21. Николаю Алексеевичу Полевому

Милостивый государь Николай Алексеевич!

Брат Марлинского1 писал ко мне, что Вы желаете иметь меня в числе сотрудников Вашего журнала и обещаете, если приму Ваше предложение, немедленно сообщить мне Ваши условия. Я согласился, но, не дожидаясь его ответа, решаюсь прямо обратиться к Вам и для начала посылаю Вам статью, которая, надеюсь, найдет у Вас местечко. Но об этом поговорим после; прежде хочу сказать, что можете ожидать от меня.

По наружности, положение мое самое благоприятное для литературных занятий: досугу у меня много, живу я в Грузии, на границе Лезгистана, уголке малоизвестном, где и природа, и люди представляют богатое поприще для наблюдений; тысячи предметов новых, любопытных, со всех сторон меня окружают; но то беда, что глаз видит, зуб неймет. Поверите ли, что я, находясь здесь почти год, только мельком встречал грузин и не видал еще ни одного лезгина!

Царские Колодцы, из коих пишу к Вам, слобода, населенная солдатами нашего же полка. Неся броню сермяжную, не могу часа на два отлучиться без воли начальства; получать позволение нетрудно, но надоело кланяться, и я охотнее сижу сиднем. К тому же нынешний год, против военного обычая, прошел тихо: не было экспедиций в горы, не было и случаев собирать материалы для журнальных статей. А потому, пока я останусь безвыходным жителем Царских Колодцев, едва ли буду в состоянии сообщить Вам что-нибудь дельное о здешнем крае.

Иное дело, если, как мне подают надежды, буду переведен в Тифлис: там встречу людей, чего здесь не нахожу, там сосредоточиваются здешние власти, из сношения с коими можно почерпнуть весьма много сведений, там, наконец, буду иметь, вероятно, более свободы, ибо сойдусь с лицами, кои, давно меня зная, будут иметь ко мне более доверенности. Здесь же без книг, без возможности обменяться понятиями с существами мыслящими, я только и могу заниматься переводами, но переводчиков у Вас, без сомнения, много и без меня, да и переводить мне нечего.

Кстати, Вам известен и вкус нашей публики, и все лучшее, что появляется на французском, немецком и английском. Не можете ли мне прислать для перевода какое-нибудь из новейших сочинений, которое, по Вашему мнению, найдет у нас более читателей. Много этим меня одолжите, я с большою признательностью возвращу Вам цену книги. Итак, возвращаясь к главному предмету речи, я относительно сотрудничества покамест могу только обещать Вам не упускать никакого случая, чтобы лучшим образом исполнить принятую на себя обязанность.

Время и обстоятельства покажут - буду ли иметь к тому возможность.

Я здесь сошелся с поручиком Райко2, который служил полковником в Греции, был комендантом в Навплии и правил Патрасскою областью и, наконец, начальствовал всей артиллерией. Пользовавшись приязнью графа Каподистрия3, он был в сношениях со всеми почти лицами, более или менее имевшими влияние на нынешнюю судьбу Греции. Я убедил его заняться составлением своих записок, а между тем взял у него статью, которую, с его позволения, посылаю Вам в переводе4. Но предваряю Вас, будьте осторожны. Вы знаете, читая иностранные журналы, что Франция, Англия и Россия старались каждая усилить свой вес в Греции.

Каподистрия, благоволивший к нам, был, разумеется, неугоден тем, кои хотели ослабить наше влияние. Автор статьи почти явно обвиняет Францию в убийстве графа в рассуждениях, кои поместил вслед за рассказом самого события. Я ничего не выкинул, предоставляя это Вам, как более знакомому с нашей цензурой. Марайте смело, что по Вашему мнению должно до времени остаться под спудом и по существующим правилам не может явиться в печати; ручаюсь за автора, что он не будет в претензии. Мое мнение - лучше пожертвовать несколькими выражениями, чем лишиться всей статьи, если она достойна занять у Вас место5.

