Д.А. Кропотов

Несколько сведений о Рылееве

Отец Рылеева, бригадир екатерининского времени, был человек суровый, крутой и властолюбивый в высшей степени. От его непреклонной воли терпели все домашние, не исключая членов его семейства. Кондратий Федорович, родившийся 18-го сентября 1795 г., терпел от отца едва ли не более всех. За неуспех в науках или за малейшую детскую шалость отец сек его лозою нещадно. Впрочем, снисхождения он не имел даже к матери его, Настасье Матвеевне, с которою обходился весьма дурно.

В бытность мою с Натальей Михайловной Рылеевой в деревне Батовой, она мне показывала погреб, в который этот жестокосердный человек запирал мать Рылеева, женщину добродетельную и весьма умную. Желая избавить сына от сурового отцовского обращения, она отдала его в [Кадетский. - Н.К.] корпус 23-го января 1801 года. Но и тут несчастие преследовало бедную мать. Это учебное заведение, пользовавшееся заслуженною славой во время блистательного управления корпусом графа Ангальта, в феврале месяце этого года поступило в заведывание генерал-майора Клингера.

После кроткого и истинно отеческого обращения графа Ангальта время клингеровского управления корпусом можно без преувеличений назвать временем террора. Обилие и жестокость введенных им телесных наказаний в настоящее время могут показаться невероятными. Неразборчивость его и немилосердие выходили из всех границ справедливости и благоразумия: довольно сказать, что за самые невинные детские шалости он определял от 30-ти до 50-ти ударов, но при более важных число это им утраивалось. Других наказаний, кроме розог, по-видимому, он и не знал. Утром, почти ежедневно, в каждой роте раздавались раздирающие вопли и крик детей.

Удивительно ли, что при такой системе воспитания ожесточались юные сердца? Рылеев был пылкий, славолюбивый и в высшей степени предприимчивый сорванец. Беспрестанно повторяемые наказания так освоили его с ними, что он переносил их с необыкновенным хладнокровием и стоицизмом. Часто случалось, что вину товарищей он принимал на себя и сознавался в проступках, сделанных другими.

Подобное самоотвержение приобрело ему множество друзей и почитателей, вырученных им из беды и потому питавших к Рылееву безграничное доверие. Он был зачинщиком всех заговоров против учителей и офицеров. Года за три до выпуска он был жестоко наказан, и начальство, выведенное, наконец, из терпения, уже собиралось, исключить его из заведения, как вдруг обнаружилось, что Рылеев был наказан безвинно. Это обстоятельство и послужило ему в пользу.

Обращение с ним после того было изменено: его убедили попризаняться математическими науками и обещали при малейшем в них успехе выпустить в офицеры. Рылеев после того вдруг смирился, сделался скромен и прилежен до такой степени, что был удостоен; выпуска в артиллерию. По математическим наукам он принадлежал, однако ж, к числу посредственных учеников, но в словесных постоянно был одним из отличнейших. Поэтический талант Рылеева обнаружился еще в корпусе.

Рылеев был выпущен из корпуса, как уже упомянуто, в артиллерию прапорщиком, следовательно, принадлежал к числу воспитанников первого разряда. Из языков он основательно знал французский и польский.

Недостатки образования, полученного Рылеевым в юности, не составляли для него тайны. Он понимал их очень хорошо и старался пополнить чтением и беседами с людьми, стоявшими тогда во главе нашего просвещения. Вероятно, с этой целью, по приезде в Петербург, он познакомился со многими тогдашними учеными. Из числа их я назову профессора Петербургского университета Моисея Гордеевича Плисова, который часто бывал у него и целые вечера проводил в беседах о политической экономии.

На эти беседы собиралось слушателей иногда человек до десяти. Очень может быть, что и сама дружба его с известным Строевым основана была на подобном же побуждении ознакомиться с темными местами нашей истории. Но, не вдаваясь в произвольные догадки, можно, однако же, каждому убедиться самому в основательных знаниях Рылеева по части отечественной истории: они свидетельствуются изданными в 1825 году «Думами», патриотическое содержание которых почерпнуто им из старинных наших преданий и летописей.

Занятия Рылеева по Американской компании доставили ему возможность сблизиться со многими лицами, имевшими влияние на государственные дела и известными по своему высокому просвещению. Таким образом, по случаю передачи, на основании заключенного тогда трактата, основанной нами в Калифорнии колонии Росс Северо-Американским Штатам Рылеев познакомился с членами Государственного совета Н.С. Мордвиновым и М.М. Сперанским и приобрел их благосклонность к нему. Первому из них он даже посвятил свои «Думы».

