредным. В феврале 1825 г. он писал Пушкину: «Неоспоримо, что Жуковский принес важные пользы языку нашему; он имел решительное влияние на стихотворный слог наш - и мы за это навсегда должны остаться ему благодарными, но отнюдь не за влияние его на дух нашей словесности, как пишешь ты.

К несчастию, влияние это было слишком пагубно: (мистицизм, которым проникнута большая часть его стихотворений, мечтательность, неопределенность и какая-то туманность, которые в нам иногда даже прелестны, растлили многих и много зла наделали». Свой идеал поэта Рылеев выразил в следующих стихах:

О, так! нет выше ничего
Предназначения поэта:
Святая правда - долг его;
Предмет - полезным быть для света...
...К неправде он кипит враждой,
Ярмо граждан его тревожит;
Как вольный славянин душой,
Он раболепствовать не может.
Повсюду тверд, где б ни был он,
Наперекор судьбе и року,
Повсюду честь ему закон,
Везде он явный враг пороку.
Греметь грозою против зла
Он чтит святым себе законом,
С покойной важностью чела
На эшафоте и пред троном;
Ему неведом низкий страх,
На смерть с презреньем он взирает,
И доблесть в молотых сердцах
Стихом свободным зажигает...

Гражданские чувства выражались в поэзии довольно многими современниками Рылеева, но наиболее полным и законченным выразителем этого течения был именно он. Его поэтическая деятельность находится в полном согласии с тем, что оказано по поводу литературы в уставе тайного общества Союза благоденствия. Те члены общества, которые занимались литературой, должны были помнить, что «истинное изящное есть всё то, что возбуждает в нас высокие и к добру увлекающие чувства».

Они брали на себя обязательство доказывать, что «сила и прелесть стихотворений не состоит ни в созвучии слов, ни в высокопарности мыслей, ни в непонятности изложения, но в живости писаний, в приличии выражений, а более всего в непритворном изложении чувств высоких и к добру увлекающих».

Этому гражданскому настроению подчинены у Рылеева все прочие чувства. Любовная лирика занимает в его поэзии довольно видное место, - однако в одном стихотворений он обращается любимой женщине так:

Мне не любовь теперь нужна,
Занятья нужны мне иные,
Отрадна мне одна война,
Одни тревоги боевые.
Любовь никак нейдет на ум.
Увы! - моя отчизна страждет;
Душа в волненьи тяжких дум
Теперь одной свободы жаждет.

Своеобразное выражение гражданские чувства Рылеева нашли е его «Думах». «Думами» он назвал свои стихотворения на темы из русской истории. Он работал над ними с 1821 г., помещая их в разных журналах, а в 1825 г. «Думы» вышли отдельным изданием. На форму, а иногда и на содержание «Дум» оказал влияние польский поэт Юлиан Немцевич.

Рылеев, хорошо начитанный в польской литературе, ознакомился с «Историческими песнями» Немцевича, вышедшими в Варшаве в 1816 г. Образчик своих «Дум» Рылеев посылал Немцевичу и написал ему восторженное письмо по поводу его патриотических «Исторических песен».

«Думы» посвящены отдельным деятелям русской истории, начиная с легендарных времен (Олег, Ольга, Святослав и пр.) и кончая XVIII веком (Яков Долгорукий, Волынский, Державин и пр.). Источником для многих «Дум» служила «История Государства Российского» Карамзина, давшая основу рассказа, а также и многие подробности. Самое название «Думы» Рылеев взял в народной поэзии, - так называются украинские песни исторического характера.

Было бы совершенно напрасно искать в «Думах» Рылеева подлинной истории, сколько-нибудь глубокого проникновения в дух прошлого. Герои его говорят одним и тем же языком, к какому бы веку они ни относились, выражают одни и те же настроения. Это - язык и настроения самого Рылеева. Многих исторических деятелей он непомерно идеализирует, изображая их по образу и подобию своему. В особенности бросается эта идеализация в глаза, напр., в думах о боярине Матвееве, Волынском, Державине.

Своим свободолюбивым стремлениям Рылеев искал поддержку и отклик в древности. Это явление замечается у многих писателей эпохи Рылеева, - многие, напр., пленялись образом легендарного Вадима, будто бы выступившего на борьбу за старинные вольности против деспотизма Рюрика. В таком же духе свободомыслия рисовалась и Марфа Посадница. Ярче всех это желание найти в древней Руси дух свободы сказалось в поэзии Рылеева.

Свободолюбие у Рылеева и его современников соединялась с патриотическими стремлениями. В ту эпоху понятие «патриотизм» еще не было затаскано и скомпрометировано и могло соединяться с либеральным и даже революционным духом. Во время Великой Французской Революции название «патриот» было равносильно названию «революционер». Таким духом патриотизма в сильнейшей степени проникнуты все «Думы» Рылеева.

Излюбленным героем Рылеева в ею «Думах» - как позже в «Поэмах» - является гражданин-патриот, смело выступающий на защиту попранных прав своих соотечественников, бестрепетно готовый из-за блага родины идти в тюрьму и на эшафот. Вот, напр., какие слова влагает Рылеев в уста Волынскому - совершенно наперекор тому, что нам известно о действительном поведении Волынского, кабинет-министра при Анне Ивановне:

Не тот отчизны верный сын,
Не тот в стране самодержавья
Царю полезный гражданин,
Кто раб презренного тщеславья!
Но тот, кто с сильными в борьбе
За край родной иль за свободу,
Забывши вовсе о себе,
Готов всем жертвовать народу.
Против тиранов лютых тверд,
Он будет и в цепях свободен
В час казни правотою горд
И вечно в чувствах благороден.
Повсюду честный человек,
Повсюду верный сын отчизны,
Он проживет и кончит век,
Как друг добра, без укоризны.
Ковать ли станет на граждан
Пришлец иноплеменный цепи -
Он на него, как хищный враг,
Как вихрь губительный из степи...
И пусть падет! - Но будет жив
В сердцах и памяти народной
И он, и пламенный порыв
Души прекрасной и свободной.
Славна кончина за народ!
Певцы, герою в воздаянье
Из века в век, из рода в род
Передадут его деянье...

«Думы» Рылеева не отличаются большими поэтическими достоинствами, построение их однообразно, поучительность слишком уж элементарна, описания бледны и все на одни лад. Пушкин в письме к Рылееву совершенно правильно указал на бледность и однообразие «Дум». «Все они на один покрой составлены из общих мест: описание места действия, речь героя и нравоучение. Национального русского нет в них ничего, кроме имен»... Исключением являются более живые описания, - как, напр., такое изображение окрестностей Оетрогожска, хорошо известных Рылееву по личным наблюдениям:

...Там, где волны Острогощи
В Сосну тихую влились,
Где дубов тенистых рощи
Над потоком разрослись,
Где плененный славы звуком
Поседевший в битвах дед
Завещал кипящим внукам
Жажду воли и побед;
Там, где с щедростью обычной
За ничтожный легкий труд
Плод оратаю сторичный
Нивы тучные дают;
Где в лучах необозримых
При журчании волны
Кобылиц неукротимых
Гордо бродят табуны;
Где в стране благословенной
Потонул в глуши садов
Городок уединенный
Острогожских казаков...

Если стать на историческую точку зрения, то можно понять то сочувствие, с которым «Думы» были встречены современниками, несмотря на все их недостатки. Для своего времени они казались новыми и оригинальными. В критике говорилось, что Рылеев «пробил новую тропу в русском стихотворстве, избрав целью возбуждать доблести сограждан подвигами предков». Патриотически-гражданские стихи Рылеева подходили к настроениям, современного передового дворянства. К Рылееву и его роли в поэзии применимо то, что сам Рылеев, с очень малым основанием, говорит о Державине:

Парил он мыслию в веках,
Седую вызывая древность,
И воспалял в младых сердцах
К общественному благу ревность.

