40. И.И. Горбачевский - М.А. Бестужеву.

(Здесь Горбачевский перечисляет всех декабристов, кто к какому разряду принадлежал, когда умер или где находится в момент написания этого письма).

1861 г. Июня 12-го дня. Петровский Завод

Ты меня просил, когда я был у тебя, любезнейший Михаил Александрович, чтобы я написал тебе список наших товарищей по разрядам; где и когда кто из них был арестован и где он содержался и умер; или кто жив теперь, где находится, в Сибири или в России. Сколько могу припомнить, вот тебе список.

1) Пестель. Был арестован в Тульчине или в штабе полка Вятского, не помню, но только в самый день 14 декабря 1825 г.1 Потом содержался в Петербургской крепости, в Алексеевском равелине; как известно, повешен, но с веревки не сорвался, как другие его товарищи.

2) Рылеев. Не знаю, в какое время арестован и где. Повешен, но с веревки не сорвался. Содержался в Алексеевском равелине.

3) Сергей Муравьев-Апостол. Арестован сначала был около Василькова Киевской губ., в деревне Трилесы, в квартире поручика Кузьмина, который со своею ротою Черниговского полка в этой деревне квартировал. Кузьмина в это время дома не было; он был в Василькове с прочими членами Славянского общества, ожидая приезда Муравьева-Апостола обратно из Житомира. Но, получивши записку от Горбачевского чрез посланного им в Черниговский полк подпоручика Андреевича, они уехали из Василькова тотчас же в Трилесы по разным дорогам с тем, чтобы, встретя на дороге Муравьева, отбить его и освободить из-под ареста.

Кузьмин и Соловьев поехали по одной дороге, Сухинов и Щепилло - по другой, но, не встретя Муравьева, они приехали почти в одно время в Трилесы и освободили Муравьева-Апостола с братом его Матвеем и Бестужевым-Рюминым2. Вследствие этого было восстание Черниговского полка. Все это происходило 29 декабря 1825 г. 30 декабря пришли с ротами в Васильков; 31 декабря 1825 г. был отдых и собирались в поход; 1 января 1826 г. был молебен на площади, - священник прочитал перед полком краткую выписку из «Русской правды» - и двинулись в поход.

Под Трилесами или за Трилесами (та же самая деревня) встретились с гусарами и с артиллериею конною генерала Гейсмара (войска Гейсмара были без офицеров, тоже и артиллерия), который войска Муравьева лучше сказать расстрелял, чем разбил. Тут был арестован раненый картечью в голову, упавший с лошади Сергей Муравьев-Апостол3. (Числа надобно проверить после но, кажется, как помню, пишу верно).

Тут много любопытных подробностей, которые надо читать в записках, если бы удалось их написать; а это мне завещал сам Сергей Иванович Муравьев-Апостол, прощаясь со мной в последний раз ночью с 14 на 15 сентября 1825 года под Лещиным в лагере.

Странная вещь, в это время, когда мы в его балагане разговаривали, я нечаянно держал в руках его головную щетку; прощаясь, я ее положил к нему на стол; он, заметя, взял во время разговора эту щетку, начал ею мне гладить мои бакенбарды (так, как это делал часто со мною твой брат Николай), потом, поцеловавши меня горячо, сказал:

- Возьмите эту щетку себе на память от меня: - потом прибавил, - ежели кто из нас двоих останется в живых, мы должны оставить свои воспоминания на бумаге; если вы останетесь в живых, я вам и приказываю как начальник ваш по Обществу нашему, так и прошу как друга, которого я люблю почти так же, как Михайлу Бестужева-Рюмина, написать о намерениях, цели нашего Общества, о наших тайных помышлениях, о нашей преданности и любви к ближнему, о жертве нашей для России и русского народа. Смотрите, исполните мое вам завещание, если это только возможно будет для вас.

Тут он обнял меня, долго молчал и от грустной разлуки, наконец, еще обнявшись, расстались навеки.

Тут все я пропускаю, что мы говорили, и какие наши были тайные намерения, и о чем я его упрашивал, - все это, все это должно быть в записках, если они когда-либо будут написаны. Но вот еще, о чем я тебе хотел сказать: не знаю, по какому случаю, я эту щетку положил в боковой карман моей шинели (в то время, как я был у Муравьева-Апостола, я был в мундире, и шел дождь, - вот я думаю, отчего она очутилась в шинели) и она в этом кармане оставалась до самого моего ареста, потому, вероятно, что я мало на нее обращал внимания, и не до того было.

