Декабрист И.Ф. Шимков на поселении в с. Батуринском
ср, 01/11/2017 - 14:00:37 - Никита Кирсанов
Иван Фёдорович Шимков - сын помещика Полтавской губернии, родился в 1802 г. в с. Михновке, Кобелякского уезда; воспитывался в Харьковском университете.
В 1825 году Шимков, в чине прапорщика Саратовского полка, находясь в лагере при местечке Лещине, вступил в число членов тайного общества Соединённых славян - самой демократической организации декабристов, ставившей своей задачей объединение всех славянских государств в одну федеративную республику. Признавая, что «никакой переворот не может быть успешен без согласия и содействия целой нации», Соединённые славяне считали своей ближайшей задачей «приготовить народ к новому образу гражданского существования». Они считали своею обязанностью выкупать крепостных крестьян, содействовать открытию сельских школ и возбуждать в крестьянах и солдатах «желание изменить унизительное состояние рабства».
В 1825 г. Общество соединённых славян слилось с Южным тайным обществом. С именем Соединённых славян связана организация восстания Черниговского пехотного полка в конце декабря 1825 г.
«Общество соединённых славян, - писала М.В. Нечкина, - только и думало о восстании: члены поклялись действовать, вели подготовку солдат. Этим полна их переписка, из которой дошли до нас небольшие отрывки, это - основное содержание их настроения».
Шимков, как член Общества соединённых славян, принимал участие в пропаганде в полковых частях идей, которыми жило общество, и в подготовке вооружённого восстания на юге России. Когда майор Пензенского пехотного полка и начальник пехотного округа «славян», М.М. Спиридов, в начале января 1826 года писал Шимкову в Саратовский полк: «уведомьте членов, что восстание начнётся немедленно, приготовьте к сему солдат, но не начинайте действовать до вторичного моего уведомления; может быть, я сам приеду к вам», - Шимков отвечал ему: «Саратовский полк с нетерпением ожидает восстания. Я ездил в Тамбовский полк и принял (приготовил?) там 5 ротных командиров, которые поклялись, при первом случае, соединиться с нашим полком и готовы содействовать нам со своими подчинёнными».
В письме от 2 февраля 1826 г. Спиридов просит Николая I «обратить великодушный взгляд» на сочленов его округа: Громницкого, Лисовского, Мазгана, Фролова, Мозгалевского, Шимкова и Шеколлу. Они «совершенно в действиях не участники, - пишет Спиридов, - они не знали ни настоящей цели, не читав листков конституции, а были в обществе по товариществу». Как в данном, так и в других случаях, давая показания следственной комиссии, Спиридов старался «сберечь умалчиванием не себя, а тех, которых сам возбуждал».
После подавления восстания Черниговского полка Шимков, в числе других, был арестован в гор. Остроге (Волынской губернии) и доставлен в феврале 1826 г. из Житомира в Петербург, на главную гауптвахту. Николай I, лично допросив Шимкова, Мозгалевского и Шахирёва, отправил их к коменданту Петропавловской крепости при записке следующего содержания: посылаемого Шимкова, Мозгалевского и Шахирёва посадить по «усмотрению и строго».
Шимкову ставилось в вину то, что он, принятый в Общество соединённых славян, «знал цель ввести представительное правление», начать возмутительные действия летом 1826 г., предложить государю императору конституцию и, в случае несогласия, провозгласить её, хотя бы то стоило жизни его величества. Был на собрании у Андреевича, где поклялся на образе содействовать ниспровержению монархического правления.
По приговору Верховного уголовного суда, Шимков был осуждён по IV разряду - в каторжную работу на 12 лет. В том же году срок каторжных работ был сокращён до 8 лет, с обращением затем Шимкова на поселение в Сибири.
В марте 1827 г. Шимков был доставлен в Нерчинские рудники (Забайкальской области). По отбытии срока каторжных работ, в январе 1833 г. Шимков был переведён из Петровского Завода на поселение в Батуринскую слободу, Верхнеудинской округи, Иркутской губернии. «Сегодня в исходе девятого проводили мы нашего доброго Аврамова, доброго Вегелина и Шимкова», - писала из Петровского Завода 25 января 1833 г. М.К. Юшневская.
Этот период жизни Шимкова может быть освещён до некоторой степени по его официальным письмам из Батурино к местной администрации, Иркутскому губернатору и генерал-губернатору Восточной Сибири. Кроме писем, сохранилось завещание Шимкова, написанное им незадолго до смерти. К сожалению, нет сведений о частной переписке Шимкова, а таковая, без сомнения, была. Возможно, что Шимков переписывался с А.И. Одоевским.