Довольно строго отнесся к «Думам» Пушкин, судя их с художественной точки зрения. Он называл Рылеева «планщиком», имея в виду предвзятую поучительность «Дум», говорил, что хотя «Думы» и целят, а все невпопад. Находя в них живые стихи, в целом он признавал их слабыми. Рылеев вступился за некоторые из своих «Дум». «Чувствую сам, что некоторые так слабы, что не следовало бы их и печатать в полном собрании. Но зато убежден душевно, что Ермак, Матвеев, Волынский, Годунов и им подобные - хороши и могут быть полезны не для одних детей».

В кругу исторических интересов остается Рылеев и в ряде тех произведений, к которым он перешел после «Дум», а именно в поэмах. Все его поэмы связаны с прошлым Украины. Из них закончена была только одна, вышедшая в 1825 г. - «Войнаровский». Прочие - «Палей», «Наливайко», «Хмельницкий» - остались только в набросках и отрывках.

Андрей Войнаровский, судьбой которого заинтересовался Рылеев в своей поэме, был племянник; Мазепы и участвовал в его политических; планах. После их крушения Войнаровский жил за границей, приобрел образование, вращался в высших кругах общества. Выданный России, он был сослан Петром I в Якутскую область, где и пробыл до самой смерти.

Известный историк Миллер во время своего путешествия по Сибири встретил Войнаровското, но yжe сильно одичавшего в условиях ссылки. Эта встреча Войнаровского с Миллером и служит у Рылеева отправной точкой поэмы. Войнаровский у Рылеева не превратился в полудикаря, не забыл прошлого, - он рассказывает всю свою историю, характеризует Мазепу, вспоминает, как к нему явилась в ссылку жена, молодая казачка, как она разделяла его горестную судьбу и, не вынесши суровой жизни, зачахла и умерла.

Некоторое однообразие поэмы зависит от того, что почти вся она сводится к рассказу Войнаровского о своем прошлом. Но этот недостаток искупается живым изображением переживаний ссыльного, красивыми подчас стихами, выразительными картинами сибирской природы. Как и в лучших «Думах», в центре произведения стоит гражданин-патриот. И даже не один: это название в поэме применимо и к Войнаровскому, и к Мазепе, и даже к юной казачке, явившейся разделить судьбу изгнанника.

Мазепа у Рылеева производит несколько двойственное впечатление, - подчеркивается его хитрость, неясность его планов, но в общем Рылеев отнесся к Мазепе далеко не так, как позже Пушкин, изобразивший в «Полтаве» Мазепу настоящим злодеем.

Мазепа у Рылеева сознательно готов жертвовать за родину не только собой и своими близкими, но даже честью. Когда он умирает, то последнее слово на его устах это «родина». Чистым патриотом-гражданином, без примеси всяких личных побуждений, является у Рылеева сам Войнаровский. Чтя Брута, как высокий образец, Войнаровский не может простить ему слабости, выразившейся в том, что он прибегнул к самоубийству. Жестоко страдая в снегах Сибири, в полном одиночестве, терзаемый воспоминаниями о прошлом, Войнаровский все-таки отвергает мысль о самоубийстве. Он говорит:

Мне надо жить: еще во мне
Горит любовь к родной стране;
Еще, быть может, друг народа,
Спасет несчастных земляков,
И - достояние отцов -
Воскреснет прежняя свобода!

Конец поэмы таков. Миллер подружился с изгнанником, часто навещает ело. Однажды он спешит к нему с радостною вестью: Войнаровскому позволено вернуться на родину. Но он не находит Войнаровского в его хижине или около нее. Томимый предчувствием, он торопится к могиле его жены, - и там видит такую картину:

Под наклонившимся крестом
С опущенным на грудь челом,
Как грустный памятник могилы,
Изгнанник мрачный и унылый
Сидит на холме гробовом
В оцепененьи роковом;
В глазах недвижных хлад кончины,
Как мрамор лоснится чело,
И от соседственной долины
Уж мертвеца до половины
Пушистым снегом занесло.

Еще ярче выделен момент борьбы за свободу в поэме «Наливайко», значительная часть которой уже была написана. Наливайко -  мститель, за все поругания, которые испытала его родина, живущий исключительно для борьбы за освобождение.

...Вековые оскорбленья
Тиранам родины прощать
И стыд обиды оставлять
Без справедливого отмщенья
Не в силах я; один лишь раб
Так может быть и подл, и слаб.
Могу ли равнодушно видеть
Порабощенных земляков?
Нет, нет! мой жребий - ненавидеть
Равно тиранов и рабов!

Решивши поднять знамя восстания, Наливайко открывает свои помыслы в исповеди печерскому схимнику. «Исповедь Наливайки» принадлежит к лучшим образцам поэзии Рылеева. Наливайко говорит устрашенному его намерениями схимнику:

Не говори, отец святой,
Что это грех! Слова напрасны:
Пусть грех жестокий, грех ужасный...
Чтоб Малороссии родной,
Чтоб только русскому народу
Вновь возвратить его свободу -
Грехи татар, грехи жидов,
Отступничество униатов,
Все преступления сарматов
Я на душу принять готов...
...Одна мечта и ночь, и день
Меня преследует, как тень;
Она мне не дает покоя
Ни в тишине степей родных,
Ни в таборе, ни в вихре боя,
Ни в час мольбы в церквах святых.
«Пора!» - мне шепчет голос тайный, -
«Пора губить врагов Украйны!»

Знаменитый конец поэмы таков:

Известно мне: погибель ждет
Того, кто первый восстает
На утеснителей народа;
Судьба меня уж обрекла.
Но где, скажи, когда была
Без жертв искуплена свобода?

Погибну я за край родной, -
Я это чувствую, я знаю,
И радостно, отец святой,
Свой жребий я благословляю!

Конечно, Рылеев думал о себе самом, когда писал эти строки, - и они оказались для него пророческими. Понятно, с каким сильным чувством должна быта перечитываться всеми «Исповедь» после гибели Рылеева.

В своих поэмах Рылеев подвергся некоторому литературному влиянию Байрона, столь естественному в ту эпоху. Общий план «Войнаровского» напоминает «Гяура» Байрона: там тоже герой раскрывает собеседнику (у Байрона монаху) историю своей жизни. И в обрисовке героев Рылеева - Войнаровского, Мазепы - некоторые краски заимствованы у Байрона.

Стих Рылеева значительно усовершенствовался в «Войнаровском» и «Наливайко» сравнительно с «Думами», талант его явно креп и развивался. Поэмы Рылеева имели большой успех. Пушкину «Войнаровский» очень понравился; он находил, что слог его возмужал, что Рылеев идет вперед, предсказывал ему большую поэтическую будущность и в шутку говорил, что напрасно он его не застрелил.

Окреп не только слог Рылеева - окрепли и его общественные настроения. «Думы» проникнуты еще весьма умеренным политическим духом; в них нет ничего мятежного, они не поднимаются выше общих мест патриотизма и самой первоначальной гражданственности. В «Войнаровском», а особенно в «Наливайко» его стремление к свободе получает уже вполне определенную форму и переходит в прямое побуждение к восстанию против деспотизма.

По общему своему тону поэма Рылеева проникнута бодрым духом. В некоторой части русской поэзии влияние Байрона оказалось в непомерном развитии чувств мрачного уныния и разочарования в людях. Рылеев был не таков; в поэзии своей он более склонен негодовать, чем опадать в меланхолию. Только исключением являются у Рылеева стихотворения, подобные следующему:

Не сбылись, мой друг, пророчества
Пылкой юности моей:
Горький жребий одиночества
Мне сужден в кругу людей!
Слишком рано мрак таинственный
Опыт грозный разогнал,
Слишком рано, друг единственный,
Я сердца людей узнал.
Страшно дней не ведать радостных,
Быть чужим среди своих;
Но ужасней - истин тягостных
Быть сосудом с дней младых.
С тяжкой грустью, с черной думою
Я с тех пор один брожу
И могилою угрюмою
Мир печальный нахожу.
Всюду встречи безотрадные;
Ищешь, суетный, людей,
А встречаешь трупы хладные
Иль бессмысленных детей...

То же нарастание политического настроения, какое имело место в эпических произведениях Рылеева - думах и поэмах - наблюдается и в его лирике. Последами написанным на вола стихотворением. Рылеева было стихотворение «Гражданин», впервые напечатанное только в 50-х гг., - и то не в России, а в заграничном издании Герцена. Здесь Рылеев прямо старается возбудить тех, кто не решался на восстание.

