Бестужевы в Гончарове

Бестужевых, представителей семьи декабристов, - Павла Алексадровича, его жену Екатерину Евграфовну, мать Прасковью Михайловну и трёх сестёр - Елену, Марию и Ольгу привёл в Гончарово жестокий произвол царя Николая I, который преследовал тех, кто осмелился открыто выступить против самодержавия.

Гончарово в то время было имением жены Павла Бестужева Екатерины Евграфовны Трегубовой. В восстании 14 декабря 1825 года участвовали четыре брата Бестужевых: Николай, Александр, Михаил и Пётр. Михаил и Николай первыми вывели на Сенатскую площадь лейб-гвардии Московский полк и гвардейский морской экипаж в полном составе (1100 человек).

Бестужевы, как и все декабристы, были сторонниками республиканского строя. Это была поистине «орлиная стая» дворян, которые смело бросили вызов крепостничеству и царизму.

«Декабристы, - писал А. И. Герцен, - это богатыри, кованные из чистой стали».

В семье Бестужевых Павел был самым младшим из братьев («Бестужев пятый». Так его иногда называли). Ему на день восстания шёл семнадцатый год. Он состоял юнкером кадетского корпуса, готовился стать офицером конной артиллерии. Непосредственного участия в восстании, естественно, не принимал. Тем не менее царь жестоко расправился и с ним (хотя и обещал матери - Прасковье Михайловне наказать Павла «по-отечески»).

Братья Бестужевы, как и все участники восстания предстали перед судом. В материалах допросов сообщается, что Павел Бестужев «часто посещал Рылеева». А на полях журнала о заседании следственного комитета от 27 марта 1826 года рукой Николая I написана резолюция: «Бестужева перевести юнкером в пехотный полк».

10 июля 1826 года царь утвердил приговор по делу о декабристах Бестужевых. Николай и Михаил были приговорены к ссылке на вечную каторгу в Сибирь. Александр и Пётр, а немного позднее и Павел были сосланы простыми солдатами на Кавказ, в крепость Сухум-Кале, в самую гиблую, малярийную местность.

Пребывание Павла в трудном для северянина климате подорвало его здоровье. Он заболел жёлтой лихорадкой, и в 1835 году в чине поручика вышел в отставку. Вначале уехал в Петербург, затем перебрался на жительство в Москву. В 1841 году женился на дочери Владимирского помещика Трегубова, переехал в её имение - село Гончарово, в котором в ту пору насчитывалось 56 дворов и 242 жителя.

Павел Александрович, живя в Гончарове (с 1841 по 1846 год), имел тесные связи с передовыми людьми Гаврилова Посада и с офицерами 16-ой артиллерийской бригады, которая была расквартирована в здании конного завода. Младший Бестужев имел по тем временам прекрасную библиотеку и охотно давал книги и журналы для чтения всем желающим, в том числе и крестьянам, вёл с ними беседы по всем интересующим их вопросам.

Однако болезнь Павла Александровича прогрессировала. Лечил его молодой доктор Августин Игнатьевич Яновский, проживавший в селе Симе.

Николай и Михаил отбывали каторгу до 1839 года. А после амнистирования были оставлены на поселение в качестве поднадзорных в заштатном сибирском городке Селенгинске. Будучи не в силах перенести разлуку с Николаем и Михаилом, мать и сёстры надумали делить с ними все невзгоды и вести их немудрёное хозяйство.

В начале 1844 года, получив разрешение властей, стали готовиться к отъезду. Решено было взять с собой самое необходимое. Остальные же вещи, дом и принадлежавшее им имение в Новгородской губернии, продать. Когда всё это было сделано, царь вдруг запретил их выезд. Что после этого оставалось несчастным женщинам? Они были вынуждены приехать на жительство к Павлу, в село Гончарово.

К тому времени Прасковья Михайловна уже знала о том, что её сорокалетний сын Александр в кровопролитном сражении с горцами был изрублен. И что в возрасте 37 лет умер другой сын - Пётр. Она видела как тяжело болел Павел. И этот запрет на поездку в Сибирь... Хотя по натуре Прасковья Михайловна была сильной женщиной: после смерти мужа сумела вырастить и воспитать восьмерых детей, - всё же не выдержала сразу выпавших на неё испытаний. В Гончарове сильно занемогла. И на третий год, после приезда, умерла. В конце 1846 года не стало и Павла. Ему в ту пору было всего 37 лет. Он похоронен в Гончарове, на погосте, вблизи церкви.

Села Гончарова уже нет. Земли его распаханы. Но память о Бестужевых - борцах с самодержавием и крепостничеством - жива в народе.

Г.И. Чернов

«Бестужев 5-й»

Участие братьев Бестужевых, особенно старшего из них, Николая Александровича, в движении декабристов, жизнь на каторге и ссылке довольно полно исследованы историками. До нас дошли их произведения и воспоминания Елены Бестужевой, старшей из сестёр. Но во всех этих работах до сих пор не выявилась причастность к декабристскому движению самого младшего из большой бестужевской семьи - Павла Александровича. О нём нет ни одной статьи, отрывочные же сведения разбросаны по многочисленным источникам. Отсутствие такой работы, на наш взгляд, не позволяет составить законченную характеристику семьи Бестужевых и их роли в революционном движении России.

