Глава девятая

Тюрьма, суд и казнь

Отправляя Рылеева в крепость с флигель-адъютантом Дурново, Николай через последнего отдал приказ коменданту крепости озаботиться приготовлением - возможно большего числа камер. Эти камеры стали быстро наполняться. По городу производились сотни арестов. В обществе распространилось настроение подлого панического страха. Иные «верноподданные» доходили до того, что сами привозили во дворец своих сыновей и родственников, не дожидаясь, пока их арестуют. Так, Д.С. Ланской не дал даже кн. Одоевскому, племяннику своей жены, отдохнуть и закусить и немедленно сам отвел его но начальству. Даже во дворце удивились, когда ген. Депрерадович привел собственного сына. «Как Брут, он предает его всей строгости закона», записал в своем дневнике флигель-адъютант Дурново. Кстати оказать, совершенно вразрез с этими рабскими настроениями идет поведение капитана Измайловского полка Богдановича: в первую же ночь он, по словам Розена, зарезался бритвой, не будучи в состоянии простить себе, что не принял участия в восстании.

Скоро к тем, которые были арестованы в Петербурге, стали прибавляться и члены Южного общества. Уже 13 декабря на юге был арестован по доносу Пестель. Южане поняли, что над ними собирается гроза, и стали думать о восстании. Когда стало известно о петербургской попытке, то в конце декабря поднялось вооруженное восстание в Черниговском полку. Очень активно проявили себя в нем члены Общества соединенных славян. 2 января 1826 г. произошла развязка. Восставшие несколько рот, численностью около 1.000 человек, имея во главе Сергея Муравьева-Апостола, встретились с отрядом ген. Гейсмара. Это было возле села Полог, в 12 верстах от Белой Церкви. Муравьев-Апостол, увидя врагов, построил своих солдат в каре, но, вместо того, чтобы выжидать, подобно северянам, он прямо пошел на орудия. Не выдержав картечного огня, восставшие разбежались. Поручик Щепилло был убит, раненый Ипполит Муравьев-Апостол тут же на поле битвы застрелился, Кузьмин застрелился позже на ночевке, будучи взят в плен.

Началось следствие над всей массой арестованных. В конце концов, суду были преданы 61 член Северного Общества, 37 - Южного и 23 - Соединенных славян. Но привлечено к дознанию и арестовано было гораздо больше. Следствие вела особо организованная Следственная комиссия под председательством военного министра Татищева и под ближайшим руководством Николая, входившего во всё самым тщательным образом. Новый самодержец проявил хорошие способности провокатора и сумел провести многих из подсудимых, ловко надевая на себя ту или иную маску.

Знакомство с дознанием по делу декабристов производит очень грустное впечатление. Громадное большинство из них вело себя совсем малодушно. Многие выражали полное раскаяние в своих «преступлениях», выкладывали все дела свои и даже тайные помышления и выдавали, выдавали друг друга без конца. Вина многих не могла бы быть доказана следователями, если бы не болтовня и оговоры товарищей. Исключения очень редки. Из северян большую сдержанность в показаниях проявили Якушкин и Лунин. С большим мужеством и достоинством отвечали некоторые скромные члены Общества соединенных славян - как Борисов 1-й, Андреевич 2-й. Сравнительно с декабристами гораздо мужественнее держались члены польских тайных обществ при дознании в 1826 и 1827 годах. Здесь сказались и большая конспиративная опытность, и большая заговорщицкая закалка поляков.

Следственная комиссия и царь Николай делали со своей стороны всё, чтобы добиться как можно более полных показаний. Подлоги и обманы, обещание прощения, угрозы и застращивания, даже пугание пыткою, - всё было пущено в ход. Если не пыткой в узком смысле слова, то чем-то близким к этому были такие средства, применявшиеся к более непокорным, как наложение ручных цепей, сажание на хлеб и на воду, помещение в темные казематы.