Случайно попалось мне здесь немецкое сочинение Леопольда Ранке «Die Serbische Revolution». Заглавие это я переменил на другое: «Сербия в новейшее время». Оно состоит из 12 глав: первая заключает в себе подробное описание сербских нравов и обычаев, остальные одиннадцать - войны сербов с турками в начале нынешнего столетия, сношения их с Россией, успехи, неудачи и, наконец, освобождение от турецкого ига Милошичем6. Книга эта меня чрезвычайно заняла, от нечего делать я перевел ее. Не прислать ли Вам этот перевод? Можно напечатать ее почти всю отдельными статьями, ибо между главами мало связи. В таком случае, думаю, она заняла бы не последнее место в «Телеграфе».

Благодарю Вас за доставление мне «Телеграфа». Прилагаю при сем пять рублей, прошу Вас - присылайте мне его и в будущем году. Вероятно, страшась сами попасть под опеку, Вы не отвечали на письмо опального7. Для успокоения Вашего почитаю нужным сказать, что высшее правительство дозволило мне занятия литературные, зная, что либеральный чад вышел у меня из головы, и само печатало мои сочинения, а доказательство «Андрей Безыменный». А потому, думаю, переписка со мною Вам повредить не может, иначе я сам не писал бы к Вам. О политике у нас не будет и помину: я, как работник Ваш, буду лишь относиться к хозяину фабрики. Захотите порадовать меня ответом - надписывайте в Грузию через Сигнах в Царские Колодцы, нет - я не в претензии.

Царские Колодцы,

16 Ноября 1833 г.

Ваш всей душою

Александр Корнилович.

23. Михаилу Осиповичу Корниловичу

Друг мой Михайла!

Вчерась я получил твое письмо от 17-го пр[ошлого] м[есяца] и часа через два отправляюсь в Сигнах, чтоб самому отдать на почте ответ. Не правда ли, что слова мои сбылись? Время испытания нашего, любезный, еще не кончилось, еще суждено нам целые годы сиротствовать в здешнем изгнании.

Благодарю тебя за твою дружбу, но боюсь, чтоб она не повредила тебе и твоим подчиненным. Кто ведает? Может быть, милости царские полились бы на вас без твоей неосторожной просьбы обо мне.

Благодарю тебя за твои послуги, но прошу по совести, не лишай себя необходимого, чтоб пособить мне. Знаю очень, что такие пожертвования для тебя сладостны, но каково мне их принимать? Притом я не без надежды, что скоро найду способы к поддержанию себя собственными средствами. Полевой предложил мне через посторонних людей участие в своем журнале. Я принял предложение, жду от него ответа, в чем будут состоять его условия, а между тем вторично просил графа Александра Христофоровича о переводе меня в кавказские саперы в Тифлис1. Попади я только туда - и с помощью Божией заживу припеваючи. Там можно заняться литературой, можно писать, здесь же не приведи Бог!

Ты, милый, жалуешься на скуку в Тихвине; посуди же, каково жить в здешнем захолустье, где только и встречаешь или невежественных, неприязненных нам грузин, или нашу братью русских, коих, за неспособностию, от незнания куда с ними деваться, посылают в Грузию. О литературе здесь едва ли ведают по слуху, книг не читают: с кем прикажешь поговорить, посоветоваться? Ум от бездействия меркнет, душа черствеет, весь костенеешь и, что всего хуже, чувствуешь, что не в состоянии из этого вырваться.

Пишется, когда душе весело, сердцу легко, но когда сам борешься с нуждой, знаешь, что вместе с тобой более или менее страдают все близкие тебе, и, чувствуя в себе и силу и способности действовать, так скован обстоятельствами, что не только не можешь пособить им и самому себе, но даже принужден лишать их последнего, то, право, тут не до письма. А потому не нарекай на меня, друг мой, за короткость моих отзывов; верь мне, что беседа с тобой - самое приятное развлечение в моей однообразной жизни, но весело ли тебе будет слушать мои жалобы, весело ли мне самому жаловаться? Я притворствовать не умею, хвалиться моим положением не могу, ибо оно незавидно, не лучше ли молчать?

Жаль мне очень, что ты имел неудовольствие с Нейдгартом, но утешаю себя надеждой, что облако, пронесшееся между Вами, скоро рассеется. Он человек умный и добрый, легко постигнет чистоту твоих намерений, в душе уже [если] не простил, то скоро простит тебе твою смелость.

Радуюсь успехам твоего сочинения2. Нехудо бы было, если б ты по окончании оного представил его начальству и спросил пособия для напечатания. Между чем потрудись сообщить мне подробности об его содержании, если можно оглавление его статей.