В задачу автора и входит восстановление по скудным источникам жизненного пути Павла Александровича Бестужева, его связей с Сибирью. Это тем более важно ещё и потому, что до сих пор в публикациях, касающихся младшего Бестужева, встречаются неточности. Относительно недавно журнал «Отчизна» опубликовал статью В. Бараева «Древо продолжает зеленеть...», посвящённую Бестужевым, в которой есть такая строчка: «На Кавказе сложил голову Павел». Теперь известно, что с Кавказа он вернулся, хотя и тяжело больным.

Подобные ошибки можно объяснить тем, что сам арест Павла Бестужева, его высылка из Петербурга, служба на Кавказе и дальнейший жизненный путь долгое время были известны недостаточно полно и достоверно. И само неожиданное его исчезновение из столицы в 1826 г. породило различные догадки и разговоры в обществе. «История ареста Павла Бестужева, «ссылки» его на службу сначала в Бобруйскую крепость, а потом на Кавказ - не ясно». Павел Бестужев не был членом Северного общества и не участвовал в восстании на Сенатской площади, но он многое знал о деятельности братьев, о многом догадывался, часто бывал в их обществе и, хотя они старались скрывать от него свои взгляды, полностью их разделял.

К сожалению, в нашем распоряжении нет документов самого Павла, характеризующих его взгляды, но что они были прогрессивными, революционными - это бесспорно. Он рос и воспитывался в дружной радикальной семье, под влиянием своих братьев, на которое огромное воздействие оказал их отец, Александр Федосеевич Бестужев (1761-1810), прекрасно образованный, прирождённый воспитатель, человек передовых идей. Павел Бестужев был ещё ребёнком, когда умер его отец, и тогда все старшие члены семьи взяли на себя заботы о его воспитании и развитии.

Когда произошло восстание на Сенатской площади, Павел Бестужев был ещё очень молод, ему шёл 17-й год, он учился в артиллерийском училище, был юнкером офицерского класса и готовил себя в офицеры конной артиллерии. Известно, что в день восстания 14 декабря воспитанники офицерского класса прислали на Сенатскую площадь делегацию с просьбой разрешить примкнуть им к восставшим, и, хотя их отослали обратно, сам этот факт объясняет, почему Елена Бестужева, старшая из сестёр, в своих «Воспоминаниях» всех братьев относит к декабристам.

М.К. Азадовский писал: «Бестужевская одарённость заметно проявилась и в Павле Бестужеве: она сказалась и в его изобретательской деятельности, и в его безусловном литературном даровании. Все братья стремились пробудить его к литературной деятельности, под прямым воздействием А. Бестужева он написал интересный очерк «Замечания на статью «Путешествие в Грузию», помещённый когда-то в одном из московских журналов («Сын отечества», 1838, т. I. Критика, с. 1-15); однако из корыстных соображений редактора этот очерк появился (якобы по ошибке) под именем Марлинского (тогда уже покойного). Это обстоятельство чрезвычайно огорчило П. Бестужева и совсем отвратило от общения с литературным миром.

Братья использовали любую возможность, чтобы встретиться с Павлом, установить хотя бы связь с ним посредством писем даже из труднейших условий сибирского заточения и ссылки. Павел по характеру был человек прямой, открытый, доброжелательный, быстро сходившийся с людьми, никогда не кичившийся своей знаменитой фамилией. Он был хорошим товарищем, и они его любили. Эти качества, в частности, отмечал и его знакомый - артиллерийский офицер из Владимирской губернии В. Шумилов.

Михаил Бестужев рассказывает, что при «суде» Павел «смело сказал великому князю (Михаилу Павловичу): «Ваше высочество, я сознаюсь! Я кругом виноват, я должен быть наказан потому, что я брат моих братьев».

Александр и Пётр Бестужевы в своих письмах после встречи с Павлом на Кавказе, Елена - по собственным наблюдениям и выводам (в «Воспоминаниях») - отмечали, что Павел (по его словам) пострадал только за то, что он - Бестужев, об этом же говорил он своим знакомым, в частности офицерам артиллерийской батареи, стоявшей в Гавриловском посаде, недалеко от имения его жены.

В официальных документах о Павле Бестужеве сказано лишь то, что он был арестован за «развратное и распутное поведение». Но это не только ошибочное, но и провокационное обвинение. Оно не подтверждается всеми другими материалами и исследованиями.

И.И. Свиязев, друг семьи Бестужевых, в своих примечаниях к воспоминаниям Я.И. Костенецкого пишет, что Павел «послан был офицером на службу на Кавказ по подозрению, как говорили, в сочинении каких-то стихов».

Есть ещё рассказ М. Бестужева в его «Очерках и ответах 1869 года»: «На другой день, 14 числа великий князь Михаил во время парадного выхода обнял его (Павла), поцеловал (и) сказал: «Для меня - ты не брат бунтовщиков. Я тебя знаю как хорошего офицера и постараюсь забыть, что ты называешься Бестужевы». Это было лобзание Иуды. Несколько месяцев спустя великий князь Михаил Павлович, пробегая по офицерским дортуарам, увидел развёрнутую книгу на одном из столиков, помещавшихся между двумя кроватями. Он схватил книгу - то была «Полярная звезда». Смотрит, на чём она была развёрнута, - это была «Исповедь Наливайки» [К.Ф. Рылеева].