Но вся сумма подлых приемов со стороны правительства не объясняет удивительной откровенности декабристов. Не объясняет дела и животный страх смерти, - он имел силу только относительно некоторых. Главное объясение поведения декабристов на следствии лежит в глубинах их классовой психологии. Давала себя чувствовать та естественная связь дворянства с самодержавием, о которой сказано выше. Вчерашние революционеры начинали искренно каяться, что они дерзнули пойти против священной особы государя. Очень характерен в этом отношении полк. Булатов. Этот мало развитой человек очень быстро усвоил идею революционного выступления во имя блага отечества. Как человек решительный, он был готов принять на себя командование, помышлял даже и о цареубийстве. Но в тюрьме его положительно замучила совесть за эти прегрешения, он искренно и многословно каялся в них - и, в конце концов, разбил себе голову о стену.

Затем, у многих декабристов проявлялось чисто дворянское представление о «благородстве» поведения. На этом благородстве их и ловили. С некоторыми Николай находил нужным обращаться «по-джентльменски»: разговаривал в приличном тоне, оказывал помощь их семьям. Они размякали: если со мной обращаются благородно, то и я должен поступать так, как этого хотят, - и откровенности следовали в большом количестве. Перед некоторыми декабристами Николай надевал маску царя-реформатора, «первого гражданина», который больше всех болеет о язвах родины. Такую роль, напр., играл Николай перед Каховским. Последний писал по этому случаю Николаю: «Увлеченный чувствами, я сделал открытие о тайном обществе, не соображаясь с рассудком, но по движению сердца, к вам благодарного; и, может, то сказал, чего бы не открыли другие члены общества». «Увлеченность чувствами», восторженное прекраснодушие были большой бедой декабристов, этик детей эпохи дворянского сентиментализма.

Следует добавить, что у некоторых декабристов, наряду с предательством относительно товарищей, откровенность, проявлялась и в иной, гораздо более привлекательной форме: выясняя причины своих противоправительственных настроений, они давали разностороннюю критику существующего общественного строя. Критика эта подчас бывала сильна и основательна. По всей вероятности, декабристы надеялись таким путем навести царя на путь реформ.

Рылеев уже при первом допросе его генералом Толем во дворце сделал прямо ужасающее показание. Он заявил: «Опыт показал, что мы мечтали, полагаясь на таких людей, каков кн. Трубецкой. Страшась, чтобы подобные же люди не затеяли чего-нибудь подобного на юге, я долгом совести и честного гражданина почитаю объявить, что около Киева в полках существует общество». Рылеев не знал тогда, что Пестель уже арестован и дни Южного общества сочтены, и он выдавал южан с головою. Нужно было быть совсем уже во власти горького разочарования, чтобы дойти до этого. О самих выдаваемых он рассуждал, вероятно, так: за одну принадлежность к тайному обществу их накажут менее строго, чем за попытку вооруженного восстания, - значит, надо предупредить это восстание, которое их окончательно сгубит. Совершенно так же рассуждал и Каховский. Он просил себе несколько часов свободы, чтобы через слугу Рылеева узнать, кто отправлен на юг. Дальнейшее кровопролитие в случае какой-нибудь попытки на юге казалось ему таким ужасным и бесполезным, что он готов был на всё для его предупреждения.

По окончании своего первого допроса ген. Толь стал философствовать на тему, что молодежь задумала вздор и что революции всегда затеваются из личных расчетов. На что он весьма холодно отвечал: «невзирая на то, что вам всех виновных выдал, я вам. скажу, что я для счастья России полагаю конституционное правление самым выгоднейшим - и остаюсь при сем мнении». Это было у Рылеева последнее проявление твердости и отстаивании прежних взглядов.

В дальнейшем он прямо говорит о раскаянии в своем преступлении и об отречении от прежнего образа мыслей. Показания он дает очень полные и откровенные, нисколько не выделяющиеся в выгодную сторону от большинства других показаний. Всю жизнь он с увлечением рисовал в своей поэзии образ идеального мученика за свободу, твердого до конца в своих убеждениях, - а в жизни отступил от этого идеала.

