Письма с Кавказа, декабрь 1832 - август 1834 г.

1. Михаилу Осиповичу Корниловичу

Наконец, друг мой, странствование мое кончено! Вслед за последним письмом к тебе из Тифлиса от 4-го я отправился в Царские Колодцы, штаб-квартиру графа Паскевича-Эриванского полка, где, кажется, должен буду поселиться надолго. Царские Колодцы - солдатская слобода, тянущаяся верст на шесть, с несколькими каменными зданиями, кои воздвигнуты солдатами и принадлежат к полку. Кахетия, в коей селение сие находится, страна цветущая климатом, славящаяся виноградом, являет взору путешественника или безлюдные степи, или жителей, не умеющих пользоваться дарами щедрой к ним природы. Просвещение еще не развило в них деятельности, промышленность их не вышла еще из младенчества.

До сих пор виденное мною в грузинцах говорит весьма мало в их пользу. Сакли их, до половины изрытые в земле, покрытые соломой или тростником, напоминают о жилищах людей, едва покинувших первоначальную дикость: передняя часть составляет жилую избу; несколько войлочных полостей в углу, днем диван, ночью постель; по стенам ружье и кинжал, ни в каком случае не покидаемые жителями, - вот вся утварь сей комнаты, вместе спальни и гостиной; далее за перегородкой теснятся лошади, коровы, свиньи, наконец, дальняя часть землянки - амбар, в коем среди набросанных кучами на земле проса, ячменя, сорочинского пшена видишь бурдюк, мешок из воловьей или свиной кожи, с чихирем1, любимым и главным напитком грузинца.

Обитатели сих вертепов красавцы телом, но это одно в них достоинство: ограниченные умом, весь день проводят в беспечной лени и к тому же неприязненны к русским. Впрочем, это суждение, следствие беглых наблюдений на пути, может быть еще поверхностным и потому не совсем основательным. Здесь, вступив в новый для меня мир, не успев еще ознакомиться с своим званием, я еще не успел осмотреться и не имел времени помыслить о наблюдениях окружающего меня.

Вчерась меня обмундировали, сегодня впервые я начал учиться поворотам, приучаться к ремеслу солдата. Несу службу охотно и не почитаю тягостию обязанности рядового, особенно после того, что перенес: одно лишь беспокоит меня - необходимость жить в настоящее время года в сырой казарме, среди шума и говора 200 человек, моих товарищей по службе. Все мои вещи, книги отволгли; сам я, оправившись в дороге от геморроя, снова начинаю чувствовать болезненные припадки и, что также больно, едва ли не принужден буду отказаться от своих литературных занятий.

Исполнил ли ты мои поручения? Был ли у Ивановского? Отдал ли Гречу переводы нравственной философии и Тита Ливия для напечатания в «С[ыне] отечества]», говорил ли с Смирдиным об издании в свет первой? В рассуждении возвращения книжек Чернышевым удержись до времени. Я еще не успел исправить «Глинского», а посему и не посылаю его к тебе. Впрочем, думаю, что не позже как через неделю получишь письмо от Полевого с приглашением быть его сотрудником.

Я спешу, ибо сию только минуту узнаю, что отправляется нарочный в Сигнах, ближайший к нам город, из коего отправится к тебе сие письмо. Вскоре подробнее уведомлю тебя о своем житье-бытье. Между тем, чтобы доставить тебе удовольствие одолжить меня, повторяю к тебе просьбу, помысли о книгах о Кавказе; постарайся сверх описаний сего края доставить мне грузинскую грамматику, лучшие сочинения об истории армян и грузинцев, словарь Виктора Лателье (у Белизара2 на Невском проспекте в Петербурге) и при этом несколько фунтов вакштафу3, на который у нас совершенный недостаток. Целую тебя сердечно; будь здоров, весел, и пиши ко мне.

Урочище Царские Колодцы,

в 120 в[ерстах] от Тифлиса,

20 Декабря 1832 г.