Я ль буду в роковое время
Позорить гражданина сан
И подражать тебе, изнеженное племя
Переродившихся славян?
Нет, не способен я в объятьях сладострастья
В постыдной праздности влачить свой век младой
И изнывать кипящею душой
Под тяжким игом самовластья!
Пусть юноши, не разгадав судьбы,
Постигнуть не хотят предназначенья века
И не готовятся для будущей борьбы
За угнетенную свободу человека.
Пусть с хладнокровием бросают хладный взор
На бедствия страдающей отчизны
И не читают в них грядущий свой позор
И справедливые потомков укоризны.
Они раскаются, когда народ, восстав,
Застанет их в объятьях праздной неги
И, в бурном мятеже ища свободных прав,
В них не найдет ни Брута, ни Риэги.

Это стихотворение Рылеева так долго сохраняло свою возбудительную силу, что еще в 1861 году Н.В. Шелгунов и Мих. Ил. Михайлов поместили его в своей прокламации «К молодому поколению».

Среди стихов Рылеева есть и такие, которые имели прямой агитационный характер и по форме своей были предназначены к распространению среди широких народных масс. Он называл их «песнями». Таких зажигательных песен ходило по рукам довольно много, - молва приписывала все их Рылееву. На допросе Рылеев признал своей только песню «Ах, тошно мне и в родной стороне», а от других отказался. Названную песню Рылеев сочинил вместе с А. Бестужевым. В ней, в умышленно простонародных выражениях, говорится о тяжкой доле крепостных; задается вопрос:

Долго ль русский народ
Будет рухлядью господ
И людями, как скотами,
Долго ль будут торговать?

Роль других классов относительно крестьян изображается так:

А теперь господа
Грабят нас без суда,
И обманом
Их карманом
Стала наша мошна.
Баре с земским судом
И с приходским попом
Нас морочат
И волочат
По дорогам и судам.
А уж правды нигде
Не ищи, мужик, в суде и т. д.

Другая агитационная песня Рылеева, предназначавшаяся более для интеллигенции, начиналась словами «Ах, где те острова, где растет трын-трава, братцы». Она пользовалась большой популярностью.

Были, конечно, у Рылеева и другие стихотворения, помимо гражданских - любовные, шуточные и пр. Но в них - мало оригинального, и они не поднимаются выше посредственности. Лучшее свое слово, как поэт, Рылеев сказал именно в области гражданского негодования.

Среди современников поэзия Рылеева, с ее бодрым гражданским духом, а часто и революционным настроением, была очень популярна. И печатные и рукописные его стихотворения читались и заучивались с увлечением. Декабрист Беляев говорит: «Поэмы Рылеева «Войнаровский» и «Наливайко» были знакомы каждому и повторялись во всех дружеских и единомышленных кругах».

В своих показаниях упоминают о влиянии стихотворений Рылеева на развитие гражданских настроений у декабристов Штейнгель и др. Н. Бестужев сообщает о распространении произведений Рылеева - прежде всего, его «песен»» - даже в народной среде.

«Хотя правительство всеми мерами старалось истребить сии песни, где только могло находить их, но они были сделаны в простонародном: духе, были слишком близки к его состоянию, чтобы можно было вытеснить их из памяти простолюдинов, которые видели в них верное изображение своего настоящего положения и возможность улучшения в будущем...

В самый тот день, когда исполнена была над нами сентенция и нас, морских офицеров, возили для того в Кронштадт, бывший с нами унтер-офицер морской артиллерии сказывал нам наизусть все запрещенные стихи и песни Рылеева, прибавя, что у них нет канонира, который, умея грамоте, не имел бы переписанных этого рода сочинений и особенно песен Рылеева».

Для общественно настроенных современников Рылеева гражданско-революционное содержание его поэзии было настолько важно, что они готовы были ставить Рылеева даже выше Пушкина, вполне признавая всё чисто художественное превосходство последнего. Любопытен на этот счет такой отзыв Н. Бестужева: «Поэма «Войнаровский» по соображению и ходу стоит выше всех поэм Пушкина, оригинального только в «Цыганах», хотя по стихосложению никак не может равняться ни с самыми слабыми произведениями сего поэта.

Обаяние Пушкина заключается в его стихах, которые катятся жемчугом по бархату. Достоинство Рылеева состоит в силе чувствований, в жаре душевном. Переведите сочинения обоих поэтов на иностранный язык, и увидите, что Пушкин станет ниже Рылеева. Мыслей последнего нельзя утратить в переводе, - прелесть слога и очаровательная гармония стихов первого - потеряются». Приблизительно в такое же соотношение, только в более подчеркнутом виде, ставили позже передовые шестидесятники поэзию Пушкина и Некрасова.

Можно отметить несколько случаев, когда поэзия Рылеева в том или ином отношении оказала прямое воздействие на современную литературу. Напр., в числе поэтов-учителей мальчика Лермонтова был и Рылеев, чьим «Думам» он иногда подражал. Важнее всего те сближения, которые можно произвести между Рылеевым и Пушкиным.

Гениальный поэт, как известно, черпал иногда кое-что для своего вдохновении и у писателей неизмеримо меньшего, чем он, знамения. Может быть, на знаменитый монолог Бориса Годунова в драме Пушкина оказала некоторое влияние дума Рылеева «Годунов», где душевные мучения Бориса и его широкие реформаторские стремления изображены в очень близком к драме тоне.

Больше всего о влиянии Рылеева уместно говорить по поводу «Полтавы» Пушкина. Пушкин не только заимствует некоторые художественные детали, пленившие его у Рылеева, как, напр., палача, засучивающего рукава перед своей работой, но и дол самого возникновения поэмы Пушкина «Войнаровский» Рылеева послужил своего рода толчком. Пушкин говорит об этом: «Прочитав в первый раз стихи «Жену страдальца Кочубея и обольщенную им дочь» (стихи Рылеева), я изумился, как мог поэт пройти мимо, столь страшного обстоятельства. Сильные характеры и глубокая трагическая тень, набросанная на все эти ужасы, - вот что увлекло меня».

Популярность Рылеева среди либеральных читателей продолжалась и в первые десятилетия после его смерти. В 30-х годах стихии Рылеева усиленно переписывались в рукописных сборниках. Печатные издания «Дум» и «Войнаровского» скоро стали библиографической редкостью: любители платили уже лет через 10 по смерти Рылеева по 100 и по 200 руб. ассигнациями за экземпляр. Дума «Ермак» получила распространение в качестве песни в народных слоях. Она входила, напр., в репертуар песен казацких войск на Дону.

О революционизирующем влиянии поэзии Рылеева на следующее за декабристами поколение Н.П. Огарев говорит так: «Те, которые помнят то время, конечно, скажут вместе с нами, что влияние Рылеева на тогдашнюю литературу было огромно. Юношество читало ело нарасхват, его статьи знало наизусть». Здесь только нужно говорить не о влиянии на литературу, как говорит Огарев, а на молодое поколение. Сам Огарев посвятил памяти Рылеева стихотворение, в котором, между прочим, находятся такие строки:

...Мы были отроки. В то время
Шло стройной поступью бойцов
Могучих деятелей племя
И сеяло благое семя
На почву юную умов.
Везде шепталися. Тетради
Ходили в списках по рукам;
Мы, дети, с робостью во взгляде,
Звучащий стих свободы ради,
Таясь, твердили по ночам.
Бунт, вспыхнув, замер. Казнь проснулась.
Вот пять повешенных людей...
В нас сердце, молча, содрогнулось,
Но мысль живая встрепенулась -
И путь означен жизни всей.
Рылеев был мне первым светом...
Отец! по духу мне родной -
Твое названье в мире этом
Мне стало доблестным заветом
И путеводного звездой!..

