Пётр Иванович Колошин - Н.Н. Муравьёву

Москва, 1 февраля [1818]*

Преоборов, наконец, с помощию других обычную свою лень, решаюсь к тебе писать, любезный Николай; столь продолжительное молчание должно было тебя без сомнения огорчить, но не заставить упрекать нас в изменении на­ших чувств: другого рода занятия, редкие о тебе известия и, наконец, всемощная лень совокупились вместе, что­бы отнимать всегда перья из рук готовых к тебе писать. Впрочем не извиняюсь и даю тебе право ругать меня сколько хочешь.

Мы порядочные о тебе известия получили чрез Краузе1 и Лачинова: они оба с удовольствием распространялись о походе в Персию; о частных подвигах почтенного и повсеместного Артельщика и еще более о странном побиении несколькими десятками рук одного француза2, как о происшествии согласующемся со нравами и обычаями тех невежественных народов, кои около вас кочуют.

Рад по крайней мере я, что из всех речей их мог видеть истинное тебя изображение. Лень в покое и деятельность в исполнении обязанностей везде служила тебе отличительными чертами. Молю богов, чтоб когда-нибудь довели меня до приятного твоего лицезрения.

Думаю, что ты знаешь о искажении природою искаженных моих пальцев: прошлого года я тебя о сем уведомлял. Они не исправились, а стали гораздо неудобнее, ибо стоят прямо и не сгибаются. К новому году (1817) я из Москвы возвратился в Питер, провел обычным образом время до августа: в августе участвовал в маневрах и оттуда командирован в Московское учебное заведение, где уже находился Миша. Все были на съемке и я прибыл к окончанию, после коего обще с Мишей снарядил колонновожатых к офицерскому испытанию и к Октябрю со всеми прибыл в Москву. В ноябре по сделанном испытании 24 колонновожатые произведены в офицеры3, Миша в штабс-капитаны, а я в подпоручики4. -

При заведении оставлены из новых 4 офицера 25)5 что с[о] старыми и со мной, остающимся здесь - кажется - навсегда, составляет 8 человек. Генерал получил Анну, а заведению обещана подпора деньгами, коей однако ж не воспоследовало. Я теперь преподаю Полевую Фортификацию и Всеобщую Историю, чем я и занят каждое утро.

Вечера сижу дома, или у Миши, или у Александра, или у сестры, или, наконец, у Надежды Николаевны Шереметевой6, отличнейшей женщины, у которой воспитывается твоя, сестра. С домашними в хладном отношении, с друзьями в тесной дружбе, с большим светом в ссоре, с самим собою иногда в мире, я живу порядочно, читаю, пишу стихи, но изредка, ибо молодость, мечты и поэзия исчезли. В скором времени пришлю тебе мои бредни. Прощай.

Колошин. На обороте адрес: Его высокопревосходительству милостивому государю Алексею Петровичу Ермолову. В Тифлисе. А Ваше высокопревосходительство покорнейше прошу приказать доставить г. гвардии штабс-капитану Муравьеву 4)7**.

*В подлиннике ошибочно: «1817».

**На адресе штемпель: «Москва», почтовые пометы.

1 Краузе Адам Иванович - казначей посольства А.П. Ермолова в Иране в 1817 г.

2 Возможно, речь идёт о случае в Тавризе с французом Мартером, который выдавал себя за полковника и вступил в драку с людьми Н.Н. Муравьёва (см. «Записки» Н.Н. Муравьёва-Карского. - «Русский архив», 1886, № 5, стр. 6-7).[/i]

3 В «Списке офицеров, выпущенных из Московского учебного заведения, для колонновожатых» значится в 1817 г. только 21 офицер (см.: Н. Глиноецкий. История русского генерального штаба. СПб., 1883, т. 1, стр. 412). Среди окончивших были будущие декабристы: Н.А. Загорецкий, В.П. Зубков, Н.П. Крюков, А.И. Черкасов, А.В. Шереметев.

4 Пётр Иванович Колошин получил чин подпоручика 27 ноября 1817 г.

5 По воспоминаниям Н.В. Басаргина из 2-го выпуска (1817 г.) в Училище в качестве преподавателей были оставлены В.М. Шаховской, В.П. Зубков, Н.П. Крюков (см. «Записки Н.В. Басаргина». Пг., 1917, стр. 254).

6 Шереметева Надежда Николаевна - тёща И.Д. Якушкина и М.Н. Муравьёва.

7 Имеются в виду номера, которыми обозначали в официальных военных документах членов рода Муравьёва, находящихся в это время на военной службе, по старшинству чинов.

Пётр Иванович Колошин - Н.Н. Муравьёву

Москва 21 декабря 1818

Ты на меня сердит, любезной друг Николай; я в том уверен, ибо точно заслужил твое негодование. Более нежели шестимесячное молчание мое хотя нельзя ничем извинить, объяснится однако же несколько изложением того состояния, в коем я во все сие время находился и нахожусь.

