32. Розалии Ивановне Корнилович

Спасибо тебе, дорогая матушка, за ту радость, которую ты мне причинила своим письмом к брату Михаилу, ибо, зная, как я счастлив каждому твоему письму, в особенности если оно написано твоей собственной рукой, он по доброте своей пересылает их ко мне. Я не в состоянии выразить тебе тех чувств, которые овладели много, когда я читал любящие строки твоего письма. Никогда до сего времени не следуя моде, ты теперь носишь модное платье с кармашками, чтобы иметь возможность всегда носить с собою наши письма. И больше всего огорчает меня то, что я, которому жизнью было бы услаждать твои минуты, стал недостоин твоей любви и вместо того, чтобы радовать тебя, причиняю тебе столько горя!

Меня очень радует счастливое окончание дела брата Августина и в равной степени намерения сестры Жозефины отвезти детей в Одессу.

В этом месяце я получил от Михаила два письма. Думаю, тебе известно, что он получил к Пасхе чин подполковника. Теперь он в путешествии, которое продлится целое лето: объезжает Новгородскую губернию. Я уже писал тебе, дорогая мама, что не буду удивляться, если он привезет тебе дочь из той местности, где сейчас находится. Кажется, слова мои не ошибочны, хотя определенно он еще ни о чем не говорит, однако жалуется на тоску однообразной жизни и выражает желание соединить свою судьбу с любимым человеком. Теперь же, имея большие эполеты, крутившие неоднократно головы девицам; он сможет преуспеть, и легко может случиться, что, не ожидая, получишь от него письмо с просьбой о благословении.

Такие обстоятельства брата заставляют меня обратиться к тебе с просьбой. Перемена жизни, которую он задумывает, требует некоторых необычных расходов. Тебе же известно, что все, что он имел, он отдал Августину, и, не имея других средств, находится сейчас в большом затруднении. И поэтому, дорогая мама, используй свое влияние на Августина и попроси его, чтобы каким-нибудь способом, по мере возможности, он выплатил Михаилу часть своего долга. Я не смел бы тебя беспокоить, если бы мог надеяться, что только мои просьбы к Августину будут иметь какое-то последствие.

Из письма твоего вижу, дорогая мама, что ты волнуешься за меня. Знаешь мою откровенность с людьми, а еще большую с тобой: лгать тебе было бы для меня тяжким грехом. Верь же тому, что я неоднократно писал тебе, что и Бог и люди более ко мне милостивы, нежели я того заслуживаю. Все облегчения, какие только могут быть в моем положении, мне уже сделаны. Я здоров, спокоен и, будучи занят с утра до вечера, не имею времени тосковать. Кроме того, брат меня радует иногда своими письмами, так что я с искренним сердцем мирюсь со своей судьбой.

Интересно мне знать, как ты живешь в своем новом хозяйстве. Теперь весеннее время, много забот, а ты, матушка, такая трудолюбивая. В позапрошлом году изобретена молотилка, которая в час при помощи двух человек и одной лошади может отмолотить более трехсот снопов, и стоит это очень дешево, всего шесть рублей серебром. Я уже писал брату, чтобы он достал образец этой молотилки, когда будет в Петербурге, и переслал бы его тебе. Думаю, что это будет большой помощью в твоем хозяйстве и облегчением для твоих подчиненных. Сердечно целую дорогую племянницу. За сим поручаю себя твоим молитвам и, прося о благословении, остаюсь искренне преданным.

24 Мая 1832 г.

Александр.

Уже неделя, как написано это письмо, но обстоятельства не позволили мне его выслать тотчас же. Пользуюсь этим, чтобы вторично обратиться к твоей памяти и поцеловать твои дорогие ручки. От всего сердца молю Всевышнего, дабы сохранил тебя в добром здоровье для нашего счастья.

31 Мая.

34. Михаилу Осиповичу Корниловичу

Три письма от тебя почти вдруг и в том числе одно от матушки! Спасибо тебе, друг мой, за доставленное мне ими удовольствие; чувствовать его легче, чем выразить. Добрая матушка! Письмо ее чрезвычайно меня растрогало: в молодых летах не знала, что такое моды, ныне на старости сделалась их поклонницей, чтоб носить платье с кармашками и в них наши письма!