Отношения этих двух сановников к Рылееву до такой степени выходили из разряда официальных, что в то время разнеслась в обществе молва, будто Мордвинов и Сперанский задолго до 14-го декабря знали о политических замыслах декабристов. Рылеев был членом основанного в 1816 году Общества соревнователей просвещения и благотворения, издававшего в продолжение нескольких лет свой журнал. В заседаниях этого Общества он читал свои произведения до появления их в печати.

По выпуске из корпуса в офицеры Рылеев поступил на службу в 1-ю резервную артиллерийскую бригаду, квартировавшую в 1818-м и последующих годах в Острогожском уезде Воронежской губернии. Рылеев стоял со своей батареей в селе Подгорном, часть которого принадлежала помещику М.Г. Тевяшеву, весьма уважаемому своими соседями. Познакомившись в доме сего последнего, Рылеев не мог не обратить внимания на его дочь, девицу Наталью Михайловну. Необыкновенная красота девушки и превосходные свойства ее души произвели на молодого артиллериста сильное впечатление.

Года через два после первой встречи молодые высказали друг другу свои чувства. Так как оба были еще довольно молоды, да и чин Рылеева был очень невелик, то трудно было ожидать со стороны отца девицы согласия на брак. Но Рылеев решился во что бы то ни стало достигнуть предположенной цели и в одно утро вошел к старику в кабинет и откровенно высказал ему волновавшие его чувства. Старик, усадив его в кресла, благодарил за честь, оказанную его дому, но с тем вместе представил ему ряд препятствий, не допускавших этого союза: Рылеев ответил, что все эти препятствия уже были им предвидены, и, в свою очередь, развернул весь план устройства своей будущности.

Старик, однако же, не удовольствовался этим планом и присовокупил новые доводы, окончательно разрушавшие сладкие мечты влюбленного артиллериста. Наконец, Рылеев встал, медленно поднялся и старик, полагавший, что дело уже окончено. «Я люблю вашу дочь, - снова начал Рылеев, - и я решился не выходить из этой комнаты, не получив вашего согласия на брак...» - «Что вы хотите этим сказать?» - «Что я не выйду отсюда живой».

При этих словах Рылеев вынул из кармана пистолет. Кроткий и миролюбивый Тевяшев питал крайнее отвращение к всякому оружию, особенно огнестрельному, и потому при виде пистолета бросился к Рылееву и схватил его за руку. «Да подумали ли вы о том, что если б я и согласился на ваш брак, то не могу же принудить к тому мою дочь», - проговорил взволнованный старик.

В эту минуту двери распахнулись, и любимая дочь с рыданиями бросилась на шею своего отца: «Папенька, отдайте за Кондратия Федоровича или в монастырь!» - и с этими словами упала без чувств. Старик, не ожидавший с этой стороны нападения, был застигнут врасплох. Сопротивляться более взаимному влечению молодых людей едва ли ему было и возможно. Старик закрепил их чувства своим благословением. Обряд бракосочетания был совершен 22-го января 1820 года.

Вскоре затем Рылеев вышел в отставку подпоручиком и отправился на жительство в Петербург. По приезде в столицу он поселился с молодою женой на Васильевском острове, в 16-й линии, между Большим и Средним проспектами, в деревянном одноэтажном доме Безобразова. В угловой комнате этого дома, выходившего окнами, на улицу, он дал помещение незаконной дочери своего отца, Анне Федоровне, девушке немолодой, но ветреной и наделавшей ему много хлопот. Из-за нее он стрелялся с полковником князем Ш. и был ранен в ступню. Я помню, как после этой дуэли он долго лежал в постели и потом некоторое время ходил прихрамывая.

Анна Федоровна пользовалась в доме Рылеева всеми правами родной сестры и потом, когда он переехал в здание Американской компании, что у Синего моста, получала от него средства для безбедного существования. В доме Безобразова он лишился единственного своего сына, младенца Александра, схороненного на Смоленском кладбище. В известной и наделавшей в свое время много шуму дуэли Чернова с Новосильцовым Рылеев принимал участие в качестве секунданта Чернова, которому он приходился двоюродным братом, ибо матери их были родными сестрами.

Эта дуэль произошла таким образом: штабс-капитан квартирмейстерской части Галямин, производивший съемку окрестностей села Рождествена, по окончании ее много рассказывал о дивной красоте дочери генерал-майора Чернова, Аграфены Пахомовны, жившей со своею матерью неподалеку от Рождествена в своем поместье. Воспламененный рассказами Галямина кавалергардский поручик Владимир Новосильцов отправился в имение Черновых и там познакомился в их семействе.