Ты знаешь, что в бытность нашу в Петербурге, в златые времена дружной и щастливой артели, я в полной мере вкушал удовольствие жить с друзьями, постигал всю драгоценность нашего положения, соглашался с высокими намерениями наших товарищей, но по свойству моему был всегда в числе отсталых и привыкши к такой полезной и вместе приятной жизни, был менее всех способен лишиться оной. Александр мог бы и один возноситься в неизмеримые пространства, ты доказал, что можешь жить без друзей, Миша - во всех обстоятельствах все останется твердым, непоколебимым Мишею, Бурцов также; но я могу ужиться только (позволь выразить стихотворно) под теплою полосою неба, могу существовать только тогда, когда знаю, что есть люди меня любящие и мною почитаемые; в кругу друзей, в объятиях семейства я способен к жизни и даже к полезной жизни; один я буду только порываться к хорошему и всегда только желать перемены моего состояния.

При отъезде твоем от нас и по отбытии Миши в Москву на постоянное пребывание при отце, артель еще существовала, но была уже не та согласная, не та единственная, которая прежде, во времена минувшие, сердца наши так тесно связывала и к добру увлекала. Александр начал от нас отделяться1, а нам оставалось только жалеть о прошедшем. Подлая, незначущая служба моя в Питере еще более умножала мои неудовольствия и час от часу становилась несноснее. Наконец щастливым оборотом дел я отряжен в Москву к отцу и при нем нашел Мишу, с которым вместе начал приносить ту малую пользу, которая и до сих пор служит вместо дани за доброту и одолжения отца твоего2.

В Москве надлежало мне жить в семействе, в котором к нещастию моему и, честью уверяю, не по моей вине, не нашел ни того согласия, ни той ко мне привязанности, которые одни могли меня сделать щастливым. Жить вместе и не жить так, как мы живали в артели, есть состояние, которого я тебе и выразить не могу. Я тысячу раз желал быть лучше одним, нежели во всем зависеть от людей, которых почитал, но с коими ни одной мысли не имел общей.

Сии обстоятельства и уверенность, что путь моей агужбы не может быть блистателен, склонили меня к желанию составить свое собственное семейство и в нем ожидать той участи, которая судьбою мне по делам моим определена. К щастью моему познакомился я с семейством Шаховских, которое известно по своей многочисленности, и достойно почтения по своему согласию - выбор мой пал на одну из княжен, сестер жены твоего брата, прежде нежели я решился переменить мое состояние: сперва знакомился потому, что мне нравилось сие знакомство, а потом по убеждению и примеру Миши решился узнавать короче ту, в которой хотел найти мое щастие. Я не ошибся, любезный друг; не стану говорить о ее достоинствах - всякой хвалит то, что любит, но я по крайней мере вижу то, что всегда в женщине желал найти: доброту сердца, образованный ум, привязанность к семейству и основательные понятия o[б] обязанностях и о щастливой жизни, притом прекрасную наружность и любезность в обхождении.

Решась на женидьбу, я не желал начать дела без согласия моего семейства: ты не поверишь как трудно было говорить об* лучших желаниях моих с теми, которые самой незначущей мысли моей никогда не знали; как трудно было убедить их, что я желаю быть мужем, когда они всегда видели и хотели видеть во мне ребенка. Наконец, я сие сделал и вскоре (т.е. нынешней весною) объяснился с самой княгиней, которая не могла мне дать решительного ответа, ибо не знала ни семейства моего, ни меня настоящим образом. Между тем, поехали мы в деревню; они остались в Москве и Александр предупредил меня женидьбою на старшей сестре - сия свадьба отдалила совершение моего щастия. Княгиня уверила меня в своем согласии, но сказала, что не желает довершить дела пока не ознакомится с моими. До сих пор это еще не случилось, и я целую весну, лето, осень провел в мучительном состоянии желать лучшей участи и не знать исполнятся ли мои желания.

Петр Колошин**.

*Далее зачёркнуто: «этом».

**Подпись сделана другими чернилами и другим пером.

1 Отдаление Александра Муравьёва от Артели было связано с его деятельностью в тайном обществе. В письме речь идёт о петербургском периоде жизни Артели - до августа 1817 г.

2 Из писем В.Х. Христиани и Н.Н. Муравьёва (отца) из Москвы (1818-1822) известно, что после женитьбы М.Н. Муравьёва и его отъезда в смоленское имение в 1818 г., а затем по выходе его в отставку, Петр Иванович Колошин заменил его в качестве помощника начальника училища. Н.Н. Муравьёв писал сыну, что Колошин «очень усердно действует» (21 декабря 1820 г., ф. 254, кн. 11, л. 20). Кроме этого, П.И. Колошин был организатором и главой Исторического общества, «а мы последователи его», - писал В.Х. Христиани 6 декабря 1818 г. (ф. 254, кн. 9, л. 7).