В одно время с твоими письмами получил я вести от Жозефины. Принимаю душевное участие в затруднительных обстоятельствах, в какие поставит тебя невозможность Августина скоро уплатить тебе долг. Но и ты, любезный, судишь об нем слишком опрометчиво. Сестра уведомляет меня, что пишет к тебе с тою же почтою; письмо ее от того же числа, как и матушкино. Ты же не получил его потому, что оно, вероятно, с заемным письмом, следовательно, отправлено по тяжелой почте и оттого не застало тебя в Новегороде. Поспеши справиться об этом в Новогородском почтамте, не то его вторично возвратят им и ты опять останешься без векселя.

Признаюсь, меня чрезвычайно расстраивают ваши недоразумения, и никогда я столько не чувствовал тягости своего положения, как в сию минуту, ибо знаю, что мне стоило бы лишь лично объясниться, дабы все уладить между вами. На бумаге же невозможно всего высказать. Я беспрестанно бранюсь за тебя с ними, которых люблю всей душою. Разумеется, это их огорчает. От этого они и меня дичаться.

В письмах Жозефины такой важный, церемонный тон, совсем не видать той искренности, какая была между нами. Впрочем, не теряю надежды, что мне удастся примирить вас. Августин теперь, благодаря Бога, вышел из трудных обстоятельств, в коих находился, и более спокойный духом, возвратив все утраченное, поспешит, без сомнения, разуверить тебя и доказать тебе неосновательность твоих подозрений.

Жаль мне, что поездка твоя в Валдай не доставила тебе ожидаемых приятностей. Впрочем, ты потерял немного. Страна эта слишком известна, и жители, поселенные на большой дороге, от беспрестанных сношений с чужими, утратили свою оригинальность. Вообще всю страну от Новагорода и Старой Русы до самого почти Торжка занимают не старожилы, а переселенцы из русских губерний, переселенные при Грозном. Я желал бы, чтоб ты обратил преимущественно внимание на глушь, на полосу, прилежащую к Псковской губернии: берега Мсты, Ловати, Поли, Шелони. Там, полагаю, встретишь еще потомков древних, первобытных новгородцев, и, может быть, найдешь остатки коренной, истинно русской старины.

Не забудь о дневнике и для пополнения его советую тебе сажать подле себя ямщиков и проводить все время пути, не весьма приятное при нашей однообразной природе, в разговорах с ними, разумеется, о предметах, кои для них доступны. От них почерпнешь немало драгоценных сведений, каких не найдешь ни в какой книге, и сведений достоверных, потому что сообщающие оные не имеют причин к утайке истины, и что ты будешь иметь способы поверить их, делая те же расспросы разным лицам.

Душевно радуюсь, что у тебя хороши подчиненные. Вообще, должно признаться, наши топографы ребята славные и почти все знают свое дело. Я у них преподавал географию и, невзирая на скуку учительского звания и на труд входить в самые мелочные объяснения с людьми, не получившими предварительного образования, всегда почти оставлял класс с удовольствием, ибо находил в них не только понятливость, но и желание просвещения. Школа их в мое время имела большие недостатки; Федор Федорович хотел было заняться ее переобразованием; уведомь меня, исполнились его предположения?

Душевно поздравляю тебя с повышением; ты теперь штаб-офицер во всей форме1. Это обстоятельство, думаю, будет благоприятствовать твоим сердечным видам: большие эполеты кружили голову не одной девице. Я подаю матушке надежду, что ты к зиме привезешь ей невестку; постарайся, чтоб мое пророчество сбылось. Признаюсь, желаю от искреннего сердца, чтобы ты избрал подругу по сердцу. Думаю, я исцелился от романтизма, по крайней мере стараюсь смотреть на вещи с настоящей точки зрения, но верю, что человек до некоторой степени может быть счастлив на сей земле. Я видел людей в крайней бедности, кои подлинно бились ради насущного. Окружающие сожалели об них, но они никому не завидовали, ни на кого не жаловались, несли свою участь безропотно, даже с лицом веселым, потому что находили все один в другом.

Спрашиваешь, весело ли встретил праздники? Этот вопрос, друг мой, приличнее сделать людям, живущим в свете. Для меня все дни в году от первого до последнего текут однообразно. Я счастлив, когда здоров, занят и получаю от вас письма. Иногда посещает меня геморрой, ломаюсь с ним, сколько есть сил, подчас уступаю; между тем время идет своей чередой, и слава Богу. В заключение благодарю тебя еще раз за письмо матушки и вместе и за обещанные книги.