Так она со мной с арестованным и приехала в Петербург; вероятно, во время дороги и от долгого времени карман разодрался, и она провалилась в самый низ полы шинели, между сукном и подкладкой. Вообрази, эта щетка сохранилась от всех обысков во дворне, в Петропавловской и Шлиссельбургской крепостях, в Кексгольме, в Сибири и осталась до днесь со мною и у меня и теперь.

Трубецкой все силы употреблял, чтобы у меня ее выманить как-нибудь, наконец, давал мне за нее 500 рублей серебром и писал, что если я вздумаю ее продать или отдать, то, чтобы во всяком случае она ему бы досталась. Поджио, видевшись со мной в последний раз в Верхне-Удинске в 1859 году, предлагал мне 1 000 руб. серебром или отдать ее ему так, на память его дочери Варваре. Теперь у этой щетки волосы почти все выпали, сам не знаю отчего, - почти осталось одно древко; но я не могу с нею расстаться, так она мне дорога, несмотря на всех покупщиков (а их было много) и мои нужды. Но я заговорился и отступил от рассказа по случаю этой головной щетки.

Арестованного, раненого и больного Муравьева-Апостола увезли тотчас в Петербург. Говорю тебе за верное и несомненное, что я знаю его разговор во дворце с государем4; видел его в доме коменданта и его четырех товарищей перед тем, когда нам читали сентенцию перед Верховным уголовным судом5. Потом после сентенции, в ту ночь, когда его и его товарищей веля из крепости на казнь, я сидел в каземате в то время уже не в Невской куртине, а в кронверке, и их мимо моего окна провели за крепость.

Надобно же так случиться, что у Бестужева-Рюмина запутались кандалы, он не мог идти далее; каре Павловского полка как раз остановилось против моего окна; унтер-офицер пока распутал ему и поправил кандалы, я, стоя на окошке, все на них глядел; ночь светлая была. Каре тронулось и, когда через час нас вызвали в каре, тоже идти на казнь, и когда мы пришли за крепость, то перед нами стояла на валу одна виселица с пятью петлями. Это было в два часа ночи с 12 на 13 июля 1826 года. Не знаю, где ты был в это время, - я не успел у тебя спросить; - кажется, вас всех гвардейских офицеров взяли в особенные каре, и вас уже казнили перед своими полками; мне так сказывал Барятинский.

Муравьев-Апостол сорвался с веревки; не знаю, лопнула ли она от тяжести, или сорвалась, но он полетел вниз, когда у них вырвали скамейку из-под ног; он сильно ушибся, кровь лилась с его лица; с ним вместе сорвались, каждый со своей петли, Бестужев-Рюмин и Каховский. Когда их подняли палачи, Муравьев и Бестужев поворотились задом и пожали друг другу руки (руки были связаны назад); Каховский же в это время, пока приготовляли новые петли, ругал беспощадно исполнителя приговора, тут же бывшего генерал-губернатора петербургского Голенищева-Кутузова. Ругал так, как ни один простолюдин не ругался: «Подлец, мерзавец, у тебя и веревки крепкой нет; отдай свой аксельбант палачам вместо веревки и проч.». Их троих в скорости опять вторично повесили.

Говорили и говорят, что Пестель, Рылеев и проч. оторвались, - пустяки, - я это знаю положительно, что Муравьев-Апостол, Бестужев-Рюмин и Каховский были так несчастны, что вытерпели такую муку; Рылеев же и Пестель сразу повисли. Об этом в нашей куртине не только рассказывал сам плац-майор Подушкин и плац-адъютанты, но еще мне рассказывал офицер Волков, бывший при самой виселице во время казни; и все рассказывали в одно и то же слово.

Все пять тел мучеников положили в один ящик и спрятали в комнате, которая была сделана в валу, где они и до смерти своей содержались, пока идти на петлю. Народу после сказали, что тела их брошены в воду Крепостного канала, и народ все смотрел в воду, говорят, целый день; одни приходили смотреть в воду, другие уходили, ничего не видавши и кивая головами. С 13 на 14 июля ящик с телами пятерых увезли на какой-то остров Финского залива и закопали в яму вместе с известкою. Работали яму и прочее, говорят, солдаты инженерной команды Петербургской крепости вместе с палачами. Одни говорят, что тела похоронены за Смоленским кладбищем на острове, другие - около завода Берда, тоже на острове. Положительно об этом последнем обстоятельстве не знаю6.