Шимков приехал в Батурино уже с надломленным здоровьем. Его донимали нервные припадки. Болезненный, ещё не приспособившийся к условиям трудовой крестьянской жизни, Шимков вначале совершенно растерялся и очень тяготился одиночеством.
Условия жизни в Батурино были крайне тяжёлые. «Постоянные неурожаи в огородных овощах, частые в хлебе»; «всеобщая крайняя бедность, дороговизна во всём и невозможность купить ни за какие деньги самых необходимых даже вещей в жизни» - вот с чем пришлось Шимкову столкнуться с первого же дня жизни в Батурино. Писать же к кому-нибудь из Верхнеудинских купцов о доставке товаров - это значило ожидать четыре месяца, пока письмо пройдёт все инстанции и получится разрешение на отправку его в Верхнеудинск.
Шимкова удручало не только его болезненное состояние и тяжёлое материальное положение, но и опасение за свою жизнь. Ссыльный элемент из уголовных был угрозой для всех. «Ежедневные почти воровства, грабежи, иногда и смертоубийства убедили меня, - писал Шимков Иркутскому губернатору, - что в здешнем месте не только на счёт моей собственности, но даже и самой жизни я не могу быть покойным». Свободными средствами Шимков не располагал.
Небольшие средства на первоначальное обзаведение им, по-видимому, были получены из артельной кассы декабристов, когда он уезжал из Петровского завода. В 1833 г. декабристом А.И. Одоевским было возбуждено ходатайство перед Николаем I о разрешении ему получить от своих родственников 300 р. для раздачи водворённым на поселение и нуждающимся в помощи декабристам Шимкову, Игельстрому, Фаленбергу и Мозгану, но ходатайство Одоевского было отклонено.
Шимков мог бы заняться в Батурино земледелием, но, «будучи стеснён не урожаями», не решился затратить свои скудные средства и «бросать семена на бесплодную почву», чтобы, лишившись средств, не быть «только бедным зрителем довольства окружающих», в случае перевода его в другое место. Благодаря близости Байкала, Шимков мог бы заняться рыбным промыслом на Байкале и сбывать рыбу в Верхнеудинск, но он был лишён и этой возможности, так как не имел права отлучаться из Батурино.
Таким образом, лишённый возможности заниматься земледелием или рыбным промыслом, Шимков видел выход из создавшегося положения в интеллигентском труде - в переводах с французского на русский язык и печатании их. «Единственно сим средством я, может быть, обеспечу себя», - мечтал Шимков, когда обращался за разрешением к Иркутскому губернатору, Цейдлеру. В своём стремлении к интеллигентскому труду Шимков не был исключением. По словам М.В. Нечкиной, «характерно тяготение славян к типичному интеллигентскому труду». «Общество соединённых славян, по её словам, - одна из первых страниц истории русской интеллигенции эпохи промышленного капитализма».
Живя в деревне, Шимков не мог заниматься переводами с французского языка, так как не имел средств на выписку журналов, которые были нужны ему для того, чтобы «видеть в них, какие книги переведены, разбор их, вновь вводимые слова на нашем языке, словом сказать, всё, что необходимо для всякого переводчика».
Страдая нервными припадками, «не надеясь иметь верного пропитания» в деревне и не имея возможности заниматься в деревне переводами с французского на русский язык, Шимков в марте 1833 г. просил Иркутского губернатора, Цейдлера, перевести его в Верхнеудинск. В своём письме Шимков говорит о тяжёлых условиях жизни в Батурино, о неурожае, воровстве, грабежах и убийствах. Шимков просил губернатора уведомить его, состоится ли перевод, чтобы, в случае отрицательного ответа, он с наступлением весны, мог предпринять что-нибудь для улучшения своего положения. «Без сего целый год по необходимости я должен буду жить на капитал, - писал он, - который я желал бы, который я должен сберечь для оборотов. Если я вспашу землю и неожиданно буду переведён, то эта вспашка сделает мне значительный убыток».
Цейдлер представил письмо Шимкова генерал-губернатору Восточной Сибири Лавинскому (1822-1833), но последний не поверил сообщению Шимкова о неурожае, воровстве, грабежах и убийствах и предложил Цейдлеру проверить это сообщение. Верхнеудинский окружной начальник подтвердил сообщение Шимкова и, между прочим, уведомил губернатора, что «волостным правлением (Итанцинским) приняты меры о распутном поведении поселенцев».