Спасибо тебе за то, что ты писал к матушке. Я от нее давно не имею известий.

Если буду в Тифлисе, увижусь с Ховеном3, исполню твое к нему поручение; впрочем, не думаю, чтоб он мог мне много помочь. Наше положение таково, что об нас слишком много хлопотать опасно: чего доброго, усердное ходатайство повредит и ходатаям, и нам. Прощай, мой друг! Целую тебя сердечно. Пиши ко мне.

20 Декабря 1833 г.,

Царские Колодцы.

Твой душою

Александр.

25. Михаилу Осиповичу Корниловичу

Друг мой Михайла!

Узнав, что в сигнахской почтовой конторе есть ко мне посылка, я съездил туда и нашел твои два письма с приложениями: шесть полуимпериалов и шестьдесят рублей ассигнациями. Спасибо тебе за твою приязнь: верь мне, я вполне умею чувствовать ей цену: ты, чтоб разделить со мною скудный свой кусок, лишаешь себя необходимого, отрываешь у себя последнее. Чем воздам я тебе за такую дружбу?

Ты все жалуешься на короткость моих писем? Но что сказать тебе нового, занимательного из того захолустья, в которое судьба меня забросила? Я окружен предметами любопытными: перед глазами у меня снежные вершины Кавказа, в ущельях коею живут племена, различные обычаями, нравами, языком, вероисповеданием, у коих одно только общее - война и грабеж. Кругом меня деятельные, пронырливые торговцы армяне и ленивые неповоротливые грузины, коих быт так отличен от нашего.

И обо всем этом знаю только по слухам; сижу сиднем на своих Колодцах, потому что отлучиться нельзя без спросу, а я просить не хочу, чтоб не подвергнуться неприятности отказа. Впрочем, в угодность тебе, чтоб сколько-нибудь оправдать себя от упрека в лени, посвящаю тебе весь канун почтового дня, хочу исписать мелко, как ты желаешь, весь лист кругом. Если мараньем моим отвлеку тебя от занятия, более занимательного, виноват ты сам, не требуй от меня впредь длинных писем.

Восточную часть Грузии составляет округ Сигнахский, делящийся на две части: помещичью и казенную (Кизих), некогда удел грузинских царей. Округ сей прилегает к реке Алазани, которая течет по обширной равнине, верст в пятьдесят шириною, равнине, заключенной между предгориями Кавказа и предгориями же гор Карабахских, отделяющих нас от турецких владений. Па первых живут лезгины, за ними разбойники глуходары, ежегодно почти прокрадывающиеся на наш берег, чтоб, обманув осторожность наших караульных, увести где поселян, где скот.

По сю сторону Алазани лежит на горе, в месте чрезвычайно живописном, Сигнах, с его каменной стеною и башнями, построенный в азиатском вкусе, где, кроме казенных зданий, каждый дом с террасой вместо крыши, дом и лавка.

К юго-востоку от Сигнаха, в Кизихе, о коем я сказал выше, верстах в 30 от Сигнаха, построены знаменитые Царские Колодцы, откуда пишу к тебе, где твой друг, с нуждой пополам, но всегда бодрый, всегда веселый коротает свой век.

Откуда это название, сказать тебе, верно, не умею. Грузины, которые все великое у себя приписывают славной царице Тамаре, уверяют, что она не пила иной воды, кроме той, какую находишь в здешних родниках. Но гораздо правдоподобнее, что цари грузинские в летние месяцы приезжали сюда укрываться от тифлисского зноя: здесь творили суд и правду, полевали с собаками, с соколами и на зиму возвращались в свою столицу. Впрочем, кроме имени, нет никаких следов их здесь местопребывания; память о сем сохранилась в одних преданиях.

Урочище Царские Колодцы состоит из верхнего лагеря, где находятся наши казармы и офицерские дома, [и] нижнего, в котором поселена одна наша рота и артиллерийская слободка - штаб квартиры 21-й батарейной роты. Это поселение - необходимость в здешнем крае. И татары, и грузины не очень нам дружат, и мужчины и женщины нас бегают. Чтоб отвратить зло, какое происходило от недостатка последних, надлежало перевести сюда семьи женатых солдат: каждый полк имеет здесь свое хозяйство, свое обзаведение.