Прощай, мой милый! Не медли, пожалуй, ответом. Я не люблю предаваться пустым страхам, но положение мое весьма естественно к ним располагает. Поневоле часто думаешь о тех, кого любишь. Между тем развлечений у меня мало. Ты же слаб здоровьем, а потому, если пройдет неделя, другая после времени, в которое следовало бы по расчету получить твое письмо, против желания беспокоишься. Уведомь меня также заранее, когда задумаешь воротиться в Новгород, дабы письма мои к тебе не гуляли в Валдай понапрасну. Дай Бог тебе всякого успеха.

31 Мая 1832 г.

Весь твой Александр.

36. Михаилу Осиповичу Корниловичу

Спасибо тебе, любезный друг мой, за письмо от 26-го пр[ошлого] м[есяца] и за «Стрельцов». Спрашиваешь моего мнения о книге? Вот оно в коротких словах. Людям, ищущим в чтении развлечения, она доставит приятное занятие; как роман исторический недостаточна. И скажу тебе, почему? Дошедшие до нас записки о стрельцах двоякого рода: одни, коих авторы, за исключением графа Матвеева1, люди звания обыкновенного, описывали верно и подробно события, но не возносились до причин; другие - составленные иностранцами, которые по званию и образованности находились в связях с первыми сановниками государства и видели дела у источника.

Сии последние редки, не все напечатаны и написаны на языках, не всегда доступных - голландском, английском и пр. Автор «Стрельцов» не имел их в виду, а потому и ошибался. Так, например, в суждении о причинах стрелецких смут он не объясняет, что подало повод боярам и патриярху предложить народу избрание между двумя братьями Петром и Иваном, меж тем как престол по наследству доставался первому. Оттого, как ты справедливо заметил, и исторические характеры вообще очерчены слабо.

Так ли, например, надлежало представить умного, предприимчивого кн. В.В. Голицына, который был душою советов Софии и в эту эпоху злодеяний лишь один из ее поборников сохранил себя чистым от упрека? И сама София? Где этот ум, эта высокая образованность, которым дивились современники? Это властолюбие без меры и границ? Наконец, я заметил бы сочинителю, что он не довольно обратил внимания на умственный быт тогдашней России. Это общий недостаток историков Петра и недостаток весьма важный.

Главное, почему стрелецкие смуты для нас занимательны, есть появление Государя отрока, который, постигнув великим умом превосходство просвещения, наперекор людям, времени, обстоятельствам, почти под кинжалами злодеев, решил переобразовать себя и Россию. Чтоб судить о великости подвига, принятых им мерах, необходимо выставить окружавшие его препятствия. Борьба трудная предстояла Петру не с стрельцами, коих губило собственное буйство, не с раскольниками, которые не удержались бы, если б и достигли своих замыслов, а с приверженцами, вполне готовыми всем для него жертвовать, и в то же время закоснелыми поборниками старины.

Случись тебе взять из села во двор крестьянина для услуг, ты, прежде чем ввести его в комнаты, велишь его омыть, обрить, надеть ему вместо лаптей сапоги, вместо сермяги кафтан. Так же точно, прежде чем помыслить о просвещении русских, надлежало им внушить чувство собственного достоинства, показать, в чем истинно заключается служба Царю и отечеству. И ни в каком случае Петр не выявил более ума и народолюбия, ничем более не стяжал права на чин Великого, ибо для этого властитель жизни и достояния миллионов в поте венчанного чела, с ружьем, заступом, топором в державных руках нес труды и лишения простого ратника, плотника, землекопа!

Я хотел бы, чтоб мне представили дворянство, духовенство, каждое с его предрассудками, с его видами, чтоб сам Петр явился таким, каким был: алмаз под грубою корою, из-за коей проявляются места, ослепляющие блеском, весь огонь, вся деятельность, всегда и везде жертвующий собою для великой цели. Я даже позволил бы себе выставить некоторые заблуждения его бурной юности. Не понимает его истинного величия, кто мыслит, что сие порочило бы славу Государя.

Шекспир вывел на сцену Генриха V2, величайшего из английских королей, отправляющимся на ночной разбой и бражничающим в трактирах, и в этом шалуне Генрихе видишь будущего завоевателя Франции! Менее ли велик, менее ли дорог французам был Генрих IV3, любовник Габриели4? Самые его похождения не более ли породнили его с любовию народной? Да и что такое все недостатки Петра? Пятна в солнце, тени, придающие более блеску картине. Имей он их вдесятеро более, они померкнут в его заслугах.