- Кто здесь спит? - спросил он, гневно указав на одну из кроватей.

- Бестужев, ваше высочество! - ответили ему.

- Арестовать его!»

Было назначено следствие, и хотя выяснилось, что «Полярную звезду» читал не Бестужев, а его товарищ, кровать которого стояла по другую сторону столика, но наказали именно Павла и удалили из корпуса. Павла судили и отправили солдатом в Бобруйскую крепость. На «суде» он вёл себя смело, заявив, что готов отвечать за то, что он - Бестужев.

Что же всё-таки послужило причиной такой жестокой расправы с невиновным Павлом Бестужевым?

Эта тайна почти 150 лет хранилась в секретных сейфах Следственного комитета. В 1975 г. в журнале «Человек и закон» Н. Эйдельман опубликовал интересную статью «Чёрные журналы». Он просмотрел «Журналы заседаний высочайше учреждённого комитета о злоумышленных обществах» и «Ежедневные докладные записки», составлявшиеся для царя правителем дел комитета Боровковым о каждом дне заседаний комитета. В них-то и обнаружилось то, что столько лет было скрыто. «После показания Дивова о том, что свободный дух в морском кадетском корпусе может быть уже поселён Бестужевым 5-м, Николай тут же распорядился перевести младшего брата декабристов Бестужевых юнкером в пехотный полк». Эта резолюция царя на донесении Следственного комитета и решила будущее Павла Бестужева.

Знали причину расправы над Павлом его братья и сёстры, но сами, лишённые всех прав, заступиться за него не могли. Только много лет спустя они смогли приоткрыть эту тайну.

Со слов Михаила Бестужева 14 июля 1869 г. В.И. Семевский записал: «Брат его Павел погиб только за то, что Михаил Павлович нашёл на столике между двумя койками бестужевскую «Полярную звезду» со стихами «Исповедь Наливайки», и то не он, а товарищ его читал, и Бестужев был схвачен. Мать писала государю, что это мой последний сын. Тот отвечал: «Мы его накажем отечески», - и угодил в солдаты».

И в рассказах Е.А. Бестужевой, записанных тем же Семевским, есть такое место: «На Павла Александровича донёс Ярцев, а не Воейков. Войнаровского под тюфяком нашли. Михаил Павлович ругал: «Могу ли я оправдаться, что я - Бестужев». Николай Павлович поручил это дело в. к. Михаилу Павловичу. Тот через адъютанта своего Бибикова успокаивал нас, а сам услал Павла Александровича в Бобруйск солдатом».

Об обстоятельствах ареста П. Бестужева рассказывает и М.Ф. Каменская в своих «Воспоминаниях»: «Узнав об аресте неразумного юноши, император приказал привести его к себе и спросил:

- Скажи мне на милость, за что ты-то возненавидел меня. Что я мог тебе такое сделать, что ты, почти мальчик, с сумасбродными вместе восстаёшь против меня. Ведь ты распускаешь про меня разные небылицы и договорился уже до того, что навлёк на себя подозрение. Опомнись! Ведь ты губишь себя! Мне жаль твоей молодости, мне жаль твоей несчастной матери. Я не хочу твоей гибели. Дай мне только честное благородное слово, что ты исправишься, отбросишь все навеянные на тебя бредни, и я прощу тебя!

- Не могу государь! - ответил сумрачно молодой человек.

- Как не можешь? Чего ты не можешь? - строго спросил Николай Павлович.

- Не могу дать честного слова, что не буду говорить против вашего величества. Я убеждён в том, что я говорил одну правду, и если завтра меня спросят, то я повторю то же самое, что говорил третьего дня, - настойчиво и твёрдо сказал юноша.

- В таком случае мне и разговаривать с тобой не о чем. Поезжай проветрись на Кавказ, послужи солдатом, ты ещё молод, для тебя надежда ещё не потеряна, может и выслужишься».

Каменская обещала в своих «Воспоминаниях» продолжить этот рассказ, когда он «дойдёт своим чередом» до «этого дня», о чём она писала выше, но не успела. Может быть, тогда что-то и прояснилось бы, а пока он звучит явно неправдоподобно, хотя она и ссылается на рассказ самого Павла. В воспоминаниях братьев Бестужевых такого эпизода не упоминается. Очевидно, его вообще не было. Каменская называет дату своей встречи с младшим Бестужевым 1841 г. А был ли он в это время в Петербурге? Как вспоминает М. Бестужев, Павел в 1839 г. вышел в отставку и уехал в Москву. Таким образом, сама встреча Каменской с Павлом - сомнительна.

Павел был сослан в Бобруйскую крепость. Это обстоятельство подтверждает в своих воспоминаниях и Елена Бестужева. Отличаясь общительностью и мягким характером, Павел сумел поладить с комендантом крепости, между ними установились хорошие отношения. Через год Павел был переведён на Кавказ в 13-ю артиллерийскую бригаду, часть которой стояла в крепости Сухум-Кале. В этом сыром и малярийном месте П. Бестужев «получил малярийную лихорадку, ускорившую его смерть».