Я поселился в нижней слободке. Комнатка моя шагов 10 в длину, пять в ширину, мебель - одна кровать, на коей моя постель, другая, покрытая ковром, два стула и письменный столик.

Живу я здесь не весело, но и не так скучно, как ты можешь вообразить. Со мною вместе назначен был сюда Голицын, давний мой знакомец по Петербургу, пострадавший по одному со мною делу. Сперва мы жили вместе, потом он купил для себя избу, и мы, внутренне довольные оба, расстались, видимся ежедневно, живем приятелями, избегнув неприятностей, кои неразлучны с теснотою, где по необходимости беспокоишь друг друга.

На одном дворе со мною живет Хвостов, некогда мой питомец (он был у меня колонновожатым, теперь же, по несчастным обстоятельствам, попал из гвардии в Нижегородский драгунский полк1, добрый, умный, образованный малый. Мы друг друга утешаем в горе, придумываем для себя занятия, не даем себе времени скучать.

Между артиллеристами здешней бригады я также нашел добрых ребят.

Наконец, верстах в 7 отсюда, в урочище Карагач на Алазанской долине, стоят нижегородские драгуны. В конце прошлого года приехал туда Н.А. Райко, также мой петербургский знакомец, который служил также в гвардии, потом вышел в отставку, поехал в чужие края, определился в греческую службу, быв там правителем Патраса, начальником всей артиллерии, потом, по убиении графа Каподистрия, весьма благоволившего к нему, воротился в Россию, попал поручиком на Кавказ и теперь, снова уволенный, возвращается на родину. Я ему обязан самыми приятными минутами своей бытности за Кавказом. Не поверишь, какая радость в этом одиночестве, на которое я теперь осужден, встретить человека, который тебя понимает, отвести душу в приятной беседе, согреть, оживить с ним замертвелое чувство.

Далее Карагача поездки мои не простирались: там я проводил целые дни у Райко, у него приводил себе на память счастливые годы своей молодости в Петербурге. Иногда пускался в Сигнах за письмами на почте; познакомился там с окружным начальником, которого жена - одно женское создание, с коим можно в здешней стороне весело убить время: приветливостью и умным разговором заставляла меня забывать беспокойства дальнего пути.

В книгах у меня до сих пор не было недостатка: Райко привез их с собою несколько; сверх того, журналисты, по старой приязни, помня прежнего собрата по литературе, присылают мне свои издания: Полевой - «Телеграф», Греч - «Пчелу» и «Сын отечества». Так, мешая дело с бездельем, переходя от книг к картам, от карт к книгам (по вечерам сажусь иногда за бостон, но по самой маленькой, в пять копеек ассигнациями), провожу дни, месяцы, целый год.

Сам я ничего не пишу. Странное дело! От лени ль, от долгой ли борьбы с злодейской судьбою я очерствел, весь покрылся какою-то ржавчиной. Воображение дремлет, чувства погрузились в какое-то усыпление: ни одной живой мысли, ум и душа окоченели, нет уже тех светлых минут вдохновения, когда без всяких усилий слова сами ложились под перо, рука не успевала хватать мыслей, роившихся в голове подобно пчелам в улье.

Несколько раз мне хотелось вырваться из этого бездействия, переломать и себя и природу. Задумал было писать несколько повестей, составил план, принялся... Не тут-то было. Куда девалась прежняя легкость, прежняя беззаботность о слоге. Над одним выражением, над одною фразой бьешься час, другой, наконец, со вздохом, в досаде на себя, на судьбу, бросаешь перо, бумагу, и кладешь ее в столик в ожидании лучшей поры.

Денег, благодаря твоей попечительности, у меня теперь довольно. Будет прожить два с лишним месяца. Мы здесь всегда настороже, ежеминутно ожидаем похода. Говорено было, что двинемся на персидскую границу; там умер наследник престола, сам шах, уверяют, при смерти. Теперь вместо персидского похода поговаривают об экспедиции на линию - в горы.