Извини, друг мой, эту невольную выходку. Умы великие - гости редкие на земле, и, говоря об них, нехотя выйдешь из обычного равнодушия, особенно если они принадлежат нашей, родной стране. Впрочем, не заключай из сказанного, чтоб я называл книгу дурною. Но гораздо для меня занимательнее были «Сказания о самозванцах»5. Я прочел их с удовольствием и радуюсь хорошему сочинению, а еще более новому автору, который подает о себе большие надежды.

Спасибо тебе за известие об Янковском, но просьба его пустая, и советую тебе не беспокоиться, ибо хлопоты твои ни к чему не послужат. Прошение его поступит по команде в Инспекторский департамент, где заведен порядок, который для тебя, кланяйся, не кланяйся, не нарушат, не замедлят и не ускорят дела, да и не объявят тебе об нем прежде, чем оно не будет внесено в приказ.

Радуюсь усиленному ходу твоего поручения. Жалуешься, милый, на бесплодность твоих расспросов, но не происходит ли это оттого, что на вопросы твои не могут отвечать лица, к коим обращаешься? Говоря с крестьянами, беседуй с ними о предметах, которые должны им быть известны, об их замыслах, занятиях, житье-бытье. Таким образом соберешь множество полезных сведений для статистики и в то же время ознакомишься с бытом поселян Новогородской губернии, узнаешь их нужды, потребности и поставишь себя в возможность пользовать им при случае.

Благодарю тебя, друг мой, за предложение белья и одежды. Мне ничего этого не нужно. Чтоб получить мое согласие, говоришь, что я охотник сидеть в халате. Ах, любезный! Было время, когда, не знав усталости и отдыха, я радостно проводил дни и ночи за работой; теперь не то! Слыхал ли ты о Милоне Кротонском6, знаменитом бойце древности, который, явившись девяноста лет на Олимпийские игры, некогда поприще его славы, когда взглянул на увенчанных лаврами за борьбу юношей, а потом на свои дряхлые от старости руки, горько заплакал? Настоящее мое положение весьма походит на Милоново.

«Суровый славянин, я слез не проливал,
Но понимаю их...»7

На столе у меня Тит Ливий, от перевода коего я обещал себе столько наслаждения, и вот слишком месяц не могу приняться за труд. Плоха та, милый, работа, где за часы доставленного ею удовольствия платишь днями страданий. Сперва празднуешь по необходимости, затем самая лень становится привлекательной. На все то, что некогда радовало, восхищало душу, смотришь оком холодным, миришься с тем, что ненавидел, весь портишься, весь черствеешь, и как не стараешься вырваться из этого онемения, стряхнуть с себя эту ржавчину, с каждым днем чувствуешь ничтожность своих усилий; ежедневно с отчаянием в сердце повторяешь: дух бодр, плоть немощна.

Доселе целью всех моих помыслов, трудов было усовершение себя на пользу ближнего; и это желание, отрада жизни, источник всего прекрасного, час от часу слабея, уступает место какому-то холодному, мертвому равнодушию. Боже, чего бы я не дал тому, кто научил бы меня сохранить его в прежней свежести и силе! Куда я без него буду годиться? И теперь уже похожу на человека, палимого антоновым огнем8, у которого болезнь отнимает руки, ноги, пробирается к сердцу: он следит очами успехи недуга, предвидит неминуемую гибель и не в силах пособить злу. Впрочем, пусть это тебя не пугает.

Господь не испытывает нас сверх наших сил и, говорю изведанное собственным опытом, ни в какое время столько не милосердствует о нас, не печется о наших немощах, как в часы испытаний. А потому признательные к Его благости, покорные Его святой воле, будем терпеливо, не унывая, нести долю, на которую сами себя обрекли, с твердою верой, что рано ль, поздно ль, здесь или там узрим и лучшие дни. Он восставит падшего, возвратит силы изнемогшему.

Радуюсь назначению сыновей Андрея Кузьмича9 в корпус. Если ты с ним в переписке, поклонись ему от меня. Что пишешь о судопроизводстве у нас в Подолии10, я нахожу, что это очень хорошо. Стыд и срам сказать, Украина тридцать лет русская область, а русский язык там словно татарская грамота. Да и адвокатам не вижу большой беды: с голоду не умрут, а с их уменьшением уменьшится число тяжб, которых у нас слишком много.