В таком же духе говорит о значении поэзии Рылеева и Герцен в своей статуе «О развитии революционных идей в России». «Революционные произведения Рылеева и Пушкина расходятся по рукам молодежи далеко за пределы столицы. Нет ни одной воспитанной барышни, которая не знала бы их наизусть, нет ни одною офицера, который бы не имел их у себя в походном ранце, или сына священника, который не переписывал бы их, по крайней мере, в двенадцати экземплярах. В последнее время этот пыл поостыл, так как они уже отжили свое, зато всё это поколение испытывало на себе живое и молодящее влияние вышеупомянутой поэзии».

Поэзия Рылеева была насильственно прервана в самом начале своего развития. Судя по тому, как быстро шел он вперед и какое значительное созревание таланта обнаружилось в его последних вещах, от него можно было впереди ожидать еще многого. В последние дни своей жизни на свободе, несмотря на все лихорадочное увлечение политическими вопросами, Рылеев продолжал обнаруживать и чисто поэтические интересы, был полон литературных планов.

Навестивший его в декабре 1825 г. Ф. Глинка показывает: «Рылеев был болен сильно опухолью в горле и ни о чем не говорил со мною, как только о разных предначертаниях своих поэм, также о трагедии «Богдан Хмельницкий», которую начал писать, и намеревался объехать разные места Малороссии, где действовал сей гетман, чтобы дать историческую правдоподобность своему сочинению».

Надо полагать, что Глинка показал следственной комиссии не всю правду и что Рылеев, накануне восстания, говорил с ним не только о литературе; но, конечно, эти литературные планы Рылеева не выдуманы Глинкой, а действительно сообщены ему Кандратием Федоровичем. Смерть не дала развернуться всем этим начинаниям поэта.

Глава шестая

Рылеев в Северном обществе

Когда Рылеев был введен в Северное общество Пущиным, то число членов было очень невелико, и никакой деятельности общества не проявляло. Во главе его стоял Никита Муравьев; это был человек очень умеренный, без всякого революционного темперамента и не практический деятель, а кабинетный теоретик. Самым важным для общества делом он считал доведение до конца своего проекта конституции. «Муравьев ищет всё толкователей Бентама, а нам не перьями действовать», роптали на него позже сотоварищи, недовольные его академичностью.

Вскоре по своем, вступлении в общество Рылеев начинает играть в нем исключительную роль. Он сам захвачен идеями свободы и умеет захватить других. «Он был главною пружиною предприятия: воспламенял всех своим поэтическим воображением, подкрепляя своею настойчивостью», пишет в показаниях А. Бестужев. Такую же оценку дают деятельности Рылеева и многие другие. Он был «душой» заговора по тому возбуждающему, воспламеняющему влиянию, какое оказывал на других. При его обаятельных личных качествах, при глубокой искренности и убежденности речи, при умении воздействовать именно на чувство, он более чем кто-нибудь годился для того, чтобы приобретать новых сторонников для тайного общества.

О характере красноречия Рылеева, которым он сумел воздействовать на многих, друг его Н. Бестужев говорит так: «Рылеев был не красноречив и овладевал другими не тонкостями риторики или силою силлогизма, но жаром простого и иногда несвязного разговора, который в отрывистых выражениях изображал всю силу мысли, всегда прекрасной, всегда правдивой, всегда привлекательной. Всего красноречивее было его лицо, на котором являлось прежде слов всё то, что он хотел выразить...».

Список тех лиц, которых привлек к тайному обществу Рылеев, очень велик. Достаточно назвать Александра, Михаила и Николая Бестужевых, Каховского, кн. Одоевского, Торсона, Батенькова, Арбузова, Панова, Булатова, Сутгофа, Кожевникова. В числе лиц, с которыми Рылеев вел переговоры о вступлении в общество, был и Грибоедов. Рылеев оставил писателя в покое, узнав, что Грибоедов не верит возможности добиться чего-нибудь путем заговоров и восстаний.

В тех, кто падал духом и начинал сомневаться в осуществимости создаваемых революционных планов, Рылеев умел влить свою энергию. Так, он часто укорял за леность и равнодушие к обществу А. Бестужева, нашел убедительные слова для Оболенского, у которого возникли сомнения о праве революционного меньшинства проводить свои планы вопреки большинству.

Личные свойства Рылеева имели и свою обратную сторону для его политической деятельности. Н. Бестужев говорит о слишком большой доверчивости его к людям, о склонности видеть во всех лучшие намерения и упускать из виду низкие душевные побуждения. Слишком прекраснодушный, он глядел на все сквозь розовые очки и не переставал верить даже тогда, когда его уже обманули. Для политического деятеля это было, конечно, очень важным недостатком. «Если человек недоволен был правительством или злословил власти, Рылеев думал, что этот человек либерал и хочет блага отечества. Это было причиною многих его ошибок на политическом поприще».

Усилия декабристов по части завербования новых членов распространялись исключительно на дворянский круг, и притом почти только на офицерство. Когда настроенный более демократически Рылеев поставил вопрос о привлечении подходящих членов из купечества, ему ответили, что это невозможно, так как наши купцы - невежды.

Раз целью ставился военный переворот, то армия, естественно, являлась единственным объектом пропаганды. Но при этом декабристы почти вовсе не думали о том, чтобы объяснить свои цели солдатам и сделать из них сознательных приверженцев.

Офицеры смотрели на солдат, только как на орудие переворота. Заговорщики стремились снискать доброе расположение подчиненных им солдат, чтобы в момент переворота те послушно пошли за ними, но в свои планы их отнюдь не посвящали. На этот счет и Пестель рассуждал таким образом: «Масса - это ничто; она будет тем, чем захотели ее сделать отдельные личности, в которых заключается всё».

Только Соединенные славяне, по своему классовому происхождению стоявшие все-таки ближе к народным массам, рассуждали иначе. Они думали, что солдатам следует объяснить цели предполагаемого восстания, и вели в этом отношении некоторую пропаганду.

Лично у Рылеева были хоть кое-какие попытки воздействовать на более широкие круги населения. На одном из собраний он говорил о своем намерении окончить «Любопытный разговор» Никиты Муравьева (попытка популярного изложения либеральных идей) и писать песни агитационного характера в народном духе. «Любопытного разговора» он не кончил, но песни, как мы знаем, сочинял, и, по-видимому, они находили некоторое распространение в солдатской массе.

В чем же, собственно, состояла деятельность Северного общества, кроме пропаганды в офицерских кругах и приобретения новых членов? В течение 1823 и 1824 гг. нечего отметить, кроме собраний для обсуждения различных общественных вопросов. Больше всего такие вопросы возникали в связи с теми разногласиями, какие существовали между Северным и Южным обществами.

В классовом отношении между двумя обществами не было никакой разницы, - члены обоих принадлежали к одному и тому же общественному слою. Тем не менее, Южное общество было значительно радикальнее в своих взглядах. Это объясняется исключительно тем громадным влиянием, которое оказывал на южан П.И. Пестель, полковник Вятского пехотного полка. Южное общество было, в сущности, правее своего вождя - но оно подчинялось его авторитету, его железной воле.

В Северном обществе план будущего государственного устройства России вырабатывал Никита Муравьев, в Южном - Пестель. И та и другая конституции остались недоконченными. Основная разница между ними была в следующем. Никита Муравьев был сторонником конституционной монархии с довольно высоким имущественным цензом для избирателей с федеративным принципом в отношениях между отдельными частями государства.

Пестель был убежденный республиканец, приверженец демократического и строго централизованного государственного устройства. В аграрном вопросе, как сказано, Пестель шел до частичной национализации земли.

Большему радикализму политической программы южан соответствовала и большая решительность их тактики. Они поставили себе вопрос о способах осуществления нового строя и дали на него революционный ответ. Они представляли себе чисто военное восстание (то, что называется испанским ходовым словом «пронунциаменто»). После свержения старого правительства Пестель считал неизбежной диктатуру временного правительства, составленного из членов общества. Такая диктатура должна продолжаться не меньше 10 лет.

Временное правительство произведет за это время все необходимые политические и социальные реформы. Южане уже назначили сроки начала восстания; так, одно время они предполагали начать его во время смотра войск царем в м. Белой Церкви (Киевской губ.) летом 1824 года. Смотр этот не состоялся. Новым сроком восстания Южное общество объявило лето 1826 года.