Но не желание спасти свою голову ценой откровенности руководило Рылеевым, - этот упрек от него нужно отвести вполне. Не смерти он боялся и не стремился к тому, чтобы выгородить себя, топя других. Наоборот, он даже несколько преувеличивает свою роль, говоря, что он всем руководил и мог бы остановить восстание. Он признает себя главнейшим виновником событий 14 декабря и говорит, что служил для других примером: «Если нужна казнь для блага России, то я один ее заслуживаю и давно молю создателя, чтобы всё кончилось на мне и все другие были возвращены их семействам, отечеству и доброму государю его великодушием и милосердием!». Рылееву нужно было прежде всего примириться со своей совестью за его восстание против власти царя. При свойственной ему всегда способности: увлекаться и видеть людей в идеальном свете, он представлял себе палача - Николая кротким и милосердным монархом и мечтал, что этот бурбон может поступить с мятежниками как великодушный отец. Помощь, оказанная царем его семье, много способствовала этому неверному пониманию его Рылеевым.

О душевном состоянии Рылеева во время заключения в крепости дают представление его письма к жене. Он пережил полный душевный перелом. «Пробыв три месяца один с собою, - пишет он 13 марта 1826 года, - я рассмотрел всю жизнь свою - и явно увидел, что я во многом заблуждался. Раскаиваюсь и благодарю всевышнего, что он открыл мне глаза...». Письма проникнуты чувством покорности судьбе («воле бога») и переполнены религиозными настроениями. Он просит жену прислать ему книгу «О подражании Христу», находит большую отраду в ее чтении, советует постоянно жене молиться, сам пишет о своей молитве. По свойственной ли ему доверчивости к людям, или же только для успокоения жены он не раз выражает надежду на милосердие Николая. Вообще, от революционных настроений ничего не осталось.

Весьма сильное впечатление на чувствительного Рылеева произвели в крепости «милости», оказанные его семье. Дело в том, что Николай велел выдать Наталье Михайловне 2.000 руб., а через несколько дней, как раз в именины дочки Настеньки, ей была прислана еще 1.000 руб., - от имени царицы. Когда жена известила об этом Рылеева, он писал: «Я мог заблуждаться, могу и вперед, но быть неблагодарным не могу. Милости, оказанные нам государем и императрицею, глубоко врезались в сердце мое». Кстати сказать, эти присылки от царя были не единственной денежной помощью, полученной женой Рылеева. В ее архиве сохранилась такая записка: «Просим покорнейше принять прилагаемые 2.000 р. и не подосадовать на усердие людей, принимавших душевное участие в вашем положении. Надеются ежегодно доставлять подобную же сумму».

Та религиозность, которою насыщены письма Рылеева из крепости, представляет единственный мотив и его немногочисленных литературных произведений этой торы. Он набрасывает для себя целое рассуждение мистически-христианского характера. В этом же роде и его стихотворения, созданные в Алексеевском равелине. Приводим одно из них, - он прислал его Евг. Оболенскому летом 1826 года, наколов слова на кленовых листьях.

Мне тошно здесь, как на чужбине!
Когда я сброшу жизнь мою?
Кто даст криле мне голубине,
Да полечу и почию?
Весь мир, как смрадная могила!
Душа из тела рвется вон.
Творец! Ты мне прибежище и сила,
Вонми мой вопль, услышь мой стон.
Приникни на мое моленье,
Вонми смирению души,
Пошли друзьям моим спасенье,
А мне даруй грехов прощенье
И дух от тела разреши.


Стихотворения крепостной поры показывают упадок таланта Рылеева, что понятно при общей подавленности его духа. Если текст приведенного стихотворения верно передан Оболенским, то здесь Рылеев совершает даже ошибки в основных правилах стихотворной техники.