Я еще в половине прошлою года купил себе двух лошадей: одну вьючную, одну верховую, да сверх того выиграл в лотерею мерина, которого хочу продать. Лошадь куртинской породы, за которую надеюсь взять не менее 25 червонцев. Не предвидя этого благополучия и зная, что в Апреле придется воевать горцев, я месяца четыре назад писал домой, просил Янковского, чтоб он потрудился съездить в Каменец, взять из тамошнего приказа моих 3000 рублей и из оных 1000 переслать ко мне.

Так у меня будет запас на 2 1/2 года: если что здесь часто случается, вдруг куда-нибудь турнут, не останусь как рак на мели.

В сей раз, друг мой, не будешь жаловаться на мою молчаливость: я описал тебе и свою берлогу, и знакомых, и занятия - все, что только лишь могло прийти на ум.

Табаку курительного мне не присылай: я разлюбил вакштаев, курю турецкий, который здесь по 80 коп. фунт. Гораздо лучше, если одолжишь меня нюхательным, какого ты мне уже прислал фунтов 5. У нас здесь есть казенный, гадкий, которым только но крайней необходимости, за недостатком другого, набьешь нос. Прошу тебя табаку и для себя и для своего полкового командира. Он у нас недавно, еще не успел принять полка, полковник Клуген, добрый, старый немец: со мною он чрезвычайно ласков.

Я обещал тебе исписать весь лист кругом и держу слово. К праздникам светлого Христова Воскресенья хочу проситься поговеть в Тифлис. Если к тому времени продам коня или получу из дома деньги, пришлю тебе турецкий кинжал или термаламы на ахалух2. Знаком ли тебе этот азиатский кафтан? Романы твои с прочими книгами оставил на руках плац-адъютанта Рейнеке для отдачи тебе. Прощай, мой друг! Пиши мне чаще.

Царские Колодцы,

28 Февраля 1834 г.

Твой всею душою

Александр.

27. Жозефине Осиповне Корнилович

Любезная Юзефа! Любезный Августин!

Уже прошли ровно три недели с того времени, как я получил ваше письмо от 26 Генваря. При всем моем, однако, желании ответить вам тогда же, не нашел для этого свободного времени и подходящего случая, ибо ездил в Тифлис, был несколько недель в дороге и только недавно еще вернулся.

Благодарю тебя, сестра, за подробное сообщение о наших делах. Что же делать! Видно наша уж такая судьба, что не можем достигнуть желаемого! Писал матери, просил ее, чтобы она согласилась жить или с тобой, или с Янковскими. Не знаю только, будут ли иметь желаемый успех мои настоятельные просьбы. Мое настоящее положение таково, что могу лишь советовать, просить.

Тебе, моя добрая, милая Юзя, поручаю это дорогое сокровище - нашу возлюбленную мать. Вам, тебе и Устине, надлежит услаждать ее старость. Вы, конечно, с большой охотой будете выполнять эту приятную обязанность. Что делается с Каролиной и Юлией? Скоро ли они кончат учиться?

Послушай. Может случиться, что через несколько месяцев но получении этого письма будет у вас мой приятель, капитан Райко, человек состоятельный, из высшего общества, чрезвычайно образованный, еще холостой, а главное человек редкой души и сердца. Будет большим счастьем, если какая-нибудь из двух племянниц ему приглянется. Он служит сейчас также на Кавказе. Между прочим, он передал мне, что проездом в Одессу обязательно заедет к маме и, возможно, что побывает также и у вас.

Что у вас делается в Буджаке? Вознаградились ли ваши труды и имеете ли надежду выручить вложенный в имение капитал? Пишите мне как можно подробнее.

Вот уже больше года, как Михаил прислал мне ваш вексель. Не хотел вас тревожить, зная в каком плохом состоянии находились ваши дела. Поступайте, как подскажет вам совесть. Моя судьба не из лучших. Живу в стране, где дороговизна страшная, а доходов никаких. Вексель брата датирован 19 Мая 1832 г. Если будете в состоянии, присылайте мне, сколько можете.

Я с вас возьму не более 5%. Даже от них отказался бы, если бы имел средства без них обойтись. Если дела ваши вам этого не позволяют, то поступайте, как покажется удобным. Ведь вы, конечно, не захотите поставить в безвыходное положение брата, который и без того уже придавлен судьбой. Что с Людвигом, Мальвиной? Целую вас всех. Пишите мне в Грузию, через Сигнах, в урочище Царские Колодцы.

Май 1834 г.

Александр.