Много бы я тебе сказал о моих сношениях с Муравьевым-Апостолом, что мы делали, что говорили, что намеревались делать, и что был он за человек. Это все теперь не пишу; это все не следует к твоим вопросам в настоящее время.

4) Михаил Бестужев-Рюмин. Был юнкером в старом Семеновском полку; за бунт в 820 г. переведен офицером в Полтавский пехотный полк и жил всегда у Муравьева-Апостола. Повешен, оторвался и опять повешен. Я многое о нем знаю.

5) Каховский. Не знаю его, - повешен и оторвался, опять повешен7.

1 разряд

1) Трубецкой (Сергей). Арестован в доме австрийского посланника 14 декабря; после сентенции через пять дней из Петропавловской крепости увезен в Сибирь, в Нерчинский Завод; был на Благодатском руднике; потом - в Чите, в остроге; после до 1839 г. июля 13 - в Петровском Заводе в каземате. Выпущен на поселение в Оек, деревню около Иркутска. Жил после в Иркутске. Уехал в 856 г. в Москву. Умер в Москве 1860 г. в ноябре месяце.

2) Оболенский (Евгений). Не знаю, где и когда арестован. Вместе с Трубецким увезен в Нерчинский Завод, на Благодатский рудник. Переведен в острог в Читу, потом в Петровский Завод. Выпущен на поселение в 839 году, вместе со всеми 1-го разряда. Просился на поселение в Верхне-Удинск; его поселили против его желания в Итанцинскую волость, в деревню Турутаеву; оттуда переведен по просьбе своей сестры в г. Ялуторовск. Теперь живет в Калуге.

3) Муравьев-Апостол (Матвей). Взят под Трилесами вместе с братом и арестован. Содержался в Петропавловской крепости; потом вывезен в Финляндию, кажется, в крепость Шварцгольм. Не был в каторжной работе, а послан в 1827 году прямо на поселение в Якутск. В Иркутске в остроге виделся с Горбачевским. Теперь живет в Твери:. Был на поселении после Якутска в Ялуторовске - до 1856 г.

4) Борисов 2-й (Петр). Основатель Славянского общества, целью которого было освобождение всех славян в Европе и соединение их в одну федеративную республику. Арестован на квартире у Горбачевского, к которому он приехал из Новоград-Волынска, где служил в 1-й батарейной роте 8-й артиллерийской бригаде. Горбачевский в это время жил 30 верст от Новоград-Волынска в местечке графа Вашлевского в Барановке, где стояла артиллерийская, 8-й же бригады, 2-я легкая рота, куда на время был он прикомандирован. После сентенции увезен с Трубецким в Сибирь, в Нерчинский Завод, на Благодатский рудник, потом - в Читу и оттуда - в Петровский Завод. В 1839 г. - на поселение в деревню Подлопатки около Селенгинска, где жил около года с братом своим Андреем. Потом переведен под Иркутск в д. Разводную, где от удара умер. Там и похоронен. Не знаю и не помню, в каком году.

5) Борисов 1-й (Андрей). Служил с братом в 8-й арт. бригаде в 1-й батарейной роте, вместе с Горбачевским; вышел в отставку в 824 году и жил в Курской губернии. В 825 году был вытребован Горбачевским в Новоград-Волынск, после Лещинского лагеря. Был посылаем в разные места и арестован в Курской губернии. Был везде вместе с братом Петром, и когда брат умер скоропостижно в Разводной, он в отчаянии хотел зарезать себя бритвою, потом зажечь дом, но этого не мог и тотчас же повесился. Он в Петровском каземате помешался и был до смерти таким. Похоронен в одной могиле с братом в Разводной.

6) Горбачевский (Иван). Родом Черниговской губернии; служил в 8-й артиллерийской бригаде в 1-й батарейной роте; потом был в 825 году прикомандирован в ту же бригаду во 2-ю легкую роту. Служил вместе все время с Петром Борисовым; был принят в 823 году8 в Славянское тайное общество. В 825 году, при соединении Славянского общества с Южным, был выбран членами Общества начальником Славянской управы, самой многочисленной и решительной по характеру ее членов. Был арестован вскорости после Борисова Петра *. После сентенции в пятый (кажется) день был отправлен из Петербургской крепости вместе со Спиридовым и Барятинским в крепость Кексгольм и посажен был вместе с ними в отдельную от крепости на острову башню под названием в простонародии Пугачевской башни.