По поводу религиозности, проявившейся так сильно у Рылеева во время заточения, следует сказать следующее. До заточения мы не видим у него никакой особенной религиозности. Ни письма его, ни литературные произведения не говорят ни о чем подобном. По свидетельству Д. Завалишина, Рылеев в одной беседе с ним сказал, что он мало размышлял о религиозных вопросах, хотя и думает, что есть «что-то такое». Видно, что ему просто «не до того» в вопросах религии. Напомним, что влияние поэзии Жуковского на русскую литературу он считал вредным именно за ее мистицизм. Религиозность последних месяцев - это просто последствие обрушившегося на Рылеева удара.

Приведенное стихотворение - крик исстрадавшейся души. К «небесному» Рылеев устремился потому, что страшно устал от страданий. Подобное явление мы видим и у других декабристов. У Батенкова, напр., религиозное настроение «возымело полное действие уже в мужеский возраст, когда житейское бедствие обрушилось надо мной». Очень яркий религиозный вольнодумец и материалист, Николай Крюков (из Южного общества), подавленный заключением в крепости, вернулся «к поверьям детства». «Здесь только я увидел мое заблуждение. Здесь только усмотрел вред безверия. Здесь, наконец, вникнув с должным вниманием в святое евангелие и послания святых апостолов, я обратился к христианству».

Естественно, что в положении Рылеева, его очень заботило положение его семьи, ее материальная неустроенность, душевное состояние жены и пр. Но наряду с этим мы видим еще одну заботу, не оставляющую его всё время, это - забота о судьбе товарищей. Он мучился за них сильнейшим образом тем более, что винил себя в их судьбе. 

Свое первое показание Толю в ночь с 14 на 15 декабря Рылеев закончил словами: «Открыв откровенно и решительно, что мне известно, я прошу одной милости - пощадить молодых людей, вовлеченных в общество, и вспомнить, что дух времени такая сила, пред которою они не в состоянии были устоять». В приведенном стихотворении к Оболенскому поэт просит себе избавления от жизни, а друзьям - спасения. В письме к жене от 13 марта он пишет: «Молись богу не за одного меня, но за всех, кто пострадал вместе со мною».

Особенно сильно эта мучительная дума о товарищах выразилась в оставшемся черновике письма Рылеева к царю (от конца июня). Здесь Рылеев «чистосердечно и торжественно» отрекается от своих «заблуждений и политических правил». Но вместе с тем Рылеев умоляет царя быть милосердным к его товарищам, - из-за этого и было задумано письмо: «Я виновнее их всех; я, с самого вступления моего в Думу Северного Общества, упрекал их в недеятельности; я преступною ревностию своею был для них самым гибельным примером; словом, я погубил их; через меня пролилась невинная кровь. Они, по дружбе своей ко мне и по благородству, не скажут сего, но собственная совесть меня в том уверяет. Прошу тебя, государь, прости их... Казни меня одного: я благословляю десницу, меня карающую, и твое милосердие...»

Рылеев не вынес суровой атмосферы революции, он пал духом; и отрекся от своего прошлого, но трусости за свою личную судьбу и, шкурничества в нем не было, - об этом убедительно говорят только что приведенные строки.

Что составляло содержание жизни Рылеева в крепости? Писание ответов на вопросные пункты Следственной комиссии, чтение религиозных книг, переписка с женою, тягостные размышления о своей судьбе. Были и кое-какие сношения с товарищами. Мих. и Ник. Бестужевы, сидевшие в 14 и 15 номерах, придумали азбуку для перестукивания в стену с соседями. Но между ними и Рылеевым сидел в 16 номере князь Одоевский. По своему нетерпеливому характеру, он никак не мог усвоить азбуки, и попытки Н. Бестужева войти таким образом в сношения с Рылеевым остались тщетными.