В 1827 г. артиллерийская бригада прибыла в Восточную Армению, в составе которой Павел Бестужев участвовал в ряде сражений осени этого года. А в августе 1828 г. он вместе с братом Петром штурмует Ахалцих. Начавшаяся русско-турецкая война 1828-1829 гг. «помогла» братьям встретиться. Об этом же сообщал своим родным в письме 25 января 1829 г. и брат Александр: «В Ахалцихе они оба ... Сражались, как должно русским. Павел командовал в двух брешах последовательно четырьмя отбитыми орудиями». В связи с этим М. Семевский писал: «Добрый отзыв Александра Бестужева о брате его Павле чужд малейшего следа братского пристрастия. В подтверждение полной справедливости его можно сослаться на свидетельство участника кавказских войн барона Ф.Ф. Торнау».

В феврале 1829 г. Павел Бестужев был переведён в 21-ю артиллерийскую бригаду и вместе с ней летом того же года участвовал в походе на Эрзерум. После окончания русско-турецкой войны, в 1830-1833 гг., он находился в экспедициях, предпринятых против горцев.

За храбрость, проявленную в военных действиях на Кавказе, Павел Бестужев получил ряд орденов и был произведён в офицеры.

В 1833 г. Павел Бестужев в Дербенте встретился со своим братом Александром. Некоторое время они жили вместе. Александр писал: «Брат Павел гостит у меня. Какой умный, благородный юноша из него вышел. Все офицеры, видевшие его в делах, говорят, что он необыкновенной храбрости и хладнокровия. Начальство знает его как отличного артиллериста. Он искрестил Кавказ во всех направлениях, дрался везде и всегда на самых опасных местах». Все письма Александра - добрые, ласковые, внимательные, в них так и сквозит тревога и беспокойство старшего брата о самом младшем и любимом члене семьи.

А его письмо от 10 апреля 1828 г. из Якутска, адресованное «Г-ну прапорщику 21-й артиллерийской бригады», полно тревог о матери: «Я сведал о переводе твоём в октябре месяце и, признаюсь, очень огорчён был за матушку. В тебе потеряла она последнюю подпору своей старости - впрочем, судьбу не оскочишь и на кавказском коне. Надеюсь, что занятия службы не помешают тебе учиться, и учиться основательно».

В последнем письме из Тифлиса от 23 февраля 1837 г. Александр сообщал: «Я был глубоко потрясён трагической гибелью Пушкина, дорогой Павел. Я не сомкнул глаз в течение ночи, а на рассвете я был уже на крутой дороге, которая ведёт к монастырю святого Давида, известному вам. Прибыв туда, я позвал священника и приказал отслужить панихиду на могиле Грибоедова, могиле поэта, попираемой невежественными ногами, без надгробного камня, без надписи! Я плакал тогда, как плачу сейчас.

Я ещё немного пробуду в Тифлисе. Погода великолепная, город замечательный, но я печален. Да будет вам лучше, чем мне, где вы сейчас находитесь». Сохранился ещё один документ, имеющий прямое отношение к Павлу. Это - «Духовное завещание» А.А. Бестужева 1837 г., июня 7-го: «Если меня убьют прошу ... Бумаги же и прочие вещи небольшого объёма отослать брату моему в Петербург ... Прошу благословения у матери, целую родных, всем добрым людям привет русского.

Александр Бестужев».

«Любезные братья! - писал 5 июля 1837 г. Павел Бестужев из Петербурга к своим братьям в Петровский Завод. - Не стану долее скрывать от вас горькой для нас всех новости: брат Александр убит. Что мне ещё прибавить к этому известию? Я не знаю ничего подробного об этой смерти, кроме того, что по донесению, при высадке на мыс Адлер в числе убитых показан прапорщик 10-го линейного батальона Бестужев.

Когда я получу известие о подробностях его смерти, я вас уведомлю. Я располагаю сам ехать в деревню сообщить об этом бедной матушке». 23 июля 1837 г. Павел Бестужев послал братьям обещанные подробности. 29 августа оно пришло в Петровский Завод, и, по отзыву М. Бестужева, «смерть брата Александра произвела не только на нас, но и на всех наших товарищей какое-то потрясающее действие».

Сохранилось несколько писем к Павлу от старшего брата Николая. Все они из Сибири. В одном из ранних писем, написанном рукой Марии Казимировны Юшневской, Н. Бестужев писал брату Павлу 21 февраля 1836 г. что удовлетворён его намерением вступить в гражданскую службу, рекомендует отпустить крестьян на волю и завести кирпичный завод. В этом письме он пишет: «Мнение твоё на счёт нашей деревни совершенно справедливо: чересполосное владение, рассеянные крестьяне, безнравственные и неуправляемые соседи - всё это, при женском управлении конечно, не может дать никакой выгоды, но что делать, привычка - вторая натура: матушка и сёстры никогда не хотят убедиться, что эта деревня всегда разоряла их».

В письме от 9 января 1839 г. Николай пишет: «Если бы видел нас в работе, то содрогнулся бы аристократической дрожью, смотря на наши фартуки и замаранные руки. Надо вполне готовиться быть фермером и, если не хочешь разорения, то уметь всё делать самому; а мы с братом, кроме нужного, можем сделать и прихотливое, и это почти ничего не будет стоить, как сделанное дома своими руками. Нужда учит калачи печь».