Пестель совершенно правильно считал необходимым предварительным шагом соединение обоих обществ для согласованных действий. Через различных членов Южного общества, приезжавших в Петербург, - Барятинского, Волконского, Давыдова, - сношения велись в течение долгого времени. Наконец, в марте 1824 года приехал сам Пестель и пробыл в Петербурге месяца два. Однако все эти попытки оказались тщетными, - объединение не состоялось.

Слишком уж различны были стремления Пестеля и северян для того, чтобы они могли, столковаться. Вместо утопических надежд на возможность какими-нибудь способами убедить монарха даровать конституцию, Пестель определенно поставил вопрос о революционном военном перевороте. Северяне растерялись, когда, вместо растянувшихся на годы разговоров о преимуществах той или иной конституции, их прямо спросили, когда и как они думают начать действовать. Сейчас же послышались речи о неподготовленности России к перевороту, о предпочтительности мирного эволюционного пути и пр.

Не помогли делу и личные переговоры Пестеля с северянами. С Рылеевым он виделся один раз, беседа их длилась два часа. Пестель доказывал Рылееву необходимость соединения обоих обществ под сильной, диктаторской властью избранного правления, критиковал конституцию Никиты Муравьева, излагал свой земельный проект. «Заметив в нем хитрого честолюбца, я уже больше не хотел с ним видеться», пишет в своих показаниях Рылеев. Он называл Пестеля человеком опасным для России и для видов общества. Очевидно, Пестель не подходил под тот образ идеального революционера, какой создался в воображении Рылеева.

В честолюбивых замыслах подозревали Пестеля и другие члены Северного общества, - они полагали, что он готовил себе в будущем роль Наполеона. Пестель видел эти подозрения и, расставаясь с Трубецким после окончательной беседы, сказал ему с горечью: «Стыдно будет тому, кто не доверяет другому и предполагает в другом личные какие виды; последствие скажет, что таких видов нет». Не в первый и не в последний раз люди более слабые объясняли революционную энергию других честолюбивыми побуждениями. И сам Рылеев, как увидим, тоже подвергался до известной степени подобным обвинениям.

Объединения обществ не последовало, но все эти переговоры с южанами не прошли бесследно. Южане так настойчиво говорили о необходимости начинать восстание и так определенно рисовали свои силы, искренно их преувеличивая, что это действовало возбуждающим образом и на северян. В 1825 году в Петербурге чувствуется подъем настроения. В начале этого года Рылеев был избран членом Верховной Думы, стоявшей во главе Северного общества, на место уехавшего Трубецкого.

Вторым членом Думы был кн. Оболенский, третьим (с апреля, вместо Муравьева) А. Бестужев. Оболенский и Бестужев относились к делам общества гораздо менее пылко, чем Рылеев, и скоро его роль в Думе стала исключительно важной.

В этот последний год существования общества Рылеев развил наибольшую деятельность. Именно в этом году он придал наибольшее число членов, подбодряя упавших духом, агитировал среди московской интеллигенции во время поездки в Москву. Он поставил вопрос о необходимости завязать связи с Кронштадтом, чтобы завладеть этой крепостью в случае восстания, и летом сам ездил туда вести переговоры с целой группой молодых моряков.

Некоторые из декабристов высказали мысль, что более радикальные настроения Рылеева в последний год его деятельности объясняются личным влиянием Пестеля. Едва ли это так: свидание Рылеева с Пестелем было слишком кратковременным и впечатление от Пестеля слишком неблагоприятным, чтобы можно было предполагать такое влияние.

В мемуарах и показаниях декабристов слышатся иногда упреки Рылееву за его диктаторскую роль в Думе и наклонность к абсолютизму в действиях. Упреки совершенно неосновательные. В характере Рылеева именно не было той твердости и властности, которые нужны для «диктатора». Но заменить его было некем. Николай Тургенев и Никита Муравьев были гораздо сильнее его в теориях, но они были люди без революционного темперамента, а главное - их не было тогда в Петербурге.

Из сотоварищей Рылеева по Думе Оболенский был слишком юн и мягок, а А. Бестужев, по его собственным показаниям, уже давно подумывал, как бы поискусней отвильнуть от общества, и Рылееву приходилось бранить его за бездействие Горячий и преданный делу Рылеев, естественно, выдвинулся вперед и стал играть первую роль.

Определеннее всего эти упреки Рылееву за властолюбие выражены в воспоминаниях Д. Завалишина. Но воспоминания Завалишина, человека путаного, крайне хвастливого и во многих отношениях отталкивающего - вообще очень мутный исторический источник. В его обвинениях по адресу Рылеева ясно чувствуется стремление свести с ним какие-то счеты и желание внушить читателю, что лучше всего роль вождя шла бы именно самому Завалишину.

Нарастание общественного настроения, которое имело место в 1825 году, нашло некоторое выражение в деле Чернова. Чернов, член общества, был офицер скромного общественного положения. Он был близок с Рылеевым. Офицер-аристократ Новосильцев сперва ухаживал за его сестрой, а потом уклонился от женитьбы. При горячем участии Рылеева, Чернов вызвал Новосильцева на дуэль. Рылеев был секундантом Чернова. Дуэль окончилась смертью обоих противников.

В либеральном обществе на Чернова стали смотреть, как на человека, смело выступившего против надменности аристократов. Похороны его превратились в демонстрацию: все члены общества и масса других лиц провожали гроб. «Похороны были в каком-то новом, доселе небывалом, духе общественности», писал один декабрист своему знакомому.

А. Бестужев на похоронах, указывая на громадное число собравшихся, «с радостным видом говорил, что напрасно полагают, будто бы у нас нет еще общественного мнения, и вообще представлял в виде демократического торжества». Рылеев написал на смерть Чернова горячее стихотворение, призывавшее к отпору гордой знати.

Очень ободряющее действие на членов Северного общества оказывали слухи, приходившие с юга. Эти слухи, весьма преувеличенные, говорили, что в Южном обществе всё готово к восстанию, что там все рвутся в бой.

В обществе все чаще и чаще говорили о реальной возможности восстания, - в связи с этим возникал целый ряд важнейших вопросов. В частности, нельзя было обойти вопроса о том, что делать с царской фамилией, если император не согласится на конституцию или если будет провозглашена республика. Цареубийство начинает все чаще быть предметом обсуждения заговорщиков. Впервые заговорил об этом Лунин еще в эпоху Союза спасения, в 1817 г.

Южане, как республиканцы, с неизбежностью должны были решить, что делать с царской семьей, и наиболее энергичные высказывались в смысле необходимости, убить царя или даже всю царскую фамилию. Убийство царя на смотре, по их мнению, и должно было стать сигналом к восстанию. Последние месяцы своего существования говорили на тему о царской семье и сверяне.

Высказывались предположения о том, чтобы заключить Романовых в крепость или отправить за границу. Рылеев даже наводил у морских офицеров некоторые оправки относительно судна для такой перевозки. Затем явились намерения цареубийства. Первый вызвался убить царя Якубович, офицер, только что приехавший из Кавказской армии и пользовавшийся славою отчаянного храбреца.

Все члены общества, узнав намерение Якубовича, отговаривали его, ссылаясь на то, что это будет бесполезно и погубит общество. Особенно старался убедить Якубовича Рылеев. В своей горячности он дошел даже до того, что заговорил о необходимости донести на Якубовича, чтобы помешать ему осуществить свое намерение и тем - погубить общество.

Рылеева, конечно, без труда отговорили от его плана, - как отговорили и Якубовича от цареубийства. Вслед за Якубовичем и другой член общества, очень близкий к Рылееву, П.Г. Каховский выступил с тем же предложением. И Каховского тоже убедили отказаться от своего намерения - опять при горячем участии Рылеева. Кроме Якубовича и Каховского, высказывалось иногда подобное намерение и другими членами общества.