Приходилось сноситься только через старого ефрейтора-сторожа - словесно и случайно. Только в конце заключения можно было передавать и записки. Единственный раз Н. Бестужев увидел лично Рылеева в коридоре; они успели только броситься друг другу на шею и расцеловаться. Сносился Рылеев и с другими. Оболенскому он переслал два написанных им стихотворения, и, кроме того, они обменялись письмами. Посылал он записку и Трубецкому, обнадеживая его, что всё кончится хорошо. Наконец, он послал общую записку товарищам уже незадолго до окончательного приговора, уверяя их, что наказания будут смягчены царем и смертных казней не будет.

Событием в крепостной жизни Рылеева было единственное свидание его с женой. Оно было дано уже летом, после усиленных хлопот Рылеевой. Извещение Рылеевой о разрешении свидания было написано комендантом 9 июня. Наталья Михайловна привезла с собой и маленькую дочку. Свидание продолжалось около 1/2 часа. Оба супруга были потрясены до глубины души.

В письмах своих Наталья Михайловна выражала твердое намерение не расставаться с мужем ни при каких обстоятельствах. Она подразумевала здесь, конечно, ссылку, не употребляя этого слова. Если бы Рылеев был, действительно, сослан, а не казнен, - Наталья Михайловна была бы, без сомнения, в числе тех жен декабристов, которые последовали за своими мужьями в Сибирь.

Рылеева, как одного из главных обвиняемых, часто водили на допросы и на очные ставки с разными товарищами. В последний раз он был подвергнут допросу 17 мая. Заседания Следственной комиссии происходили в квартире коменданта крепости Сукина. Членов Северною общества допрашивал главным образом ген. Левашов. Декабристов приводили в заседания Комиссии с завязанным глазами.

По окончании Комиссией всех допросов приступил к работе особый, специально для этой цели организованный Верховный уголовный суд под председательством кн. Лопухина. В него входило около 70 человек, - члены Государственного совета, сенаторы, архиереи из синода и особо откомандированные генералы.

Суд начал свои занятия 3 июня. Прежде всего он «изучил» сделанные подсудимыми показания, а потом вынес постановление, что все без исключения подсудимые подлежат сметной казни. Это значило слишком переусердствовать, и, конечно, подобное решение носило только характер верноподданнической манифестации. Суду было предписано Николаем выделить комиссию из 9 человек для разделения подсудимых на категории по степени их вины. В эту комиссию вошел и Сперанский, - тот самый Сперанский, которого декабристы думали ввести в состав временного правительства.

Суд происходил так, что многие из декабристов и не догадывались, что их уже судят: каждого из подсудимых особая комиссия вызывала только один раз исключительно для того, чтобы удостоверить подлинность его показаний Следственной комиссии. После этого их уже сразу призвали для выслушания приговора.

Комиссия по распределению подсудимых по разрядам окончила свое дело ко второй половине июня. Всех разрядов было установлено 11, и 5 человек по особой тяжести их вины были поставлены вне разрядов. Это были: Пестель, Рылеев, С.И. Муравьев-Апостол, М.П. Бестужев-Рюмин и П.Г. Каховский. О них говорится в докладе суда: «Превосходя других во всех злых умыслах силою примера, неукротимостью злобы, свирепым упорством и, наконец, хладнокровной готовностью к кровопролитию, они стоят вне всякого сравнения».

При определении наказаний каждому разряду суд постановил - первую группу, стоявшую вне разрядов, подвергнуть смертной казни четвертованием. Первый разряд в 31 человек приговаривался к отсечению головы, второй - к вечным каторжным работам и т. д. Приговор был представлен на утверждение царя. Николай понизил наказание почти всем. Приговор был так варварски жесток, что самодержцу была предоставлена полная возможность проявить свое «милосердие». Что касается до наиболее виновных пяти человек, то Николай предоставил определить окончательную форму их наказания самому суду. Суд, принимая во внимание понижение кар для всех разрядов, заменил четвертование повешением. Заключительное заседание суда, на котором так определилась участь пяти, происходило 11 июля.