Твой всею душою

Александр.

Пришли мне также «Андрея Безыменного»: ты, вероятно, читал его, как показался он тебе? Я слышал, что о нем писали в журналах4, но хвалили, бранили, не знаю; мы живем в такой глуши, что по слуху знаем только о появлении журналов.

Адресуй ко мне: в Грузию через Сигнах в штаб-квартиру графа Паскевича-Эриванского полка, Царские Колодцы.

В сию минуту узнаю, что книги, о которых я просил тебя, можно получить в Тифлисе, а потому не беспокойся до времени, подумай об одном лишь табаке; помни, что с 10 фунтов в 4 руб. уступают на фунт 1 руб. 50 коп.

3. Розалии Ивановне Корнилович

Имел намерение написать тебе из Тифлиса, но на другой день по прибытии должен был следовать дальше в Царские Колодцы, где находится штаб нашего полка. Тебе уже, я думаю, известно, что я выбыл из разряда преступников и пребываю теперь в качестве нижнего чина в полку графа Паскевича-Эриванского. 8 Ноября, в день крещения вел. кн. Михаила1, государь оказал мне эту милость. Мое настоящее положение гораздо лучше, чем было до сих пор. С помощью Божией не теряю надежды, что, может быть, буду скоро снова иметь счастье поцеловать твои дорогие ручки и предстать перед тобой в прежнем своем положении.

На прошлой неделе получил письмо Юзефы от 26 октября. Воображаю себе, как тяжко будет для тебя расставание и отъезд их в Бессарабию. Впрочем, желая им от искреннего сердца всего хорошего, думаю, что это должно будет принести благополучие как им, так и сиротам Степана Ивановича. Та земля - земля богатая, но требует упорного труда: сейчас она приносит мало дохода, ибо требует бдительного надзора; совсем другое дело, когда они сами будут на месте.

Я, дорогая мама, после 7-летнего заключения снова нахожусь на свободе. Живу на отдельной квартире. Дикость этих мест несказанная, однако, несмотря на отсутствие многих удобств, я только здесь, в этой дыре, познал цену деньгам. Думаю, что, не утруждая тебя, все же буду в состоянии просуществовать как-нибудь до наступления лучшего времени.

В настоящую минуту, слава Богу, мне есть что расходовать. В проезд мой через Новгород брат Михаил хотел подарить мне 1000 рублей: я их не принял, поблагодарив его от искреннего сердца, потому что могу и без них обойтись.

Я еще здесь не имел времени обзавестись хозяйством, но со временем, надеюсь, все это устроится. Мне интересно знать, дорогая мама, каковы твои предположения на будущее: думаешь ли ты взять какую-нибудь деревню в аренду (поссессию). Напиши мне об этом. Не отвечаю сейчас на письмо Юзи, ибо не имею времени. Почта отходит завтра. Позднее уведомлю обо всем и подробнее. Поручаю себя твоей милостивой памяти и целую всех. Прося твоего благословения, остаюсь с искренней любовью преданным сыном.

28 Декабря 1832 г.,

Царские Колодцы в Грузии.

Александр.

5. Розалии Ивановне Корнилович

Дорогая мама! Два письма писал тебе, одно из Грузии, другое перед тем из Воронежа, и до сих пор не имею на них никакого ответа. Это причиняет мне сильное беспокойство. Здорова ли ты, все ли у вас благополучно?

Уже кончается второй месяц, как я нахожусь здесь на службе и, благодаря Провидению, здоров и живу довольно сносно. Мое начальство, зная мое прежнее положение и сочувствуя моему несчастью, относится ко мне со всевозможным снисхождением и делает мне многие поблажки. Несу службу, но она очень легка.

Поговаривают здесь, что с наступающей весной пойдем в поход. Жду этого с нетерпением. Если Господь поможет, то, может быть, мне удастся доказать монарху, что я умею быть благодарным за его милость и, может быть, буду иметь счастье еще раз расцеловать дорогие твои ручки, испросить прощенье за причиненные тебе тяжкие страдания.