Тяжёлая армейская служба, постоянные походы, сражения и лишения окончательно расстроили здоровье Павла Бестужева: лихорадка, болезнь печени и желудка. Получив очередной офицерский чин поручика, он в 1835 г. вышел в отставку и уехал в Петербург. Как рассказывает в своих воспоминаниях М. Бестужев, великий князь, узнав о приезде Павла в столицу, «почувствовал, вероятно, некоторое угрызение совести и предложил брату, через Ростовцева, должность старшего адъютанта при главном управлении военно-учебных заведений. Брат принял предложение».

В то же время Павел Бестужев фактически был редактором «Журнала для чтения воспитанников военно-учебных заведений». Прослужив в Петербурге года три, П. Бестужев из-за плохого здоровья в 1839 г. снова вышел в отставку и уехал в Москву, а затем во Владимирскую губернию.

Владимирский период жизни Павла Бестужева, как и многое другое в его биографии, далеко ещё не восстановлен. Отдельные его детали обнаруживаются в воспоминаниях Михаила и Елены Бестужевых. Так, Михаил сообщал, что Павел в Москве женился «на богатой наследнице, единственной дочери владимирского помещика Евграфа Васильевича Трегубова, старосветского русского барина, с замашками аристократа и со страстью к рифмоплётству, похожую на хвостовскую». Как бы дополняя брата, Елена Александровна рассказывала, что мачеха декабриста А.И. Одоевского женила Павла Александровича на Трегубовой - «брак был плохой"» А когда её в этом укорили, то она ответила: «Я-де хотела умного соседа иметь».

Мачеха Одоевского - вторая жена князя Ивана Сергеевича Одоевского, Мария Степановна Грекова, - жила в это время в имении своего мужа в селе Николаевском Юрьев-Польского уезда, которое граничило с имением Трегубовых. Михаил Бестужев писал, что «к его (Павла. - Г.Ч.) кавказским гостинцам прибавились тяжёлые труды по устройству расстроенного имения. Он заболел и умер через шесть недель после смерти матушки 27 октября 1846 г., схоронив до своей кончины единственного своего сына Александра».

М. Бестужев в своих «Воспоминаниях» не указал место смерти и захоронения Павла, что привело к последующим ошибкам. Видимо, в силу этих обстоятельств и, учитывая, что мать Бестужевых, Прасковья Михайловна, похоронена в Москве, М.К. Азадовский в своём именном указателе к «Воспоминаниям Бестужевых» называет местом захоронения Павла - Москву. Однако в «Русском провинциальном некрополе» (М., 1914, т. 1) сообщается, что Павел Бестужев умер и захоронен в с. Гончарово Суздальского уезда Владимирской губернии.

В 1886 г. в журнале «Русская старина» (№ 9) была напечатана небольшая статья бывшего артиллерийского офицера, жившего тогда во Владимире, В. Шумилова «Павел Александрович Бестужев», написанная в связи с тем, что в изданной редакцией «Русской старины» книге «Русские деятели», в биографии М.А. Бестужева сказано, что Павел Александрович Бестужев «умер в сумасшествии». В. Шумилов опровергает это утверждение и указывает, что оно относится не к Павлу, а его брату Петру. Редакция признала поправку В. Шумилова «совершенно верной».

Шумилов лично знал Павла Бестужева, познакомившись с ним в 1843 г., когда прибыл в 16-ю артиллерийскую бригаду, 2-я батарея которой стояла в Гавриловском посаде Суздальского уезда Владимирской губернии, верстах в 5-6 от которого находилось село Гончарово, где уже в то время жил Павел Александрович Бестужев. С бестужевым были знакомы все офицеры батареи.

В. Шумилов даёт очень высокую оценку личным качествам Павла Бестужева. Он пишет: «Я по приезде тоже познакомился с ним, и это знакомство нам, молодым ещё людям, было самое приятное: хозяин - бывший артиллерийский офицер - был человек любезный, весьма умный и отличный рассказчик; у него была прекрасная библиотека русская и французская, множество книг исторических, которых мы, без знакомства с П.А., не имели бы возможности прочесть; от него мы пользовались всеми тогдашними русскими журналами и вновь выходившими книгами по всем отраслям знаний и беллетристики. Куда девалась эта громадная и отлично подобранная библиотека - мне неизвестно.

Павел Александрович Бестужев в то время, когда я его знал, был человек больной, очень редко выезжал из дому и то только почти исключительно в Гаврилов посад к кому-либо из нас, офицеров. Мы его очень любили и уважали, он нам платил тем же. Болезнь его была тяжкая, у него был рак в желудке и умер от вышеназванной болезни. Мы все были на его похоронах».

Жена Бестужева вскоре после его смерти вышла вторично замуж за артиллерийского офицера Мыльникова, имела двоих детей, но жила недолго. М.Ю. Барановская в своей книге «Декабрист Николай Бестужев» писала, что во Владимирской губернии жене Павла Бестужева принадлежало село Гончарово и в течение почти двух лет (1844-1845) мать Бестужевых, Прасковья Михайловна, и сёстры Елена, Мария и Ольга жили в этом селе, что в эти годы здесь был и Павел, собралась большая часть семьи.