Насколько серьезны были все эти разговоры о цареубийстве? Некоторые из декабристов в своих позднейших мемуарах говорят, что это были одни слова, которыми они тешили себя, любуясь собственною революционностью. Особенно решительно высказывается об этом Басаргин (южанин). Он пишет:

«Мы много говорили между собою всякого вздора и нередко в дружеской беседе за бокалом шампанского, особенно когда доходил до нас слух о каком-либо самовластном, жестоком поступке высших властей, выражались неумеренно о государе, но решительно ни у меня, ни у кого из тех, с которыми я наиболее был дружен, не было и в помине какого-либо покушения на его особу.

Скажу более, каждый из нас почел бы обязанностью своею защитить его, не дорожа собственною жизнью. Я и теперь убежден, что сам Пестель и те, которых Комитет обрисовал в донесении своем такими резкими, такими мрачными чертами, виновнее более в словах, нежели в намерении, и что никто из них не решился бы покуситься на особу царя».

Тут есть сгущение красок, - Басаргин судит обо всех слишком уж по себе, - но в основном он очень близок к истине. Во всяком случае, разговоры о том, что нужно убить не только царя, но и всю царскую семью, нужно уж безусловно отнести к области революционной фразы. Дворянство, как класс, слишком долго и прочно было связано с самодержавием, - поэтому даже у передовых его представителей в глубине души оставался род суеверного почтения к этой власти. Это сильно сказалось во время суда над декабристами.

Каковы были политические убеждения самого Рылеева? При ответе на этот вопрос следует помнить удачное определение Герцена, что Рылеев «явился как бы Шиллером заговора и всей молодой России». Поэт во всем, он был увлечен поэтической стороной революционной стихии. Он искренно ненавидел деспотизм и стремился к свободе России, он проявлял готовность к самопожертвованию, но политические взгляды его не отличались четкостью и твердостью. В Северном обществе он принадлежал, безусловно, к левому крылу.

С высоким имущественным цензом в конституции Ник. Муравьева он не мирился, заявляя, что «это несогласно с законами нравственности». Освобождение крестьян он представлял себе с полевой землей. Можно сказать, что среди видных членов заговора он занимал середину между Пестелем и Никитой Муравьевым. Но относительно ряда важнейших вопросов мнение его не было твердо установившимся, а колебалось туда и сюда.

Был ли Рылеев монархистом или республиканцем? Даже на этот основной вопрос нельзя дать прямого и решительного ответа. Многие декабристы считали его, по всему духу его речей, убежденным республиканцем. Батенкову, по словам последнего, Рылеев говорил, что в монархии не может быть ни великих характеров, ни истинных добродетелей, что одни американцы поняли это, а в Европе даже и Англия находится в тяжком рабстве от аристократии. Россия подаст пример настоящего освобождения.

Но, с другой стороны, Рылеев, по его собственным показаниям комиссии, говорил, что Россия еще не готова к республиканскому строю и что он согласится на республику только тогда, когда за нее выскажется большинство народных представителей. В разговоре с Пестелем на прямой вопрос последнего, какую политическую форму он предпочитает, Рылеев ответил: «Мне удобнейшим для России кажется областное управление Северо-Американской Республики при императоре, которого власть не должна много превосходить власти президента Штатов».

Это что-то совсем половинчатое: от Никиты Муравьева здесь Рылеев берет федеративный принцип, проявляет симпатию к американской демократии - и вместе с тем в будущей России оказывается необходимой фигура императора.

Определеннее всего слышится у Рылеева та политическая мысль, что вопрос о форме правления должно разрешить само народное собрание. Он подчеркивает в показании, что с самого вступления в общество и до 14 декабря он повторял одно: «Никакое общество не имеет права вводить насильно в своем отечестве нового образа правлений, сколь бы оный ни казался превосходным, это должно предоставить выбранным от народа представителям, решению коих повиноваться беспрекословно есть обязанность каждого».

Члены общества должны только разрушить старый образ правления и затем свой проект государственного устройства представить Великому Собору (т. е. Учредительному собранию), - действовать иначе значило, бы совершать насилие над народом.

Такие же колебания были у Рылеева и относительно вопросов тактики - и прежде всего относительно цареубийства. Он отговаривал Якубовича и Каховского от их планов, - и, однако, сам показывает, что одно время, обдумывал предложения цареубийц, и сам начал склоняться к мысли о необходимости истребить всю царствующую фамилию. Без этого он предвидел междоусобную гражданскую войну «и все ужасы народной революции». Правда, он добавляет, что потом снова вернулся к намерению передать всё на решение Великого Собора и никому не сообщал этих своих мыслей. Последнее - неверно, как мы увидим.

В политическое миросозерцание Рылеева заметной составной частью входил его национализм, проявление которого мы видели при обозрении его литературной деятельности. Он любил мечтать о том, что нужно, повесить по-старине вечевой колокол, что народ в массе своей не изменился и готов сбросить чужеземное влияние и восстановить свои древние обычаи.

Друзья Рылеева отмечают «всегдашнюю наклонность Рылеева налагать печать руссицизма на свою жизнь». Эта «печать руссицизма» выражалась, между прочим, в хорошо известных «русских завтраках» Рылеева, посещавшихся членами тайного общества и литераторами. «Русский завтрак» состоял из графина простой водки и нескольких кочней кислой капусты.

При всей шаткости и недодуманности политических взглядов Рылеева остается несомненным одно: он всем своим существом чувствовал необходимость начать революцию. Этой своей революционной готовностью он был головой выше громадного большинства членов Северного общества. «Ежели мы долее будем спать, то не будем никогда свободными», - вот излюбленное его положение, которое он развивал перед членами общества увлекая своей пламенностью и других.

И он был сознательно готов стать жертвой этой попытки, обрекая себя на гибель. Этим горячим революционным чувством искупаются грехи политического миросозерцания Рылеева.

Глава восьмая

14-е декабря

14 декабря с раннего утра началась присяга в различных полках. В Зимнем дворце с замиранием сердца ожидали известий о ходе дел. Некоторые недоразумения с присягой имели место в целом ряде полков - в Измайловском, Финляндском, Кавалергардском, в гвардейской конной артиллерии. В последнем, полку трения были настолько значительны, что начальством было арестовано несколько офицеров, и для успокоения волнений пришлось приехать в полк самому великому князю Михаилу Павловичу.

Во всех этих полках начальство справилось с положением. Только в трех воинских частях заговорщикам удалось достигнуть результатов - в Московском и Лейб-Гренадерском полках и в Гвардейском Экипаже (моряки). Первым из них, уже в 10-м часу утра, пришел на Сенатскую площадь Московский полк. Здесь главными деятелями были Александр и Михаил Бестужевы и Щепин-Ростовский. Несколько старших офицеров, пытавшихся задержать солдат при выходе из казарм, были ранены.

К Московскому полку присоединилась часть Морского Экипажа, с Арбузовым во главе, и позже всех пришли лейб-гренадеры (3 роты). К этому можно прибавить еще часть Финляндского полка. Его вели на подкрепление правительственным войскам, но на Исаакиевском мосту заговорщик Розен скомандовал остановку. Часть пошла дальше, но 2-3 взвода остались с Розаном на мосту. Розен был готов поддержать обоими солдатами основное ядро, когда это понадобится.

Когда отказавшиеся присягать Николаю части собрались на площади, они построились там в каре. Николай, переживший в этот день чрезвычайно большой страх и распорядившийся, чтобы были наготове экипажи для вывоза его семьи из Петербурга, собирал верные ему войска на Дворцовой площади. Собирались они медленно - только к половине третьего оказалось достаточно войск.

Как известно, день 14 декабря прошел собственно в том, что и те и другие войска стояли несколько часов в бездействии друг против друга. По временам николаевские генералы подъезжали к рядам для переговоров, но их встречали ругательствами или выстрелами. Петербургский генерал-губернатор Милорадович был при этом убит выстрелом Каховского. Стреляли и по ген. Сухозанету, и по Михаилу Павловичу, и по самому Николаю Павловичу, когда он оказался слишком близко к повстанцам.

Попытка митрополита Серафима, явившегося в облачении, с крестом, в сопровождении нескольких попов, уговорить солдат, конечно, не привела ни к чему. Не поддаваясь увещаниям, восставшие в то же время не предпринимали никаких решительных шагов: солдаты стояли на площади, кричали: «Ура, Константин» - и только. Вследствие этого бездействия, Николай мог собраться с силами и оказаться господином положения.