И действительно, они там застали в башне двух дочерей знаменитого Пугачева, казненного в Москве в 1775 году. С тех пор содержались там эти две жертвы, и, когда привезли в башню Горбачевского, Спиридова и Барятинского, то чрез несколько времени (дней) их выпустили жить на Форштадт крепости Кексгольма, под присмотр полиции, выдавая им по 25 коп. ассигнациями в сутки. Тут же с ними с 1775 года содержалось все семейство Пугачева: казачка - законная его жена, сын и две дочери, и еще взятая им в жены во время бунта какая-то офицерская дочь, бывшая у него женою под именем императрицы Екатерины Алексеевны; до приезда новых арестантов (Горбачевского, Спиридова и Барятинского), все они прежде в разное время померли, там же остались в живых две дочери, выпущенные из башни во время приезда Горбачевского, Спиридова и Барятинского.

Из Кексгольма перевезли нас в 1827 году в апреле месяце в Шлиссельбург (крепость на Ладожском озере), где они содержались до октября месяца того же года, и оттуда Горбачевский отправлен был с фельдъегерем в Восточную Сибирь, в Читу, вместе с Барятинским, Николаем и Михаилом Александровичами Бестужевыми. Оттуда Горбачевский в 830 году переведен в Петровский Завод в каземат, где содержался и работал вместе с прочими казенную работу до половины 1839 года, потом выпущен на поселение (с запрещением выезда куда-либо - так и всем приказано было) в Петровский Завод и там оставлен на житье, хотя прежде и просился вместе с Оболенским, Быстрицким жить на поселении в городе Верхнеудинске. Теперь живет постоянно в Петровском Заводе Забайкальской области.

7) Спиридов (Матвей или Матвеевич - не помню). Арестован в Волынской губернии, в г. Старом Константинове. Из Петербургской крепости отослан был с Горбачевским и Барятинским в Кексгольм, потом - в Шлиссельбург, потом - в Читу и оттуда - в Петровский Завод. Выпущен на поселение в 839 году в деревню около Красноярска. Умер в Красноярске, не помню, в котором году.

8) Барятинский (Александр). Арестован в Тульчине 14 декабря 1825 года. Из Петербургской крепости после сентенции отправлен с Горбачевским и Спиридовым в Кексгольм; оттуда с ними в Шлиссельбург; потом в Читу; оттуда в Петровский Завод. Больной отправлен на поселение в 1839 году в Тобольск, там и умер холостым и бездетным, хотя и было сказано после, при амнистии, что его детям возвращено княжеское достоинство: все это ложь9.

9) Кюхельбекер (Вильгельм или, как мы его звали, Василий). Не знаю, когда арестован10.

Из Петербургской крепости привезли его после нас в Кексгольм в августе месяце 1826 г. вместе с Александром Поджио и Вадковским. Потом - в Шлиссельбург, где и оставался в крепости 10 лет в каземате. Когда ему вышел срок на поселение, его из крепости привезли в Сибирь и поселили отдельно от брата его родного Михаила в Акше на границе Монголии; там женился, оттуда переведен был в Баргузин к брату, из Баргузина - в Курган; там ослеп и там же умер.

10) Якубович (Александр)11, впрочем, не помню хорошо, как его звали (а как были коротко знакомы!). Арестован в Петербурге 14 декабря 1825 г. Из крепости Петербургской с Трубецким, Оболенским и Артамоном Муравьевым отправлен был прямо в Сибирь, в Нерчинский Завод, в Благодатский рудник. Потом - в Читу, в Петровский Завод. В 1839 г. со всеми вместе первого разряда отправлен на поселение; был поселен около Иркутска12; потом, перепросившись на житье в Красноярскую губернию по просьбе и совету какого-то золотопромышленника 13, который обещал ему золотые горы и после обманул кругом, что называется. Сильно простудился и умер бедный Якубович в глуши и без всякого пособия в какой-то деревушке.

11) Поджио (Александр). Родился в Киевской губернии. Арестован в своем имении в Чигириском уезде; из Петропавловской крепости вместе с Кюхельбекером и Вадковским в августе привезен в Кексгольм, где были уже Горбачевский, Спиридов и Барятинский, и содержался до апреля месяца в Пугачевской башне (там было 6 казематов вверху). Потом - в Шлиссельбург, в Читу, в Петровский Завод; оттуда - на поселение, отдельно от брата родного, около Иркутска; потом жил вместе с братом своим Осипом; жил после в Иркутске, уехал в Россию к родным, которые его вызвали и обманули; переселился в Воскресенск около Москвы, в имение Дарагана. Пишет Горбачевскому (от апреля 1-го 1861 г.), что простудился в вагоне на железной дороге, провожая графа Амурского, и получил водяную болезнь; - вероятно, умрет.