Тем временем готовлюсь к походу: купил коня, сейчас ищу седло и другие предметы снаряжения, необходимые в условиях войны в горах. Понемногу заранее всем запасаюсь и надеюсь, что все удастся достать. Содержание лошадей стоит здесь неизмеримо дорого - по два злотых (30 копеек) в день. И не только лошадей, но и самого себя.

На счастье мое, встретил здесь своего товарища по несчастью Голицына (кн[язя] В[алериана] М[ихайловича])1, с которым вместе живу. Таким способом, в компании с ним время веселее провожу, и дешевле стоит жизнь. В настоящее время живу в тесноте, в крестьянской избе, где двум с трудом можно повернуться. Но это ненадолго, скоро перейдем в другое помещение, где нам будет просторнее.

Пиши мне, дорогая мама. Большим были для меня утешением твои письма. Теперь мы менее стеснены: письма наши не будут проходить через руки начальства. Кланяйся братьям, сестрам. Целую Августина, Янковских и, поручая себя твоим молитвам, прошу материнского благословения.

Царские Колодцы,

31 Генваря 1833 г.

Искренне преданный сын

Александр.

7. Жозефине Осиповне Корнилович

Любезная сестра!

После долгого молчания ты, наконец, вспомнила обо мне и посвятила мне несколько строк в письме матери. Я уже давно слышал о неурожае, случившемся в ваших краях, и вполне сочувствую вашему горю, заранее предвидя, сколько должен был он принести вам убытков, хлопот и огорчения. Утешаюсь лишь тем, что Августин, ты и твои детки вполне здоровы. От искреннего сердца желаю тебе, чтобы хоть настоящий год вознаградил вас за ваши труды и позволил улучшить ваше положение, вернуть то, что вами затрачено на этот Суюндук, и приняться, наконец, за приведение имения в благоустроенный вид.

Послушай, Юзя! Я не подавал тебе повода сердиться на меня и Августину тоже. Что с вами сделалось? Почему ты после переезда в Бессарабию не пожелала порадовать меня ни единым словом. Я долго ломал себе голову над этим вопросом, недоумевая, почему ты раньше так часто писала мне, а теперь стала так скупиться на письма. Знаю, что ты занята хозяйством и была в больших хлопотах, но все же мне кажется, могла бы найти время, чтобы черкнуть хоть несколько строк твоему брату, который любит тебя всей душой.

Я не хочу верить, что ты в самом деле могла бы иметь что-нибудь против меня. Может быть, ты сердишься на то, что Михаил передал мне ваш вексель? Но я его об этом не просил. Даже хотел одно время вернуть ему этот вексель, но потому только не сделал этого, что знал о вашем скверном материальном положении и был уверен в том, что вам не удастся уплатить ему свои долги в срок.

Мне казалось, что вам приятнее будет иметь дело со мной, нежели с ним. Неужели согласие, любовь и мир, кои господствовали в наших отношениях, должны будут померкнуть теперь только потому, что вы числитесь моими должниками? Неужели вы думаете, что несколько тысяч рублей для меня дороже вашего дружеского ко мне расположения? Юзя, Юзя, ты не знаешь своего Александра! Я бы никогда не вспомнил об этом векселе, если бы вы сами не принудили меня к этому. Знайте, что я вас никогда не потревожу.

Будете в состоянии выплатить мне - хорошо, нет - так что же делать? Это не первая потеря, которую я несу в своей жизни. Перестань же дуться на меня! Оставайся такой же, какой была. Опиши мне ваше житье-бытье, что удалось завести в хозяйстве, какой имеете доход; и вообще сообщай все, что будет так или иначе касаться вас. Я буду радоваться вашим удачам и болеть душой о ваших потерях. Целую вас сердечно обоих и кланяюсь доброму Коханевичу. Поцелуй твоих деток.

28 Февраля 1833 г.,

Царские Колодцы.

Александр.