25. Михаилу Осиповичу Корниловичу
Дорогой мой Михайла! В конце каждого месяца я обыкновенно считаю дни и часы в ожидании вестей от тебя. Нынешний раз, по какому-то предчувствию, нетерпение мое возросло до чрезвычайности. И предчувствие меня не обмануло. Ты сам не знаешь, какою радостию меня подарил. После шести лет с лишком я впервые увидел руку матушки, ибо, опасаясь, вероятно, что я не разберу ее почерка, она заставляет сестру переписывать свои письма ко мне. Я был словно в небе, счастлив, как дитя, так что после сам стыдился своего восторга. Какая она добрая! С какою заботливостью о нас печется! Как в каждом слове видно ее сердце, ее желание видеть тебя счастливым!
Но ты рассмешил меня равнодушием, с каким отзываешься о делаемом тебе предложении. Точно как бы дело шло о покупке новых эполет. Что сказала бы pani Jedzina, если б прочла твое письмо? Впрочем, друг мой, очень хвалю твое благоразумие. Жениться дело не шуточное; свяжешься раз и на всю жизнь. Велико счастие делить судьбу с особой любезной, но зато каково должно быть бремя для обоих, если в чувствах нет взаимности! Желаю тебе успеха в твою весеннюю поездку. Чего доброго, к будущей зиме подаришь меня сестрой. Признаюсь, я этому очень буду рад.
Впрочем, любезный, ты эту поездку можешь сделать для себя занимательной в другом отношении. Край, в котором находишься, чрезвычайно любопытен. Знаешь, что это колыбель русской державы и один уголок России, куда не заходили монголы, а потому весьма вероятно, что в глуши, поодаль от большой дороги, сохранились в простом народе остатки древней коренной нашей старины. Откроется тебе богатое поле для наблюдений над нравами, обычаями, языком жителей.
Возьми себе за правило вести дневник, записывать все, что увидишь, услышишь, также имена урочищ, названия речек, лесов и пр. Сим последним окажешь услугу истории. Вообще наша древняя география весьма мало объяснена. В летописях встречаешь множество имен, которых не находишь на карте, кои, вероятно, остались в устах народа; а от сего немало древних событий искажено. Сам Карамзин, источник нашей истории, делает в этом отношении большие промахи.
Благодарю тебя за описание ваших увеселений, но ошибаешься, друг мой, что обычай ходить по домам в масках принадлежит одному Новугороду. Семь лет назад в Петербурге брат твой о Святках посещал под маскою знакомых и незнакомцев.
О чине и службе Корсакова я не написал к тебе не от рассеяния, а по неведению, ибо спрашивать его об этом мне никогда не приходило на ум. Знаю, что в 1812 г. он был чьим-то адъютантом; теперь, кажется, коллежский советник; но служит ли, или в отставке, право, сказать не умею. О месте жительства также не упомянул, ибо он хотел купить дом. Впрочем, узнаешь об нем в точности в справочной конторе, в Большой Морской, против дома Чаплина; это заведение ему принадлежит.
Повторяю, знакомство его доставит тебе много приятности и пользы. Он человек тихий, скромный, делит время между семьей и науками: найдешь у него и физический кабинет, и библиотеку, и собрание карт, и, что всего милее, никаких притязаний на ученость. Надобно его растормошить, чтоб заставить высказать свои знания. Жена, урожденная Мордвинова, она милая, добрая женщина. Поезжай к нему прямо, без всяких рекомендаций, скажи, что слышал, сколько я хвалился его приязнию, воспользовался своим пребыванием в Петербурге, чтоб поблагодарить его. В Петербурге я так был завален делом, что не мог много выезжать, а потому и посвящал ему не так много времени, как хотел, но минуты, проведенные у него, причисляю к самым приятным в жизни.
С сею же почтою прошу сестру отыскать между моими книгами маленький Атлас России и переслать его к тебе. Но о выписках молчу, ибо не знаю, в состоянии ли будет Августин выполнить мое поручение. Бумаг у меня два сундука набитых, которые были в беспорядке, умножившемся, вероятно, в эту суматоху, когда они переезжали из одного места в другое. Выписки статистические не в книге, а на отдельных, не сшитых листах. Иное дело ты, если б был дома, мог бы выбрать, что тебе надобно. Августин же, знаешь, не занимался статистикой. Как добьется он в них толку? Я возложил бы это на Франца, который едва вышел из школы, а потому, может быть, как-нибудь справился бы в этом хаосе, но думаю, он теперь уехал в Каменец на службу.