12) Муравьев (Артамон). Арестован в Бердичеве; из крепости Петербургской увезен вместе с Якубовичем и Давыдовым в Сибирь, в Нерчинский Завод, на Благодатский рудник. Потом в Читу, в Петровский Завод; в 1839 г. на поселение отправлен в Елань, около Иркутска; переведен оттуда в Разводную, там и умер.

13) Вадковский (имя забыл). Арестован в Курской губернии в одно время с Пестелем и Барятинским. Из Курска привезен был чрез Архангельск (для чего все это было - неизвестно) в Шлиссельбург; потом - в Петропавловскую крепость; оттуда - в Кексгольм с Поджио и Кюхельбекером; оттуда в Шлиссельбург опять; потом - в Читу, в Петровский Завод. 1839 г. - на поселение в Оек, Иркутской губ. Там и умер.

14) Бечаснов (Владимир). Арестован в Барановке, где жил, служивши в 8 арт. бригаде во 2-й легкой роте. Из Петропавловской крепости был отвезен в Финляндию (не помню крепости); оттуда в Читу, в Петровский Завод. В 1839 г. - на поселение около Иркутска14. Умер в Иркутске.

15) Давыдов (Василий). Не знаю, где арестован. Из Петропавловской крепости увезен с Якубовичем в Сибирь, в Нерчинский Завод, на Благодатский рудник; оттуда - в Читу, в Петровский Завод. В 1839 - на поселение в Красноярскую губернию; умер в гор. Красноярске.

16) Юшневский (Алексей). Арестован в Тульчине. Из Петропавловской крепости перевезен в Шлиссельбург, оттуда - в Читу, в Петровский Завод. В 1839 г. - на поселение в Разводную около Иркутска. Во время похорон Вадковского в церкви упал и мгновенно умер15.

17) Бестужев (Александр). Не знаю, где и когда арестован. Из Петропавловской крепости увезен вместе с Муравьевым-Апостолом в Финляндию; откуда16 - прямо на поселение в Якутск. (Проездом чрез Иркутск в Иркутском остроге виделся тайно я ночью с братьями своими Николаем и Михаилом); откуда - в Грузию, где и убит.

18) Андреевич 2-й (Яков). Арестован в Киеве. Из Петропавловской крепости отправлен в Шлиссельбург; откуда - в Читу, в Петровский Завод. В 1839 г. больной отправлен на поселение, но только доехал до Верхнеудинска; там в скорости умер в больнице.

19) Муравьев (Никита). Где арестован, не знаю. Из Петропавловской крепости увезен в Сибирь, в Читу, в Петровский Завод. Не помню, в котором году увезен на поселение, только знаю, что раньше 1839 года. Умер в Урике, около Иркутска.

20) Пущин (Иван). Арестован 14 декабря 1825 г. Из Петропавловской крепости отправлен в Шлиссельбург, оттуда - в Читу; в 1830 г. со всеми вместе - в Петровский Завод; в 1839 г. на поселение в Тобольскую губ. (не знаю, куда). Потом жил в Ялуторовске; возвратился после амнистии в 1856 г. в Россию. Там женился на вдове своего товарища Фонвизина; жил в Московской губернии около Брониц, в с. Марьиной, имении своей жены, где в скорости умер, и там же похоронен.

21) Волконский (Сергей). Арестован в Умани, Подольской губ. Из Петропавловской <крепости>* отправлен с Борисовым вскорости после сентенции в Сибирь, в Нерчинский Завод, на Благодатский рудник; оттуда - в Читу, потом - в Петровский Завод. Отправлен на поселение раньше 1839 года в Урик; возвращен в 1856 г. в Россию. Жил около Москвы, потом отпущен за границу. Теперь живет, как пишут Горбачевскому Поджио и Оболенский, в Биарице.

22) Якушкин (Иван). Не знаю, где арестован. Из Петропавловской крепости был в Финляндии17, потом - в Чите, в Петровском Заводе. Был на поселении в Ялуторовске; возвратился в Россию. Больного выгнали его из Москвы; он переехал больной в Тверскую губ., где от горя и разлуки с родными вскорости умер в деревне у какого-то старого своего приятеля.

23) Пестов (Александр). Служил в 9-й артиллерийской бригаде; арестован в Житомире. Из Петропавловской крепости переведен в Шлиссельбург, оттуда в Читу - в Петровский Завод, где в каземате и умер в 1833 году; там же в Заводе и похоронен.