Это произошло, когда братья Н. и М. Бестужевы отбыли срок наказания и вышли на поселение, которое им суждено было провести в маленькой деревушке Селенгинск Иркутской губернии, и когда Прасковья Михайловна и сёстры начали ходатайствовать о своём переезде к сыновьям и братьям в Селенгинск. Уверенные в благоприятном исходе поданного прошения, они продали своё небольшое имение в Сольцах (деревенька в Новоладожском уезде Новгородской губернии), освободили крестьян, наделив их землёй, стали ждать разрешения на выезд. Деньги, вырученные от продажи дома, выслали в Селенгинск для того, чтобы Николай, а он был очень практичный человек, успел к их приезду закончить постройку дома и расширить своё хозяйство.

Прасковья Михайловна по требованию III Отделения подписала бумагу, в которой она и её дочери принимали на себя все ограничения, распределяющиеся на родственников государственных преступников. Распростившись с петербургскими друзьями и знакомыми, женщины уехали в Москву, где временно остановились у старого друга их семьи И.И. Свиязева. Он в то время был старшим архитектором по строительству храма Христа Спасителя.

Всё было готово к отъезду, вещи связаны и запакованы в баулы и корзины, наняты лошади, как новый шеф жандармов А.Ф. Орлов сообщил, что он просьбу Прасковьи Михайловны «всеподданнейше повергал на воззрение государя императора, но его величество, по некоторым причинам и для собственной вашей пользы, не изволил изъявить высочайшего согласия на означенное ваше ходатайство». Вот тогда-то Прасковья Михайловна вместе с дочерями и вынуждена была уехать в имение жены сына Павла в село Гончарово.

Между тем в Сибири Николай и Михаил выхлопотали разрешение у генерал-губернатора Восточной Сибири В.Я. Руперта выехать в Иркутск для встречи матери и сестёр.

Возмущённый произволом и стремясь как-то утешить мать, М. Бестужев в письме к брату Павлу в Гончарово от 18 января 1845 г. писал: «Как это случилось? Как могло случиться, когда вы уже имели официальное разрешение - мы никак понять не можем. Грустное утешение матери: видеть детей своих в заключении вы купили дорого, купили ценой своей свободы, обязавшись остаться навечно в заключении, в общей нашей тюрьме - Сибири.

Неужели ещё за это вы должны поплатиться совершенным разорением? Нет, любезная матушка, это произошло, вероятно, от какого-либо недоразумения. Пишите прямо к царю, представьте ему ваше бедственное положение, и он не оставит страдать безвинно. А до того времени, когда этот луч отрады блеснёт вам, - мужайтесь». Но опричники III Отделения даже не переслали письма адресатам, так оно и осталось в делах его канцелярии.

Новый, бессмысленный запрет царя, дикий произвол нанесли тяжёлый удар братьям и Прасковье Михайловне. Она не перенесла его и в 1846 г. умерла (похоронена в Москве на Ваганьковском кладбище).

И только в июле 1847 г. сёстры Елена, Ольга и Мария наконец получили разрешение и выехали в Селенгинск. В августе они встретились с братьями. Встреча состоялась почти через двадцать лет, когда уже не было ни матери, ни Александра, Петра и Павла!

2

А.А. Бестужеву

Крепость Ахалцих. 1829 г. февраля 21 дня.

Любезный брат, Александр Александрович!

Франклин, призывая с неба молнию, не был так обрадован, когда она упала к ногам его, как я, получа письмо твое. Но электрические укоризны потрясли душу. Так, дорогой брат! Я виноват пред тобою и каюсь, как безнадежный грешник! Но не бесчувственная холодность тому причиною, нет! Мысль, моя, как ласточка, веет около тебя. Дыханием цветущего юга хочет отогреть жителя суровой зимы. Даль, нас разделяющая, есть масло, подливаемое на неугасимый факел дружбы, и взаимные послания - порох, заставляющий его порой блистать ярче. Непрочно был я уверен в действительном получении двух первых моих писем, ждал от тебя ответа - и вот иссякший ныне источник моего бездействия.

Из твердынь, недавно громимых и наконец низложенных победоносными войсками святой Руси, пишу я. Наш полк как первенец и любимец победы оставлен защитником крепости в стране еще не совершенно покоренной. Пушистые снега убелили лавры витязей, чтоб с возвратом весны ярче зазеленеть, благоухать душистее. Впрочем, нас не постигнет участь Аннибала в Капуе.

Новый серакир-паша Эрзрумский, деятельный более своего предшественника, познакомившегося с шелковою петлею, не дремлет. Через него султан обещал Аджарскому беку (одного из непокорных и воинственных уездов) звание паши Ахалцихского, ежели он возьмет крепость назад. Честолюбие и жажда прибытка преодолели робость и бессилие. Бек собрал всех своих жителей, и теперь, когда пишу я, мы, пришельцы-завоеватели, ожидаем нападения.

Нас только 1000 человек, а их 12 000. Но пусть утроят они толпы свои, пусть вооружатся всеми правилами европейского искусства и тактики, и тогда штурм крепости, доступной одним русским, будет для них роковою могилою. Много потеряют несчастные жители. Город, населенный большею частью христианами и жидами, лишен всякой защиты. Палисад, коим был обнесен он, вырублен после приступа.