В общей «Росписи государственным преступникам» Рылеев стоит на втором месте, следом за Пестелем. Вины его выражены так: «Умышлял на цареубийство; назначал к совершению оного лица, умышлял на лишение свободы, на изгнание и на истребление императорской фамилии и приуготовлял к тому средства; усилил деятельность Северного Общества, управлял оным, приуготовлял способы к бунту, составлял планы, заставлял сочинить манифест о разрушении правительства; сам сочинял и распространял возмутительные песни и стихи и принимал членов; приуготовлял главные средства к мятежу и начальствовал в оных; возбуждал к мятежу нижних чинов через их начальников посредством разных обольщений и во время мятежа сам приходил на площадь».

12 июля происходило объявление приговора. В зале комендантского дома приготовили подходящую торжественную обстановку -поставили большой стол, покрытый красным сукном, а перед ним «зерцало» и аналой. Члены суда, собрались в полной парадной форме, во всех регалиях. Осужденных вводили по категориям, и обер-прокурор сената читал каждому перечисление его вин и постановленное наказание.

Рылеева и прочих четырех, приговоренных к смерти, по выслушании приговора отвели не в Алексеевский равелин, а в другую часть Петропавловской крепости - в Кронверкскую куртину. Рылеева посадили в 14 номер. Казнь должна была произойти в ту же ночь.

Последнюю ночь в каземате Рылеев провел в том, что писал письмо своей жене, молился. Из письма Рылеева видно, что Рылеев отказался от мысли просить последнего свидания с женой, не желая совершенно лишить душевного равновесия и себя и ее.

О последних минутах перед отправлением Рылеева на казнь декабрист Розен слыхал от фейерверкера Соколова. Перед рассветом вошел в его камеру плац-майор со стражей и кандалами и объявил, что через полчаса нужно идти. Соколов был поражен его спокойным видом и голосом. «Он сел дописывать письмо, просил, чтобы между тем надевали железы на ноги. Он съел кусочек булки, запил водою, благословил тюремщика, благословил во все стороны соотчичей, и друга, и недруга, и сказал: «Я готов итти...»

Предсмертное письмо Рылеева полно чувства покорности судьбе. Жене он дает ряд советов и указаний относительно ее будущего устройства. Письмо это после смерти Рылеева в громадном количестве списков распространялось по всей России.

Один из заключенных, Оболенский, рассказывает: «Я не спал, нам велено было одеваться, я слышал шаги, слышал топот, но не понимал их значения. Прошло несколько времени, - слышу звук цепей. Дверь отворилась на противоположной стороне коридора, цепи тяжко зазвенели. Слышу протяжный голос друга неизменного, Кондратия Федоровича Рылеева: «Простите, простите, братья!» - и мерные шаги удалились к концу коридора».

В ту же ночь с 12 на 13 июля над всеми остальными приговоренными совершали обряд разжалования. Их вывели позже пяти осужденных, но разжалование было произведено раньше казни. Всё это время осужденные ожидали в стороне.

Устройство виселицы замедлилось, потому что одна из телег, на которых везли части виселицы, где-то пропала. Таким образом казнь произошла уже около пяти часов утра. Местом казни был пустырь за крепостным валом. По раннему времени народу собралось немного - всего человек 150. При казни был назначен присутствовать Павловский гвардейский полк. Его оркестр играл всё время, как на празднике.

Осужденных предварительно провели вдоль рядов войска. Они были в кандалах, на груди висели доски с надписью: «Злодеи, цареубийцы». Перед самой казнью на головы всем надели мешки.

Из сохранившихся рассказов очевидцев видно, что осужденные были спокойны. Кажется, больше других был взволнован Бестужев-Рюмин - самый молодой из всех. Перед концом они поцеловались друг с другом и обменялись рукопожатием, хотя и со связанными руками.

Поведение Рылеева было исполнено мужества и покорности судьбе. Когда священник Мысловокий подошел к нему с последним увещанием, он взял его руку и приложил к своему сердцу, сказавши: «Слышишь, отец, оно не бьется сильнее обыкновенного».