В письме к Верхнеудинскому окружному начальнику Шимков, повторяя сообщённые им ранее сведения, снова говорит о тех причинах, которые побуждают его просить перевода в Верхнеудинск. «Частью дороговизна, частью невозможность купить необходимое для пищи и одежды и безнравственность большей части жителей, несмотря на строгие меры, принимаемые правительством, были причиною, что я решился беспокоить о переводе меня в выгоднейшее место - в Верхнеудинск, где, если бы дозволено было, я могу обратиться, если не к переводам с французского на русский язык, то взять на себя поручение какого-нибудь купца хлопотать по его делам в округе, или же заняться иным чем, там всегда и вернее могу я найти себе пропитание, о котором необеспеченное моё состояние заставляет меня думать. Уверенность в желании правительства способствовать улучшению состояния каждого, кто только имеет собственное к тому желание, подаёт мне надежду, что и моя просьба не будет оставлена без внимания».
Напрасно Шимков рассчитывал на внимание со стороны правительства. Лавинский не нашёл возможным перевести его в Верхнеудинск, так как последний находится недалеко от Петровского Завода. Лавинский, представив письмо Шимкова шефу жандармов гр. Бенкендорфу, высказал свои соображения о возможности перевода Шимкова в Нижнеудинскую округу. Шимкову было отказано в переводе из Батурино в Верхнеудинск, но разрешено заниматься переводами с французского на русский язык и отсылать в печать.
Переводами Шимков, как уже выше говорилось, не имел возможности заниматься в деревне. Он должен был взяться за соху-кормилицу, завести огород и заготовлять сено. В 1833 г. Шимкову было разрешено отлучаться из Батурино в соседние места, но только по хозяйственным делам.
Нервные припадки у Шимкова в 1834 г. усилились, и это обстоятельство побудило его просить разрешения начальника Верхнеудинской округи съездить на несколько дней на горячие воды. «Господин штаб-лекарь, вероятно, не откажет мне в некоторых наставлениях, - писал он начальнику округи, - а может быть, две-три ванны укрепят меня, - далее жить я не могу, состояние моё не позволяет. Последнее вынуждает меня подумать о себе, пока я совершенно не лишился сил».
Шимкову было разрешено Бенкендорфом пользоваться Туркинскими водами, но под надзором. Когда Шимков поехал на воды, окружной начальник командировал казака для наблюдения за ним. Несмотря на тяжёлое состояние здоровья, Шимков не мог оставаться на Туркинских водах более трёх дней: он должен был поспешить в Батурино, чтобы во время убрать посеянный им хлеб и огородные овощи и заготовить сено. Шимков просил разрешения на вторую поездку на воды в конце сентября, но без казака. Разрешение было дано, но от казака Шимкову не удалось освободиться.
Получив отказ в переводе в Верхнеудинск, Шимков в начале 1834 г. обратился к гр. Бенкендорфу с просьбой о переводе в Минусинск (Енисейской губернии). Просясь в Минусинск, Шимков «имел в виду, кроме дешевизны содержания, хорошего климата, почвы земли и прочего избавиться от одиночества». Гр. Бенкендорф запрсил генерал-губернатора Восточной Сибири, Сулиму (1833-1834), находит ли он возможным, по местным условиям, перевести Шимкова в Минусинск. Так как для поселения декабристов избирались такие места, «где нет многих государственных преступников», то Сулима не решился дать согласия на перевод Шимкова в Минусинск, где уже жили братья Беляевы и Краснокутский, и предложил Шимкову избрать в Восточной Сибири другое место для поселения.
Тогда Шимков снова заявил о желании перевестись в Верхнеудинск. «Там, - писал он, - гораздо удобнее, при содействии начальства, могу я для себя позволенными способами снискать нужное пропитание, нежели в деревне. Последнее неудобство я уже испытал, и при всех моих усилиях, кроме потери или истрат того, что имел, я ничего не приобрёл». В случае удовлетворения просьбы, Шимков просил перевести его в половине января 1835 г., чтобы к этому времени успеть продать то, что невозможно будет увезти с собой в Верхнеудинск.
Иркутский губернатор, Цейдлер, замещавший генерал-губернатора Сулиму, донёс Бенкендорфу, что Шимков не может быть переведён в Верхнеудинск, так как последний лежит на большом Сибирском тракте к Нерчинску. Цейдлер, принимая во внимание недостаточное материальное положение и слабое здоровье Шимкова, находил возможным перевести его в г. Енисейск, находящийся в 300 с лишним верстах в стороне от тракта. Там жил только один декабрист - Фонвизин, «при пособии коего Шимков мог бы найти выгоду в содержании и самом пользовании здоровья». Бенкендорф запросил мнение по этому вопросу вновь назначенного генерал-губернатора, Броневского (1834-1837). Что ответил Броневский, неизвестно.