24) Арбузов (не помню, как звали)18. Арестован 14 декабря в Петербурге. Из Петропавловской крепости был в Финляндии, оттуда в Читу, в Петровский Завод. Умер в Тобольской губ., не знаю, где.

25) Завалишин (Дмитрий). Был в кругосветном путешествии: в Камчатку за ним был послан фельдъегерь; привезен был в Петербург в 1825 г.; но государь уехал в Крым, и он ожидал на счет свой решения, жил в Петербурге. 14 декабря арестован, оправдался и был выпущен, опять взят в крепость. После решения увезен в Финляндию; оттуда в Читу, в Петровский Завод. В 1839 г. выпущен на поселение прямо в Читу, где 19 до сих пор там и живет20.

26). Повало-Швейковский (Иван). Арестован не знаю где. Из Петербургской крепости был в Финляндии (впрочем не утверждаю), потом - в Чите, в Петровском Заводе и на поселении. Умер в Тобольске.

27) Панов (имя не помню)21, 14 декабря арестован в Петербурге. Потом был в Финляндии22, в Чите, в Петровском Заводе. В 1839 г. - на поселении около Иркутска23. Умер в Иркутске.

28) Сутгоф (Александр). Арестован 14 декабря в Петербурге. Был в Финляндии (не утверждаю)24; потом - в Чите, в Петровском Заводе. С поселения около Иркутска взят в солдаты в Грузию, где до сих пор живет25.

29) Щепин-Ростовский (Дмитрий). Арестован 14 декабря. Был в Финляндии после решения, потом в Чите, в Петровском. Заводе; на поселении - в Тобольской губ. Возвратился в Россию и недавно умер в Ярославской губернии.

30) Дивов (не знаю, как зовут). Куда девался из Петропавловской крепости, неизвестно26; говорили, что он был в Бобруйской крепости в работе; жив ли он, или умер, тоже неизвестно.

31) Тургенев (не знаю, как зовут). Прежде 14 декабря уехал за границу и до сих пор там находится. Наталия Дмитриевна Пущина писала к Горбачевскому в 1861 году, что Матвей Муравьев-Апостол видел Тургенева на железной дороге в Твери в декабре 1860 г.: ехал за границу с тем,. чтобы более не возвращаться в Россию.

Всего в 1 разряде 31 человек.

Вот тебе, любезный Мишель, первый разряд с сухою хроникою, которую ужасно скучно писать таким образом. Надобно бы писать и описать каждого характер, степень ума, действия в Обществе; род, откуда явился, где служил, какой губернии, где учился, что делал, что думал, что с ним приключилось в жизни и пр., и пр. Но есть ли возможность это сделать?

(Признаюсь чистосердечно, я бы это и мог сделать и исполнить завещание Сергея Ивановича, сколько сил достало бы, потому что любопытствовал, у всех расспрашивал, и у меня память на это чертовская). Но, посмотри хорошенько на мое душевное и физическое положение; до того ли, чтобы писать историю или записки о всем, что я видел в жизни моей, слышал и испытал. Ведь это надобно написать целые томы, и ты этому поверишь, когда со временем я тебе сообщу только одни наименования глав, о чем надобно писать.

Пожалуй, я тебе, так сказать, дам одни рамки, а ты вставляй туда, какие хочешь картины, и рисуй, как можешь, ежели ты в состоянии это. сделать, т. е. я разумею, если у тебя есть память, факты и материалы. Лет не знаю сколько, но только много тому назад времени, я написал было порядочную тетрадь, не ту, что ты видел, а другую, любопытная вещь была; многие, которым я давал читать, восхищались, дорого ее ценили. Но в одно прекрасное утро мне надобно было из дому куда-то отлучиться надолго; думал, думал, что делать с такою массою бумаги написанной, - кому отдать? Кому все это поручить?

Не нашел человека по нашему разумению: взял все и бросил, и побросал в печку, которая, как нарочно, тут же топилась; даже едва достало терпения у меня бросать все в огонь, такая была масса исписанной бумаги. Говори, что хочешь, а дело сделано; не ты один меня за это ругаешь, - даже есть один такой мой приятель, что за этот пожар перестал со мною переписку иметь, так рассердился на меня.