Нет сомнения: действуй восставшие иначе, они могли бы одержать верх в Петербурге. Другой вопрос, насколько длительной оказалась бы их победа, но в день 14 декабря она была вполне возможна. Число мятежников на площади было от двух до трех тысяч - цифра далеко не ничтожная. Настроение правительственных войск было очень колеблющееся. Недаром Розену так легко было удержать часть полка, шедшего на подмогу Николаю. Войска к Николаю собирались вяло; когда прибыла артиллерия, оказалось, что не взяли зарядов, и пришлось потратить еще немало времени на доставку снарядов.

У сторонников Николая совершенно не было уверенности, что они справятся. Принц Вюртембергский, родственник Романовых, присутствовавший на площади, говорит: «Мы должны сознаться, что возможность полного ниспровержения существующего порядка, при данных, совершенно исключительных обстоятельствах, зависела от счастливой случайности». Французский посол де-ла-Ферроне был уверен, что если бы восставшие пошли на дворец, то их нельзя было бы остановить, и совершенно отказывается понять, почему они стояли более 4-х часов на месте и дали собрать против себя нужные средства.

Причин этого рокового бездействия было несколько. Во-первых, неадекватное поведение лиц, избранных начальниками. Всего членов общества в Петербурге в тот момент было человек 60, но из них на площади было гораздо меньше. Более активную роль играли 14 декабря братья Бестужевы, Каховский, Щепин-Ростовский, Сутгоф, Панов, Оболенский, - всё это младшие офицеры (Каховский даже отставной).

Ни одного штаб-офицера не оказалось в рядах восставших, - а главари-то как раз и придавали такое большое значение «густым эполетам». Булатов побыл немного на площади в качестве зрителя и удалился: он не хотел «марать себя» при небольшом количестве восставших.

Для Булатова это вполне естественно: он только перед этим был принят в общество и в политическом отношении был человеком совершенно неразвитым. Якубович вел себя самым  странным образом, вступал в какие-то переговоры с Николаем, и товарищи определенно квалифицировали его поведение как измену. Что касается самого Трубецкого, то он вел себя совершенно непонятно: всё время он наблюдал за ходом восстания, находясь в разных казенных учреждениях вокруг площади, ни разу не подойдя к месту действия. При таких условиях, на площади царило безначалие. Одно время командование взял на себя даже И. Пущин, хотя он был штатский.

Далее, уже указывалось, что в планы руководителей и не входило начинать самим действия против правительственных войск. Они боялись их озлобить, в случае же пассивного своего поведения надеялись на возможность перехода войск Николая на их сторону. Поведение, конечно, совершенно не революционное, - революция при такой тактике превращалась в простую демонстрацию.

Есть указание и на то, что к восставшим являлись посланные от других полков с просьбой продержаться до вечера, ибо-де тогда их явятся поддержать и те полки, которые не рискнули на это утром.

Но это всё причины все-таки второстепенные. Не в отсутствии диктатора - Трубецкого или других лиц в полковничьем чине было дело: будь сами офицеры-заговорщики настроены иначе, нашлись бы и командиры. Члены Северного общества проявили недостаток у них революционности. От этого, напр., поручик Панов, не занял еще довольно рано утром дворец, хотя имел полную возможность сделать это. От этого и вся их ошибочная тактика. Такие «революционеры», как Батенков или Трубецкой, даже в случае успеха помышляли прежде всего о том, чтобы вывести войска за город: больше всего они боялись нарушения порядка в городе.

Эта малая революционность вполне объясняется классовым происхождением декабристов: они боялись народной революции. А возможность ее была вполне налицо. Вокруг каре бунтовщиков вскоре собрались большие толпы народа. Народом были покрыты Сенатская и Адмиралтейская площади, концы выходящих на них улиц, Исаакиевский мост и набережные по обеим сторонам Невы. «Всё люди большей частью из черни и мастеровых», говорит один наблюдатель. И вот, - принимая во внимание единогласное свидетельство решительно всех очевидцев, - не остается никакого сомнения, что настроение этой толпы было решительно в пользу восставших.

Декабрист Ровен говорит, что, хотя солдат вывели на площадь под предлогом верности Константину, но гренадерам и надежным унтер-офицерам были объявлены и другие причины, - а в толпе посторонних хорошо знали эти причины». Если и не «хорошо знали», то во всяком случае по инстинкту чувствовали, что бунтовавшие вышли против правительственного гнета и крепостного права. Этого было достаточно.

Свое сочувствие толпа проявляла довольно активно. Французский посол писал: «Всего более поразило меня в наблюдениях за происшествиями дня это - участие, принятое в нем народом». Когда Николай обратился к народу с речью, то в ответ наряду с «ура» слышались и громкие угрозы. Розена на Исаакиевоком мосту проходившие рабочие и разночинцы просили продержаться еще, заверяя, что всё пойдет хорошо.

Из толпы раздавались насмешки и ругательства по адресу правительства, в свиту Николая летели комья снега, каменья. Рабочие ремонтировавшегося Исаакиевского собора вели себя особенно активно: они метко швыряли поленьями из-за забора в сторонников Николая. Генерал Воинов получил очень основательный удар поленом. Слышались даже требования оружия и крики о том, что с оружием можно в полчаса весь Петербург вверх ногами перевернуть. Отдельные лица из толпы стали перебегать в ряды солдат. Николай заметил это, и всё учащавшиеся случаи перебегания заставили его торопиться с развязкой.

Вот эта-то толпа «черни» и возможность ее революционного выступления и пугала декабристов. Если бы они попытались найти опору в народной массе и руководить ее действиями, Николай не справился бы с восстанием; но дворяне-заговорщики чувствовали, что если выступят революционно низы Петербурга, то от этого придется плохо прежде всего дворянству.

Поэтому декабристы стремились даже успокаивать волнующуюся толпу и по возможности не давали ей соединяться с войсками. Один из них чрезвычайно верно определяет положение. «Итак, расположение народа было несомненно, и он действительно мог бы оказать значительную помощь восстанию, но боялись, чтобы он не обратился на другое дело, тогда как вообще всячески избегали начинать со стороны восстания какое бы то ни было кровопролитное столкновение».

При этих условиях восстание в Петербурге было заранее обречено на неудачу. Нельзя начинать революцию, больше всего боясь того, что она разрастется. Получилась только демонстрация. Солдаты, выведенные в одних мундирах, продрогли; они прыгали, чтобы согреться, похлопывали в ладоши, посылали на ближайшую гауптвахту за хлебом. В этот день была серая петербургская погода с 8-10 градусами холода.

Задул резкий восточный ветер, пошел снег. Стояние всё продолжалось. Ефрейтор Любимов сказал обратившемуся к нему М. Бестужеву: «Я развожу умом, для чего мы стоим на одном месте. Посмотрите - солнце на закате, ноги отекли от стоянки, руки закоченели от холода, а мы стоим». Этот Любимов, за 3 дня до того женившийся, пал одной из жертв 14 декабря.

Николай тоже видел, что солнце на закате, и торопился покончить дело до темноты. Сначала он попробовал атаку. Два раза атаковала конная гвардия, но атаковавшие действовали неохотно, неподкованные лошади скользили и падали, из толпы раздавались насмешки и летели каменья. Наконец, когда были привезены заряды, Николай решил прибегнуть к артиллерии. В 80 шагах от каре поставили 4 мортиры, заряженные картечью.

Корнилович, один из членов общества, подал дельный совет идти на эти пушки и отбить их, но никто его не послушал. Последнего царского посланца встретили градом ругательств. При команде «пли» ефрейтор не решился стрелять в своих, - пришлось взять пальник офицеру. На первый выстрел, направленный выше цели, из каре ответили ружейным залпом. Затем последовало несколько выстрелов по каре.

Эти картечные залпы очистили площадь. Повстанцы бросились в разные стороны. На льду Невы Мих. Бестужев сделал последнюю попытку собрать бегущих, чтобы с ними попытаться захватить крепость, но пушечный удар проломил лед, собранные Бестужевым солдаты стали тонуть, уцелевшие разбежались. Николай мог торжествовать победу.