Слишком мы малочисленны, чтоб сделать вылазку, мы должны будем с зубчатых стен равнодушна смотреть на грабеж, убийство и насилие хищников. И теперь уже во всех домах раздаются предсказательные вопли женщин, плач детей и крики взрослых. Военная дисциплина запрещает гранитным твердыням отворять для погибающих красавиц свои спасительные объятия!!!

По всему видно, что победные знамена наши в Азии разовьются скоро. Да и наскучило это бездействие: ржа характера и плесень ума. В военной науке непременно должно повторять зады, а то того и смотри, что разрыв-трава - изнеженность раскрошит мечи, разорвет стволы храбрых. Это доказала в недавнем времени армия, действующая на театре европейской войны. Турки вооружают огромные ополчения.

Обнародовано всеобщее восстание. Санджак-шериф магометов призывает и старого и малого под священную тень свою; но это кажется последние усилия умирающего откликнуться на призыв друга... Ежели неприятель не переменит систему войны оборонительной на наступательную, то наше военное поприще должно ограничиться генеральным боем на равнинах: Эрзрума и взятием Трапезонта - крепости сильной, пашалыка - богатейшего и населеннейшего из всех малоазийских!..

Ты прав! Некогда солдату умствовать и горевать походом. Случалось мне падать от усталости и не доходя ночлега - так тяжела философия, втиснутая в солдатский ранец, и мизантропия в виде ружья на плечах. Гораздо легче подпирать собою все горести и бедствия Пандориной коробки, чем нести сорок верст полную амуницию... В листочки твоего письма заверну я роковую пулю и буду ждать случая пустить ее в священную бороду лучезарного родственника луны - не иначе!!!

Прекрасный климат Турции ручается за будущее мое здоровье, роскошная природа и свист ядер развлекают в часы грусти и уныния. Поклонники кровавой Беллоны, редко пользуемся мы ласкою муз отечественных, но гром перунов марсовых не заглушил в нас стремление ко всему возвышенному, особенно в областях поэзии. Новые произведения любимых поэтов согревали и нас и в вьюги зимы, и в зной лета, и <в> пылу битвы.

«Московский Телеграф» (не взирая на твои былые нападки - журнал прямо европейского достоинства) беспристрастно оценивал оные, и Северная Пчелка на радужных крыльях своих приносила порой с берегов родной Невы много любопытного. В «Графе Нулине» Пушкин очень удачно осмеял наших баричей-собачников; «Онегин» в 7-й главе, после убийства Ленского, отправился в Одессу, ест устрицы и пьет портер; «Борис Годунов» показан хоть в Тришкином кафтане, но величавою походкою гения. Баратынский отпечатал свой «Бал» - образчик его мыслей о модном свете. Новый Пигмалион - Раич оживотворил еженедельный журнал «Галатею» и кажется один только любуется ею. Много написано и переведено о Турции и упорном Махмуде III. Альманахов вышло столько, что, без сомнения, они нагромоздят в Лете пороги ужаснее Днепровских.

Вот все, что долетело до нас из литературного мира. Все и всё, что любит и помнит тебя, посылают свой дружеский, ласковый привет. Полк наш, по луча серебряные георгиевские трубы, переименован в полк Графа Паскевича Эриванского, и потому под сим титлом твои послания найдут меня везде в сем свете. К концу марта сменят нас другие, а мы пойдем далее к источникам заветного Евфрата. Будь весел ж здоров и не забывай горячо любящего брата Петра.

4

Н. и М. Бестужевым

Любезные братья Николай и Мишель!

С радостью обессиленного утопающего, которому друг человечества протягивает руку спасения, принял я милостивое позволение писать к вам; поведать мой быт; передать далеким страдальцам повесть чувств своих; из глубины Малой Азии откликнуться на привет пришлецов мрачной Сибири и, может быть (лестная надежда), узнать от самих подробности однообразной жизни родных Гипербореев.

Брат Николай! Я обращаюсь к прошедшему: ты заменял мне отца, рано похищенного неумолимою смертию; ты развил мои способности; образовал ум и вкус; был образцом на терновом пути правоты и добродетели, и ежели иногда, строгий к моим шалостям, казался холодным, то сие предубеждение, вместе с опытностью и познанием света, исчезло ныне, и твое имя, твой образ, чистый и возвышенный, глубоко врезаны в сердце, безусловно тебе преданное.

Мишель! Не знаю, что именно: может быть, мои ошибки и упорство характера мешали сближению нашему; может быть, строго оценивая былые заблуждения наши, оба мы должны укорять себя в недостатке Дружбы и откровенности, близкой нам и по природе, и по одинаковому образу мыслей, и по союзу, заключенному на заре жизни, в счастливые дни детства; наконец, может быть, не умели мы верно оценить друг друга; но взгляд на прошедшие наши отношения не порадовал бы ни стоика, ни схоластика, хотя в сердцах и тлел огонек истинной любви. Теперь все изменилось: грубый толчок судьбы двинул нас навстречу; с отверстыми объятиями встретились мы на рубеже политического бытия нашего, и узел дружбы был снова завязан при отдаленном перекате грома, при шумном говоре толпы отверженной!