Слушай, что я тебе скажу, и ты должен мне верить, потому что мне 61-й год и стыдно бы было лгать и что-либо преувеличивать. Если бы мне удалось написать или описать свою жизнь, оно было бы очень любопытно. Начиная с 1812 года, тогда мне уже было 12 лет, когда мы бегали от французов и за французами; потом мое воспитание в гимназиях у иезуитов, потом в корпусе, описать бы все это; как нас учили, какие были учителя, понятия того времени, нравы, обычаи, начальство, которого я в это время видел, что об них говорили, и проч., и проч.

Все это я помню и помню так, что могу судить справедливо и описать как следует*, потому что я по своему положению почти не имел детства; я не помню, чтобы я был ребенком, отроком, юношею, - так были развиты понятия и такая была жизнь моя; причиною всему было - тогдашние обстоятельства и обстоятельства семейства нашего. Потом вступление в тайные общества; тут широкое поле является для описания; мы, кроме того, что исполняли службу честно и аккуратно, мы еще трудились, читали, писали, работали; шныряли везде, - забыли родных, радости и веселие... За все это попали в крепость и в Сибирь. Тут с этой эпохи опять новый мир; аресты, тюрьмы всех возможных родов (даже я сидел под арестом двое суток в церкви27, как я тебе сказывал), - каторжная работа; потом поселение не лучше казематов и каторжной работы; потом рассеяние наше по всей русской земле, смерть товарищей, потери и проч., и проч.

Но это еще не все. Я жил и живу между русским народом, не отделяясь от него никогда; такое уже мое положение, такие обстоятельства и такое место. Тут много любопытного, замечательного, интересного; а ссыльные, что за народ любопытный, - оклеветанный, убитый, но люди умные, рассудительные, даже - скажу тебе странную вещь - люди очень добрые и честные. Многих я из них видел, говорил с ними, многим я был даже приятель; что они рассказывают - это поэзия.

Что твои в журналах повести стоят против рассказов и их приключений! Я никогда не читаю журнальных повестей; мне, если скучно, заведу разговор с ссыльным - вот тебе и повесть, да еще какая! Говорят, что они много врут, пускай себе врут, эта ложь основана на исторической достоверности, и на то есть у меня ум, чтобы из его рассказа взять все достоверное, хорошее и любопытное. Здесь был Максимов, писатель, он хотел все узнать в три дня и уехал 28. Так не живут с народом, и так в короткое время нельзя его узнать; жаль, что так случилось, а он человек умный.

Как мне тоже жаль, что вы с братом Николаем приковали тебя к этой скале Селенгинской. Разве вы жили и живете между народом? - вовсе нет. Несколько купцов, казаков и офицеров, и чиновников - это не народ. Много через это вы все, все и все потеряли.

Я не могу забыть той брошюрки, которую я у тебя читал, сочинение нашего Ив. Ив. Пущина о своем воспитании лицейском и о своем Пушкине, о котором он много написал. Бедный Пущин - он того не знает, что нам от Верховной думы было даже запрещено знакомиться с поэтом Александром Сергеевичем Пушкиным, когда он жил на юге 29 <...>*.

Прочти со вниманием об их воспитании в лицее; разве из такой почвы вырастают народные поэты, республиканцы и патриоты?** Такая ли наша жизнь в молодости была, как их? Терпели ли они те нужды, то унижение, те лишения, тот голод и холод, что мы терпели? А посмотри их нравственную сторону. Мне рассказывал Муравьев-Апостол и Бестужев-Рюмин про Пушкина такие на юге проделки, что уши и теперь краснеют***.

Ты скажешь, а Пущин Ив. Ив. разве худой человек? Я скорее скажу, чудо человек, что хочешь, так он хорош.

Но я тебя теперь спрошу, республиканец ли он, или нет? Заговорщик ли он, или нет? Способен ли он кверху дном все переворотить? Нет и нет, 0 ему надобны революции деланные, чтобы были на розовой воде. Они все хотели всё сделать переговорами, ожидая, чтобы Сенат к ним вышел и, поклонившись, спросил: «Что вам угодно - все к вашим услугам».

- Черт возьми, да вы-то что хотели сделать на своем юге, - спросишь ты у меня, - и что вы сделали там? - Вопрос твой будет очень натурален и справедлив.

Мы, славяне, - слушай - были народ очень смирный; втихомолку хотели, рано или поздно, хорошо ли или худо, соединить все славянские народы в одну федеративную республику. Дела наши шли хотя медленно, но хорошо; но черт нас попутал, или, лучше сказать, Тютчев, открывши нам Южное общество. Страсти разгорелись; собрался корпус 3-й под Лещиным на маневры, и тут-то мы упрашивали и умоляли Муравьева-Апостола начать действия; ибо мы уверены были увлечь всех и все.