В начале сентября 1835 г. Шимков обратился с пространным письмом к генерал-губернатору Восточной Сибири. Из него мы узнаём, что много прошло времени со дня подачи Шимковым заявления о переводе его в Верхнеудинск, а ответа всё ещё не было. Шимкова крайне беспокоил вопрос «о средствах к пропитанию». Получив земельный надел, наравне с другими декабристами, Шимков решил навсегда остаться в Батурино. «Я предполагал, - пишет он, - что нынешнее место моего жительства будет моею могилою и торопился сделать выгодное употребление из способов, данных мне к будущему прожитию». Шимковым было засеяно несколько десятин земли.
В то время, когда Шимков хлопотал о своих хозяйственных делах в Батурино, уже не ожидая перевода в другое место, и намеревался приступить к постройке собственного дома, последовал приказ Николая I: «перевести государственного преступника Шимкова на поселение на китайскую границу, в крепость Цурухайтуевскую» (на р. Аргуни). Этот бессмысленный приказ был получен Шимковым во время его болезни. Поэтому он просил генерал-губернатора разрешить ему остаться в Батурино до конца 1836 г., чтобы по выздоровлении, он мог продать засеянный им в большом количестве хлеб, а также «и всё приготовленного для выгодного в своё время сбыта».
«Теперешний безвременный, торопливый, вынужденный сбыт не только не принесёт мне выгоды, писал он, - но и отнимет, м. б., навсегда возможность к обзаведению хозяйством и домом, я даже ни с чем должен отправиться в новое место назначения. Если же отсрочка моего переселения невозможна, то я даже решаюсь просить покорнейше оставить меня совершенно на старом месте, испрося мне дозволение отлучаться в своём уезде на рыбный промысел на Байкал или в уездный город (Верхнеудинск) для сбыта рыбы и хлеба - средства, которыми пользуются каждый крестьянин, каждый поселенец».
«Простите меня, - извинялся Шимков, - что я занял вас мелочными неудобствами моей жизни; они могут быть известны только тому, кто их испытал на себе». Шимкова очень удручала мысль, как бы, в связи с неожиданным переездом в Цурухайтуевскую крепость, не лишиться последних средств, необходимых для обеспечения на старости лет покойной жизни под своей кровлей. Для него стало безразлично, где бы ему ни жить, но одного он боялся: «лишь бы не протягивать руку просить подаяния».
Броневский разрешил Шимкову временно оставаться в Батурино, а сам возбудил перед высшею властью ходатайство об оставлении Шимкова в Батурино.
Не дожидаясь ответа, Шимков снова пишет письмо к начальнику округа и генерал-губернатору. В этих письмах он указывает мотивы, по которым желает навсегда остаться в Батурино. О переводе из Батурино он просил в то время, когда ему ещё не была отведена земля. С отводом же земли он уже считает себя связанным с нею навсегда. Шимков проявляет удивительно внимательное отношение к земле: «я не считаю себя даже вправе заростить пахотную землю», пишет он начальнику округа.
Шимков просил оставить его в Батурино и потому ещё, что отсюда ему близко ездить на Туркинские минеральные воды. «Здесь одна мысль, что природный врач (минеральные воды) близок, подкрепляет меня». «А там (в Цурухайтуевской крепости), что предприму я с расстроенным здоровьем?»
Шимков просил Броневского возбудить ходатайство и о разрешении ему жениться на крестьянской девице, Фёкле Батуриной. «Выбор мой сделан по чувству, - писал он, - и оправдывается тем, что я хотел взять одну бедную крестьянскую девушку». Фёкла Батурина в течение трёх лет помогала Шимкову в хозяйстве. Шимкову было разрешено навсегда остаться в Батурино и жениться «на основании существующих для преступников правил».
Как мы видели, много стоило труда Шимкову добиться оставления в Батурино. Выше говорилось, что Шимков в начале поселения в Батурино, как ещё не приспособившийся к крестьянскому быту, не решался заниматься земледелием, тем более, что годы были неурожайные, и рвался в город, мечтая жить интеллигентским трудом. Позднее, получив земельный надел, Шимков уже перестаёт думать о переезде в город и основательно принимается за сельское хозяйство и отчасти за рыбный промысел на Байкале.