Девица Чернова действительно была красоты необыкновенной. Через несколько недель знакомства Новосильцов сделал ей предложение и, получив согласие родителей ее на брак, уговорил мать переехать в Петербург, где, поселившись в одном доме с ними, бывал у них ежедневно и, как жених, даже выезжал в своем экипаже вдвоем с невестой. Но потом, когда он обратился к своей матери за дозволением ему жениться, то мать его, Екатерина Владимировна, урожденная графиня Орлова, решительно воспротивилась этому браку. Гордая аристократка не могла помириться с мыслью, чтоб единственный сын ее женился на девушке из небогатой фамилии.

Носился слух, будто ее в особенности смущало неблагозвучное имя будущей невестки. Как бы то ни было, но Новосильцов, не желая ссориться со своей матушкой, а может быть, и вследствие охлаждения, почел за лучшее покориться ее воле и отложить брак на неопределенное время. Прекратив затем свои посещения в дом Черновых, он неосмотрительно тщеславился в обществе прежними отношениями своими к этому семейству. Рылеев знал о щекотливом положении своей двоюродной сестры от одного из братьев ее, подпоручика лейб-гвардии Семеновского полка Чернова. Сей последний, по совещании с Рылеевым, написал Новосильцову письмо, требуя объяснений в его поведении.

Получив уклончивый и несколько резкий ответ, он отправил Рылеева к Новосильцову с вызовом на поединок. В определенный час противники съехались за заставой, по Муринской дороге, в парке Лесного института. Секунданты развели их по местам и подали пистолеты. По команде Рылеева они выстрелили друг в друга и оба пали, смертельно раненные. Новосильцов был ранен в живот, перенесен был в ближайший трактир, где и умер через сутки на бильярде.

Впоследствии неутешная мать построила на этом месте церковь. Должно заметить, что он стрелялся, уже имея согласие своей матери на вступление в брак. Чернов умер через неделю и погребен на Волковом кладбище. Огромное стечение народа, шедшего пешком за его гробом, имело вид громкого заявления сочувствия к молодому человеку, павшему жертвой общественных предрассудков.

Поединок Чернова с Новосильцовым до настоящего времени приводится некоторыми юристами в пример неразрешимости легальным путем некоторых случаев из частной жизни. Должно, однако ж, надеяться, что со временем здравый смысл положит предел варварскому предрассудку и закон восторжествует над самоуправством, ничего не разрешающим, и всего менее вопросы чести: Ввечеру 14-го декабря Рылеев явился домой пасмурным и молчаливым. Напившись чаю, сказал жене: «Худо, мой друг; всех моих друзей берут под стражу, вероятно, не избегнуть и мне общей участи». Отправившись в свой кабинет, он улегся на диване.

После полуночи приехал обер-полицеймейстер и объявил ему повеление об арестовании его. Рылеев оделся наскоро, благословил дочь свою Настеньку, крепко сжал в объятиях жену, изнемогавшую под бременем горести, и, поцеловав ее в последний раз, быстро направился к двери. Пред Следственною комиссией он принес полное раскаяние, нисколько не увлекаясь надеждой избегнуть тяжкой, но заслуженной кары.

На все вопросы комиссии он отвечал со всею откровенностью, о которой можно судить по последнему его показанию: «Впрочем, я признаю себя главным виновником происшествий 14-го декабря: я мог все остановить и, напротив, был для других пагубным примером преступной ревности.

Если кто заслужил казнь, вероятно, нужную для блага России, то, конечно, я, несмотря на мое раскаяние и совершенную перемену образа мыслей». В начале июня дозволено было Рылееву даже иметь свидание с семейством, то есть с женой и дочерью. На этом свидании довелось быть и мне.

Мы отправились в Петропавловскую крепость в коляске. Наталья Михайловна с бабушкой, Прасковьей Васильевной, сидели рядом, Настенька и я сидели напротив. Проехав Иоанновские ворота, мы сейчас же остановились, не доезжая палисадника. Наталья Михайловна с Настенькой отправились в каземат, а мы с бабушкой остались в экипаже. Спустя три четверти часа Наталья Михайловна и Настенька возвратились в слезах, беспрестанно оглядываясь на одно окно. На окне, за железною решеткой, стоял Рылеев, в белой одежде, слегка потрясая воздетыми к небу руками...

Кучер Петр, сняв свою шляпу, громко рыдал и причитывал, как это водится в деревнях по умершим. Наконец мы тронулись.