Верьте, братья мои! что страдания и горе ваше, пробуждая тревожную мысль о непрочности славы мира сего, делают вас в моих глазах еще любезнее и почтеннее. Часто, в кочевой жизни моей, на закате солнца, под свободою храма бога живого, роскошно развернутого над главою, в теплых: молитвах оглашал я пустынный воздух и живописные окрестности именами вашими, с сердечным умилением испрашивая одного, всегда одного: здоровья и спокойствия духа! С сими путеводителями еще брежжет для вас луч надежды! Милосердие есть достояние великих земли!!..

Около двух лет постоянно шумят надо мною знамена Марса, с прикованною к ним победою. Много испытал я в это время и сладкого и горького: кровавым потом и грудью заслужил я первые галуны - радугу после потопа; но не исполнилась еще чаша испытаний. Ограниченный, скованный в тесном кругу военной деятельности, повлачусь я к источникам Ефрата, да целебные воды его возвратят силы, оденут в ризы потерянные... Характер и свойства нынешнего султана Махмута III опасны соседям в военном отношении.

Не знакомый с событиями истории, он единым духом своим создал для Турции русского Петра и последнее 10-летие своего царствования ознаменовал удивительным делом: непокорные и нестройные толпы преобразовал в грозную армию, не истребя сею мерою храбрости и гордости народной (отличительные черты характера оттоманов) так, как сие случилось в Персии, с сарбазами Абас-Мирзы, короткими моими знакомцами. В самом зародыше надлежало истребить эту магометанскую гидру, и русские сделали к сему подвигу самое блистательное начало.

В 4 месяца потеряли турки многие лучшие свои крепости за Дунаем и всe в Малой Азии. На нашу долю в будущих операциях остается только Эрзру м и Трапезонт; но ежели совершится исполинская гениальная мысль: действовать на Константинополь чрез Армению и пашалыки азиатские, то быть может победа приведет нас к струям Босфора Фракийского...

Гнездо разбойников, порто-франко всех грабленных товаров п увлеченных пленников, кр<епость> Ахалцих, где живу я теперь и при покорении коей потеряли мы до 400 человек, недавно осаждена была в свою очередь турками. 20 000 нагрянуло их. Нас было 1200 ч. 12-ть дней провели мы без сна; 12-ть дней нельзя было высунуть ногу за зубцы стен. Два раза отразили приступ, потеряли 105 чел. убит<ых> и раненых; наконец, заблестели штыки сикурса, и многочисленная орда предалась бегству. На заре распахнулись ворота крепости, и восходящее солнце осветило картину убийств.

Ожесточенные не знают пощады; назад возвращались мы по трупам убитых. До 1000 насчитали их! (Военное ремесло портит человека. Кровь вражеская смывает с него оболочку сострадания и заливает в душе пламя божественной чувствительности. Некогда я равнодушно не мог видеть страданий зарезанной курицы, - теперь с закаленным сердцем попираю стенящего раненого и ежели не с холодностью, то с каким-то диким оцепенением смотрю на последнюю борьбу умирающего в продолжении сечи). 4 пушки и 2 знамя были трофеи победы. Худо ли, хорошо ли, но я действовал в сем обстоятельстве и представлен к всемилостивейшему воззрению монарха здешним начальством, которое меня любит и ласкает.

Не взирая на то, что из Азии, как из рассадника, отправляются огромные ополчения в Европу, близ Эрзрума встретят нас большие силы и приготовления. Но может ли хилый тростник удержать реку бурную? Что остановит грозное войско, привыкшее мимоходом покорять крепости неприступные? Впрочем, все доказывает, что турки располагают действовать наступательно и рано откроют кампанию, значит, полная луна не осветит двух раз лазури неба, как мы будем уже на пути к новым завоеваниям, тревожащим Диван более, чем дела победоносной армии за Дунаем.

Неприятно передавать горестные вести и истины; но я не могу умолчать о следующем: общий друг и благодетель наш, полномочный министр в Персии, А.С. Грибоедов предательски зарезан в Тегеране со всею миссиею. Невольно содрогаешься при сей страшной мысли! Что подумать о правительстве, где неприкосновенность чрезвычайной особы так нагло нарушена? Что подумать о народе, который весь состоит из итальянских лацароней, беспрестанно острящих подкупной нож предательства?..

Исключая деятельность физическую, которая иногда не только подкрепляет, но изнуряет меня, в нравственной я терплю такие же недостатки, как и вы, драгие мои! Жажда познаний, без средств удовлетворить оные; мысли мрачные, раздуваемые пламенным воображением, как вековая ржа на металле, точит сердце, питает все сокрушающую тоску. Только ласковая мечта быть когда-нибудь соединенными (зачем нельзя определить сей эпохи математически?) услаждает грусть и разнообразит дни прозябаний усталого от трудов, но бесполезного трудами, юноши-воина.

Осеняемые мольбами и благословениями всех любящих и помнящих Вас, живите в мире, благородные, любезные изгнанники - братья мои! Коротайте горе надеждою, подкрепляйте здоровье воздухом чистым и памятуйте душою преданного, горячо любящего Вас брата

Петра Бестужева.

1829 года апреля 17 дня.

Кр. Ахалцих.