Когда пять жертв были повешены, то произошел ужасный случай: по неумелости палачей, трое из повешенных, а именно Рылеев, Каховский и Муравьев-Апостол, оборвались и упали в отверстие помоста. При этом они расшиблись, - у Рылеева колпак с головы слез, и видна была кровь за ухом; Рылееву приписывают при этом произнесение нескольких слов, - самых разнообразных, в передаче разных лиц. Надо полагать, все эти передачи - надо отнести к области фантазии. Говорил ли вообще что-нибудь Рылеев и что именно говорил - установить никак нельзя. Во всяком случае, к его предсмертному настроению совсем не подходят резкие слова, которые приписывают ему иногда. Более правдоподобны, пожалуй, такие слова, как «Нам во всём неудача» или «Какое несчастие!».

По распоряжению обер-полицеймейстера Кутузова трое несчастных были опять повешены, причем еще пришлось сначала раздобывать новые веревки. Наконец, всё было окончено. Снятые трупы временно поместили в каком-то сарае или погребе. Ночью их отвезли и похоронили. Местом погребения казненных декабристов чаще всего называют о. Голодай - там было тогда кладбище для животных.

Интересны отзывы Николая о своих жертвах. 13 июля он писал матери: «Пишу на скорую руку - два слова, милая матушка, желая вам сообщить, что всё совершилось тихо и в порядке, гнусные и вели себя гнусно, без всякого достоинства». В другом письме от того же числа, читаем: «Подробности казни (он подразумевает здесь и собственно казнь, и обряд разжалования. - Авт.), как она ни ужасна, убедили всех, что одураченные люди заслужили эту кару; почти никто из них не раскаялся; зато пять казненных проявили большое чувство раскаянии и особенно Каховский, который, идя на смерть, сказал, что молится за меня. Его единственного я и жалею».

Очень долго в литературе о Рылееве поддерживалась легенда, будто Николай уже после казни декабристов узнал, что Рылеев был талантливый поэт, и заявил, что, знай он это раньше, он не казнил бы Рылеева, так как Россия не богата талантами. Нелепость этой легенды, проникнутой желанием обелить царя, очевидна сама по себе: не такой человек был Николай, чтобы расчувствоваться из-за того, что его политический враг - писатель. И к русской литературе этот солдат был совершенно равнодушен. Документально же эта выдумка опровергается тем, что в письме, написанном после ареста Рылеева, Николай говорит: «Показания Рылеева, здешнего писателя...» и т. д. Палач хорошо знал, кого вешал.

*  *  *

Первая попытка революционного выступления в России в XIX веке была сделана дворянами. По самому классовому положению дворянства эта попытка не могла не быть половинчатой. В особенности нерешительным выступление декабристов было в Петербурге. И все-таки, это было первое открытое выступление против самодержавия, и оно нашло известный отклик в народных низах столицы. В этом его историческое значение. О декабристах сложилась и долго поддерживалась либеральная легенда, в которой они изображались решительными и твердыми до конца деятелями. Теперь эта легенда разбита. Но и самая легенда имела свое, и не малое, значение, поддерживая дух протеста в следующих поколениях дворянской и разночинной интеллигенции.

Мы знаем теперь без всяких прикрас, каковы были деятели декабрьского движения. Несмотря на все слабости и ошибки, лучшие из них заслуживают памяти. В Северном обществе лучшим по своим личным свойствам был Кондратий Рылеев. Поэт и восторженный мечтатель, типичный представитель дворянского интеллигентского сентиментализма своего времени, он растерялся в момент революции и пал духом после ареста. Но во всё время своей активной деятельности он был твердо убежден, что «все-таки надо начать», умел внушить это убеждение другим; и был готов на пожертвование собою для дела борьбы с царским деспотизмом. Он памятовал, что «из искры возгорится пламя», и выступление 14 декабря рассматривал именно как такую искру.