Прощай, друг мой! Не пришлешь ли ты мне в ответ письма от матушки? 24-го, любезный, ее именины. Храни тебя Господь здоровым и веселым.

14 Июля 1832 г.

Твой всем сердцем Александр.

38. Жозефине Осиповне Корнилович

Благодарю тебя, милая моя Жозефина, за твое дружеское откровенное письмо. При чтении оного я и радовался, и скорбел, и сильно раскаивался, что огорчил тебя своими упреками. Извини меня, друг мой! Виною тому твоя молчаливость и моя грешная природа, которую, как говорит один древний стихотворец, гони от себя хоть вилами, она все-таки при случае воротится. Знаешь меня.

Источником всего злого во мне (и едва ли не главная причина всех неприятностей, какие ни случались со мною) есть несчастная опрометчивость, которая и теперь, когда бы, кажется, пора остепениться, меня не покидает, и, вероятно, не покинет до самой могилы. Может быть, вырвалось у меня из-под пера что-либо, тебя оскорбившее; но несправедливо мыслишь, полагая, что тут приметалось какое-либо чувство гнева, неприязни или подозрений. Мы росли вместе, и сколько себя помню, никогда друг с другом не разногласили.

Знав тебя тридцать лет милой, доброй сестрою, мог ли бы я вдруг переменить свое о тебе мнение? Скажи мне ты сама, что стала иною, я тебе бы не поверил. Странное же наше положение произошло от обстоятельств и трудности объясниться на письме. Впрочем, настоящая размолвка, если только дать ей это имя, была первою и последнею. Обещаю тебе впредь не исправиться, ибо это чрезвычайно трудно, а, не изменяя обычной откровенности, быть осторожным в речах. Тебя же прошу, во всех подобных случаях будь со мною сколь можно чистосердечнее.

Пишешь, что тебе не все вольно высказать. Воля твоя, я этого никак не понимаю. Что тебя удерживает? Боишься, чтоб люди не сведали о наших недоразумениях? Друг мой! Такие недоразумения случаются в каждой семье. Апостолы, избранные Богом как мужи добродетели образцовой, и те бывали несогласны. И по причине весьма существенной: потому, что согласие неизменное есть совершенство, которое не дано в удел нам, бедным смертным. Зачем же хотеть нам казаться лучше, чем мы на самом деле?

Благодарю вас, друзья мои, за высланное брату заемное письмо. Вы сделали даже более, чем я смел просить вас; решили удовлетворить его совершенно. Всею душою одобряю ваше намерение. Знаю очень всю великость вашего пожертвования: сколь трудно расстаться с достоянием кровным и, прожив весь свой век без крайней нужды, обречь себя вдруг почти на нищету. Сердце обливается у меня кровью, когда о том помышлю, но если б вы наперед спросили моего мнения, то не подал бы вам иного совета.

Кусок черствого хлеба, добытый в поте чела трудов собственных, во стократ вкуснее, милее, роскошнее пиров, предлагаемых из милости. Я люблю, уважаю брата; вижу на себе ежедневно опыты его приязни, его дружеского участия в моей судьбе, и при всем том, по привязанности к нему и к вам, для его спокойствия, вашего, всех нас, желал бы, чтоб вы совсем не входили с ним в денежные обязательства, а вошедши, чтоб как можно скорее разделались.

Благослови вас Господь за труды ваши на пользу сирот покойного Степана Ивановича. Я с большим удовольствием прочел, Жозефина, известия твои о заведениях на бессарабской земле и прошу тебя, если хочешь меня ободрить, изложи мне в подробности все, что вы там сделали и впредь намерены сделать. Например, сколько уже поселено семей и на каких условиях? Много ли работников в господском дворе и во что они обходятся? В каком положении земледелие? Много, ли десятин занято под пашнями, много ли засеяно лесу и каково он всходит? Между тем обращу ваше внимание на следующие обстоятельства:

1-е. Вы завели виноградники с тем, чтобы получать со временем вино. Бессарабские вина качества посредственного от неуменья ходить за виноградом и недостатка хороших виноделов. Вам теперь случится часто бывать в Одессе: возьмите кого-нибудь из наших дворовых мальчиков, сына Ваньки, Антошки или вашего калмычка и отдайте его в ученье в Крымскую винную компанию. Это станет вам не более 500 рублей, польза от сей издержки несомненная.