Невозможно определить число жертв. Кто считает их десятками, кто - сотнями. Несомненно, что больше погибло простых зрителей, чем участников мятежа.

Какова была во всем этом роль Рылеева, что делал он в продолжение этого сумрачного и холодного петербургского дня, так трагически закончившегося? Уже с 7 часов утра в его квартиру являлись один за другим заговорщики - Трубецкой, заставший его еще в постели, Оболенский, Каховский, Н. Бестужев, А. Бестужев, Штейнгель, Булатов, Репин, Пущин. Он отправляет записку Розену, чтобы тот явился в Московский полк.

Н. Бестужев оставил рассказ о своем утреннем разговоре с Рылеевым. Условившись с Бестужевым относительно того, кто куда едет, он добавил: «Если кто-либо выйдет на площадь, я стану в ряды солдат с сумою через плечо и с ружьем в руках». Он говорил еще, что, может быть, наденет русский кафтан, «чтобы сроднить солдата с поселянином в первом действии их взаимной свободы». Бестужев отговорил его от этой романтически-патриотической затеи. Рылеев заключил беседу словами: «Может быть, мечты наши сбудутся, но нет, вернее, гораздо вернее, что мы погибнем». Трудно ручаться, что память Бестужева верно сохранила все эти речи.

В описании Бестужева сохранилась еще тяжелая сцена расставания Рылеева с женой. То, что он рассказывает, вполне правдоподобно. Приводим это описание с некоторыми сокращениями.

«Жена его выбежала к нам навстречу и, когда я хотел с нею поздороваться, она схватила мою руку и, заливаясь слезами, едва могла выговорить:

«- Оставьте мне моего мужа, не уводите его, - я знаю, что он идет на погибель...

«... Рылеев, подобно мне, старался успокоить ее, что он возвратится скоро, что в намерениях его нет ничего опасного. Она не слушала нас, но в это время дикий, горестный и испытующий взгляд больших черных ее глаз попеременно устремлялся на обоих, - я не мог вынести этого взгляда и смутился. Рылеев приметно был в замешательстве, вдруг она отчаянным голосом, вскрикнула:

«- Настенька, проси отца за себя и за меня!

«Маленькая девочка вбежала, рыдая, обняла колени отца, а мать почти без чувств упала к нему на грудь. Рылеев положил ее на диван, вырвался из ее и дочерних объятий и убежал».

Отправившись из дому, Рылеев ездил по городу, чтобы узнать настроение войск и положение дел. Он был вместе с Пущиным на сборном месте, но там еще никого не было. С тем же Пущиным он заезжал к Трубецкому, был около казарм Московского полка, у Измайловского полка, в казармах Морского Экипажа. Побывавши еще раз дома, он поехал к лейб-гренадерским казармам, но, узнав по дороге от Корниловича, что Сутгоф уже повел роту, он отправился на площадь.

Есть еще известие, что он присылал к М. Пущину Палицына и Коновницына оказать, чтобы он выводил эскадрон. Розен так характеризует все эти действия Рылеева: «Рылеев, как угорелый, бросался во все казармы, ко всем караулам, чтобы набрать больше материальной силы, и возвращался на площадь с пустыми руками».

Явившись вторично на Сенатскую площадь, Рылеев, по его показанию, «увидел там безначалие» и неустройство. О его кратковременном пребывании на площади сведения очень скудны и сбивчивы. Оболенский говорит, что он надел солдатскую суму и перевязь и готовился стать в ряды солдатские. Н. Бестужев вспоминает, что, когда он явился на место с Гвардейским Экипажем, Рылеев «приветствовал его первым целованием свободы» и затем, отведя в сторону, сказал:

«Предсказание наше сбывается, последние минуты наши близки, - но это минуты нашей свободы: мы дышали ею, и я охотно отдаю за них жизнь свою». Для обстоятельств места и времени это сказано чересчур уж красиво и литературно, - в свидетельстве Бестужева можно усомниться. Совсем уж невероятно, будто Рылеев говорил на площади одному лицу: «Посмотрите, что затеяли», а другому: «Видите, я от них отстал».

Чтобы ни говорил в действительности на площади Рылеев, - он пробыл там очень недолго и никакой роли там не играл. Расстроенный тем, что он нашел, он отправился разыскивать Трубецкого, чтобы прислать его на площадь, и больше не возвращался. Может быть, он ездил еще куда-нибудь в полки.

В день 14 декабря Рылеев не обнаружил революционного самообладания и твердости. Казалось бы, при той роли, какую он играл в обществе, Рылеев, видя отсутствие Трубецкого и поразившись безначалием, должен был сам взять на себя командование, - он этого не сделал. Соображение о том, что Рылеев был не офицер, не должно было играть решающего значения, - ведь слушались же солдаты штатского И.И. Пущина.

В показаниях своих Рылеев пишет о Трубецком: «Князь Трубецкой должен был принять начальство на Сенатской площади. Он не явился, и, по моему мнению, это главная причина всех беспорядков и убийств, которые в сей несчастный день случились...».

Рылеев представлял себе революцию отвлеченно-идеалистически, как в книгах: вот соберутся «патриоты», благородные и проникнутые лучшими намерениями, - и перед их твердостью враг сдастся, причем не будет никаких излишеств, насилия, всё будет стройно и благородно. А вместо того - большая бестолковщина на площади в каре бунтовщиков, известия о раненых, а позже и об убитых генералах, вокруг весьма подозрительная для идеалиста «чернь»...

Нервы Рылеева, слишком тонкие и чувствительные, не выдержали этого противоречия между революцией, как она ему грезилась в мечтах, и подлинным обликом революции, при самых первых ее шагах. Очень правильно характеризует поведение Рылеева в день 14 декабря дружный с ним И.И. Пущин: «Рылеев был всегда готов служить тайному обществу и словом и делом, но в решительную минуту он потерялся, конечно, не из опасения за свою жизнь».

Где бродил и что делал Рылеев до вечера, уйдя с площади, - неясно. Определенно известны только два факта: оба говорящие о большой горечи, вызванной у него поведением тех, кто уклонился от участия в восстании. Он заезжал к М. Пущину «объявить, что всё потеряно, оттого, что я, и многие не исполнили, принятых на себя обязательств». Далее, он поручал офицеру Оржицкому съездить в Киев и сказать там Сергею Муравьеву-Апостолу, что Трубецкой и Якубович изменили.

Негодование на Трубецкого показывает, что Рылеев недостаточно умел разбираться в людях; ведь Трубецкой накануне убеждал, что восстание нельзя начинать по неподготовленности, - следовательно, его невыход на площадь, можно было вполне предвидеть.

Вечером Рылеев явился домой пасмурный и печальный. У него собрались несколько человек - Штейнгейль, Ив. Пущин, Каховский и др. За чаем они обсуждали события дня. Рылеев, по его собственному показанию, «находился в сильном волнении духа, был занят судьбою своего семейства и беспрестанно уходил в комнату жены». Когда все разошлись, Рылеев предупредил жену, что его могут арестовать, и пошел в свой кабинет. Там он сжег некоторые бумаги и прилег отдохнуть.

Часов около 11 вечера на квартиру Рылеева явился флигель-адъютант Дурново с 6-ю солдатами Семеновского полка. Николай дал ему поручение привезти «живым или мертвым» поэта Рылеева, добавляя, что он отвечает головой за точность исполнения. Рылеев беспрекословно повиновался Дурново и, наскоро одевшись, попрощался с домашними и отправился. Его привезли прямо во дворец.

Уже в 11 1/2 часов вечера Николай пишет Константину: «В это мгновение ко мне привели Рылеева. Это - поимка из наиболее важных». Первый допрос снимал ген. Толь. Арестованных вводили под сильным караулом, со связанными за спину руками. Рылеева допрашивали третьим (после Щепина-Ростовского и Сутгофа). Допрос был очень краток, - уже в 12 часов Рылеев был привезен в Петропавловскую крепость и был заключен в Алексеевский равелин, в камеру № 17. Изо всех декабристов он был первым доставлен в Петропавловку.