Он уже в большом количестве засевает хлеб, сам разрабатывает новь, заводит огород, заготовляет сено. Весьма возможно, что он пытался улучшить культуру злаков и огородных овощей и быть примером для крестьян. В отношении огорода у него мог быть и личный опыт того недавнего времени, когда декабристы разводили, на артельных началах, огородные овощи в Чите и Петровском Заводе. Как человек образованный, Шимков, несомненно, как и другие декабристы, оказывал культурное влияние на население, но за короткое время пребывания в Батурино, особенно если принять во внимание его болезненное состояние он, конечно, не мог оставить такого заметного следа, как это сделали другие декабристы, жившие на поселении в Сибири и, в частности, в Прибайкалье.
В Батурино, как передавал мне местный крестьянин, сохранилось предание, что Шимковым было написано сочинение, в котором он изобразил быт бедных и богатых батуринских крестьян, но поиски рукописи Шимкова в Батурино, по словам этого крестьянина, не увенчались успехом.
Шимкову не пришлось обзавестись своим домом и жениться. В августе 1836 г. он заболел. За больным ухаживала Фёкла Батурина. Чувствуя приближение смерти, Шимков составил завещание (19 августа), по которому всё своё имущество передал Фёкле Батуриной «за трёхгодичную службу» и «в особенности ещё за хождение во время болезни с таким невероятным усердием». Ей же он передал и свои пашни и разработанные земли, считая их своею собственностью. «Ко всему писанному, - говорится в завещании, никто не имеет права, ибо я не состою в долгу». Умирая, Шимков проявляет особенную заботливость в отношении Фёклы Батуриной и просит отца её, крестьянина Дементия Батурина, ничего из завещанного ей не расходовать без её согласия: «оно будет ей хорошим приданым».
23 августа Шимков скончался. Погребён он в церковной ограде с. Батурино. На могиле его сохранилась чугунная, на кирпичной кладке, плита с надписью: «Иван Фёдорович Шимков, родился 1803 г., скончался 1836 г. - «претерпевый до конца той спасен будет». (Здесь дата рождения Шимкова указана неправильно. Шимков родился в 1802 г. Эта дата устанавливается письмом Шимкова к генерал-губернатору от 3 декабря 1835 г., где есть такое выражение: «мне уже 33 года».)
После смерти Шимкова была составлена опись его имущества. Всё имущество было передано, по завещанию, Фёкле Батуриной, а земля возвращена сельскому обществу. Книги и оставшиеся рукописи, «в полулистках и четверках», были отправлены генерал-губернатору Броневскому. О судьбе рукописей Шимкова нам ничего не известно.
В числе оставшихся после Шимкова книг были следующие: Монтескье - «Дух законов» и «Причины возвышения и упадка Римской империи», Паризот - «Начала политической экономии», Вальтер Скотт, Малерб (французский поэт, 1555-1628 г.), Расин, «Лицей или курс древней и новой словесности».
Судя по оставшимся после Шимкова книгам, можно предполагать, что он особенно интересовался литературой политического содержания и изящной словесностью. Этим, по-видимому, объясняется и то, что, мечтая об интеллигентском труде, Шимков, как видели выше, останавливался на переводах с французского на русский язык. Возможно, что переводами он занимался ещё в то время, когда учился в Харьковском университете.
Два образа встают перед нами, когда окидываем взором жизнь Шимкова. Шимков 1825 года, когда он, молодой и энергичный, при вступлении в Общество соединённых славян, клялся на оружии, как это требовалось от вступающих в общество, «посвящать все мысли, все действия благу и свободе своих единоплеменников и жертвовать всей жизнью для достижения этой цели», клялся, на совещании у Андреевича 2-го, содействовать ниспровержению монархического строя и введению республиканского образа правления в России и с этой целью принимал участие в пропаганде в полковых частях и подготовке восстания на юге России в 1825 г.
Другой образ Шимкова встаёт перед нами после расправы Николая I с декабристами и ссылки их в сибирские рудники и на поселение. Каторга и ссылка, надломленный организм, частые нервные припадки, материальная необеспеченность, лишение возможности жить интеллигентским трудом в городе, тяжёлый крестьянский труд, постоянные опасения, в связи с болезненным состоянием, - как бы не пришлось просить подаяния - всё это крайне угнетало Шимкова, - и перед нами встаёт скорбный образ Шимкова. Об этом периоде жизни Шимкова можно сказать словами поэта-сибиряка:
Не радостна судьба его на вид
И жизнь не блещет красок пестротою,
Убожество безвыходно царит
Над этой мирной жизнью трудовою.
В.В. Попов