Но не тут-то было: Муравьев-Апостол заразился петербургскою медленностью и случай был упущен с 30-ю тысячью солдат. Потом, когда славно отбили его и вырвали из когтей, арестовавших его, эти же славяне упрашивали его и умоляли идти в один переход и упасть, как снег на голову, на Киев и взять его; тем более там была бригада в карауле с готовыми членами тайного общества, ожидавшими его. Он и тут не послушал, отговариваясь, что к нему придут войска для усмирения и к нему же они присоединятся; ходил, ходил, пока ему картечь лоб не расшибла, и все кончилось веревкою и Сибирью.

Что же хорошего после этого в умеренности, в хладнокровии, нелюбви пролития крови, в медленности, в холодном рассудке, в расчете каком-то? Все это глупость по-моему и по нашему. Однажды Кузьмин, не расслушавши на совещании одном, о чем толковали и спорили и, думая, что решили поднять весь корпус на другой день, - объявил об этом своей роте и вышел на линейку в лагере в походной амуниции. Мне дали знать об этом, я прибежал к нему и начал его упрекать в поспешности (держась методы - не спешить - Муравьева-Апостола и по своей обязанности как начальник управы), и чтобы он ожидал впредь приказаний. Он взбесился и сказал:

- Черт вас знает, о чем вы там толкуете понапрасну! Все толкуете. конституция, «Русская правда» и прочие глупости, а ничего не делаете. Скорее дело начать бы, это лучше бы было всех ваших конституций.

Муравьев-Апостол ему тоже выговаривал за такую поспешность, а тот ему отвечал:

- Если вы нас будете долее удерживать, то мы и без вас найдем дорогу и в Киев и в Москву.

И это не один Кузьмин говорил и желал. Этого требовало все общество Славянское, и Муравьев-Апостол не раз грозил мне, что он меня убьет, если что случится, приговаривая мне:

- Вы этих собак славян держите в руках; это цепные бешеные собаки, которых только тогда надобно спустить с цепей, когда придет время действовать.

Так ли должно было действовать, так ли должно было управлять людьми, для которых нет страха, нет преград, в душе которых только и было одно слово действовать, с исступлением каким-то бешеным и с отчаянием!

Пишу к тебе, не вставая с места, и написал много, сам не помня, что я писал в прежних листах; пишу без плана, без системы. Я тебе хотел только сказать, что если писать, так писать с начала до конца, все подробно и по порядку времени и места происшествий. Начать с французской революции; влияние ее на Европу, потом на Россию; состояние в 815 году России; историю тайных обществ в Европе и России, - все это хотя бы вкратце описать. Потом уже взяться и <за> происшествия с 825 года по день амнистии 856 года.

А как ты думаешь это сделать с моею малороссийскою ленью и с моим положением; ты думаешь это легко? Это правда, что я ленив, но это лень - кажущееся: лежу, ноги задравши вверх, и читаю серьезную книгу - просто наслаждаюсь; но это все до поры: если что меня расшевелит, сам черт с моею деятельностью не управится. Вот тебе перед глазами и доказательство: вместо того, чтобы тебе написать лист один, а много два, а я тебе, не вставая с места, написал десять; читай по пятницам и скучай; брани меня, что хочешь говори; а теперь не успел тебе о прочих разрядах написать; на следующей почте остальное тебе пришлю.

Кланяйся усердно Марии Николаевне. Что ваша больная? Обнимаю и целую в душе своей твоих детей. Кланяйся им от меня. Сегодня вторник, а в четверг отходит почта; мне писать надобно, по крайней мере, десять писем в разные места; оттого и тебе не успел всего написать. Прощай, будь здоров, и ожидаю твоего уведомления о получении этого письма и о твоем мнении; до тех пор и не буду к тебе писать, а только приготовлять.

Жму тебе руку.

Твой Ив. Горбачевский

Николай Николаевич31 еще не приехал. Еще прошу тебя, не обвиняй меня за беспорядок письма: я набросал свои некоторые мысли, спеша и кончивши десять листов, не вставая с места. Также убеждаю тебя и прошу дружески, этого письма не посылай никому. Можешь делать выписки, какие тебе угодно, брать себе происшествия и мысли; но чтоб письмо было у тебя или уничтожено. Я надеюсь, что ты исполнишь мое желание. Ты видишь, это письмо не так написано, чтобы другому читать32.