2-е. В 1825 г. я заметил в нашем могилевском саду до тридцати больших, старых дерев ореховых и несколько шелковичных. И те, и другие драгоценны, первые по качеству, вторые по приносимой ими пользе, но у нас совсем не занимаются их разведением. Прикажите какому-нибудь садовнику с наступлением осени нарезать веток от одних и других и, перенеся оные с надлежащими предосторожностями, рассадите их на Суюндуке. Такая роща в триста или пятьсот дерев составит со временем значительный капитал.

3-е. Развели ль вы на Суюндуке овец? Буде нет, воспользуйтесь благодеянием, какое недавно оказало правительство владельцам земель, дозволив под заклад оных денежные ссуды; заложите Суюндук в казну и на взятую из Кишиневского приказа сумму купите стадо овец, выписав для усовершенствования туземной породы мериносов. Изобилие пажитей и воды и близость акерманских соленых озер доставляют там все удобства к овцеводству, а Измаильский порт ручается за выгодный сбыт шерсти, сала и прочего. К тому же тут по соседству земля гр[афа] Нессельроде1, у которого завод мериносов: можно будет послать туда одного или двух человек для обучения как обходиться с выписными овцами.

Я вошел в эти подробности, чтоб показать вам, как меня занимает все, касающееся до Суюндука. Вообще прошу вас, не отставайте от начатого дела. Трудясь для блага сирот, вы в то же время содействуете благоденствию того края, превращая степь голую, безлюдную в страну, цветущую населением и промышленностью. Знаю очень, на первых порах принуждены будете делать пожертвования, встречать трудности, но при богатстве и местных выгодах Суюндука пожертвования воротятся скоро; для подкрепления себя в трудностях переноситесь мысленно ко благовремени, когда наступит благословенная пора жатвы.

Как сладко вам будет после нескольких лет, слагая с себя звание опекунов, сказать самим себе, что вы исполнили долг свой честно и, приняв сирот, бездомных, бесприютных, дали им кров, воспитание, средства к безбедной жизни. И да не тревожат вас толки людские. Вам, чистым душой, что до пересудов? Пускай твердят, что вы действуете с видами корыстными и под видом пользы малолетних радеете о своей собственной. Вы следуйте неуклонно по начатой стезе и обретете награду в совести, которой доброе свидетельство с избытком утешит вас в несправедливости людской. Ваше же не пропадет и воротится вам, если не сиротами, то Богом, который, воздавая напоившему алчущего стаканом воды, не оставит без возмездия и вашего доброго дела.

Беспокоит меня очень, Жозефина, твоя болезнь. Боюсь очень, чтоб тебя, не оправившуюся еще от недуга, не расстроила поездка в Одессу. Поспеши меня уведомить, каково ты ее перенесла? С прискорбием также вижу в письме твоем чувство отчаяния, которое, может быть, против собственной воли, проявляется в твоих речах. Принимаю душевное участие в твоем горе и, за невозможностью пособить тебе делом, предлагаю искренний, благой совет. Не унывая, милая, возложи все упование на Бога. Он неисповедимо милостив, особенно к терпящим напасть. Небо наше не всегда будет покрыто тучами, наступят когда-нибудь и ясные дни. В ожидании сих будем терпеливо нести нашу участь, благословив руку, нас наказующую. Между тем пиши ко мне чаще. Переписка со мною послужит тебе рассеянием, мне отрадой.

Я не принадлежу к числу счастливцев, которые взирают равнодушно на удары рока. Бывают минуты, где мне нужно утешение, а что утешит меня лучше твоих писем? Притом это занятие будет для тебя самой приятно. Сужу по себе. Всякий раз, приступая к беседе с тобою, переношусь мыслию среди вас, душе как-то легче, изъясняешься свободнее, слова сами ложатся под перо. Теперь же исчезла между нами и тень принужденности. Можем свободно предаваться внушениям связывающей нас дружбы. Не скупись на домашние известия: все, что до вас касается, так же близко ко мне, как и к вам, все, самое ничтожное, имеет для меня свою занимательность. Прощай, мой друг! Поцелуй за меня Устиньку. Письмо это получится у вас может быть 28-го сего месяца. Поздравь, поцелуй за меня Августина. Как мы были счастливы в этот день лет семь назад!

4 августа 1832 г.

Твой всею душою Александр.