Не принимай также за упрек в опрометчивости совета моего быть осторожным в выборе материалов. Тебе необходимо иметь в виду печатные статистики, чтоб составить нечто хорошее, а с ними при всей осторожности попадешь впросак. Основанием всех наших статистик как на русском, так и на иностранных языках служили таблицы Шторха, изданные в 1793 г., когда Россия была разделена на наместничества. В 1797-м последовало нынешнее образование губерний; 9, помнится, наместничеств остались неизменными, приняв только название губерний; все же прочие более или менее переменились.
Г. г. издатели статистик от неосмотрительности или незнания выпустили это из виду, и все, списывая Шторха, означают пространства наместничеств вместо пространств губерний, а от этого тьма тьмущая ошибок, ибо во всех расчетах статистических принимается за основание пространство края. Вот тебе один пример: Киев в 6-ю ревизию был наместничеством и, кроме Васильковского уезда, весь находился на левом берегу Днепра. С переименованием его в губернию все, что было на левом берегу, кроме Киевского уезда, вошло в состав губерний Полтавской и Черниговской; Киевская же губерния перешла на правый берег и, образовавшись из части наместничеств Брацлавского и Волынского, сделалась польскою губерниею.
Разумеется, что при этом изменилось число жителей, доходы, произведения и вообще все данные, кои обозначаются в статистике, сделались меньше, потому что пространство губернии меньше наместничества. Герман, писатель с большими достоинствами, который почитается у нас первым по части статистики, но чрезвычайно опрометчивый, сравнивает народонаселение Киевской губернии в 6-ю и 7-ю ревизии и, нашедши уменьшение, пишет преогромную диссертацию1; городит ужасную чепуху, забыв, что сравнивает вещи, совершенно разные. Германа списывают Арсеньев, Фихман и другие, и таким образом положения, явно ложные, признаются истинными.
Я здесь привел тебе один пример, а их множество; и вот почему желал бы, чтоб ты сблизился с Семеном Никол[аевичем] Корсаковым, ибо никто лучше его тебе не укажет этих ошибок. Когда Парижское географическое общество предложило задачу представить критический обзор русских статистик, я всячески старался убедить его к ответу, ибо едва ли ошибусь сказав, что он один тогда был в состоянии это исполнить. Но он и руками и ногами. Я взялся было за это по чувству народного самолюбия, мне досадно было, что подумают, будто у нас не в состоянии ответить, но никто не мог бы сделать без его пособия.
Чувствительна мне очень была память почтенного Федора Федоровича2. Благодаря Бога, я вообще был весьма счастлив по службе и начальниками и товарищами; одни были ко мне милостивы, другие любили.
Друг мой, ты напрасно воображаешь, что я богатее тебя вестями из дому. Не жалуюсь на молчание Жозефины, хотя в прошлом году получил от нее не более трех писем; но беда в том, что она боится мне надоесть подробностями о домашнем быту: не знает, как мило все, касающееся до предметов любимого. Поверишь, я из присланного тобою матушкина письма более узнал, чем из всего, что сообщила мне сестра. Хочешь ли явить мне великий опыт дружбы? Присылай и впредь письма, какие будешь получать от маменьки. Я сохраню их в целости, и если Бог приведет нам свидеться, возвращу их тебе сохранными, буде нет, позволь мне удержать их у себя. Радзиевские что-то молчат. Мария обещала мне большую точность в переписке, но не держит слова. Между тем он в последнем письме жалуется на здоровье; боюсь, не случилось ли какого несчастия.
Я, слава Богу, здоров. Проводил это время за переводом приложенной к изданию моего Тацита статьи об упадке красноречия в Риме3. Ее оспаривают у Тацита и, кажется, довольно основательно, ибо слог совершенно не походит на тацитовский. Работа трудная, но приятная. Статья одна из лучших, какие оставила нам древность. Хотелось бы передать ее верно, близко, с тою же прелестью слога, теми же оборотами в выражениях. Между тем способов у меня мало. Всего один лексикон и тот преплохой, а лучшего, кажется, нет на нашем языке. Роешься в памяти, сушишь ум, иногда пробьешься целую четверть часа за одним ничтожным словом, но зато какое удовольствие, если успеешь победить трудность.
Исписываю пятую страницу, сам того не приметив. Прими это в признательность за твои два письма. Поклонись братьям. Обнимаю тебя сердечно. Прости до следующего письма.
3 Февраля 1832 г.
Александр.
