42. И.И. Горбачевский - Е.П. Оболенскому.

Петровский Завод Забайкальской обл., 1861 г., июля 17 дня

Не умею как тебе выразить мою искреннюю и душевную благодарность, мой Евгений Петрович, за твое письмо от 7 февраля и мною полученное 3 июня. Как ни был обрадован твоим письмом, но меня тоже удивило, что твое письмо так долго путешествовало. Да здравствует почтовое ведомство! Например, я живу от Мих. Бестужева всего 178 верст и получаю письма через две недели!

Если ты не будешь свои письма надписывать - в Петровский Завод в Забайкальскую область, и то большими буквами, то твои письма пойдут в Петровск Саратовской губ., или в Петрозаводск Олонецкой губернии, или даже в Петропавловский порт, в Камчатку; это я говорю по собственному опыту: - из всех таких мест получаются здесь письма, но надписаны из России в Петровский Завод. Вот аккуратность и забота об исполнении своих обязанностей русских почтмейстеров!

У вас, говорят, идет в России какой-то прогресс, чему я плохо верю, но почему же этот прогресс не сделает, чтобы вместо нынешних почтмейстеров сидели бы на их местах люди? Ты пишешь, если бы мы встретились и проч. Если бы мы встретились и ночью, я бы, кажется, тебя узнал, так я помню всех, и мне все кажется, что вы все там в России ни чуть не переменились, хотя знаю, что я в этом ошибаюсь.

Ты тоже пишешь, что по временам мы будем повещать друг друга: я готов к тебе писать целые томы, - лишь бы тебе этим не наскучить, и прошу тебя, спрашивай о чем хочешь. Вероятно, ты и держишь свое слово, пишешь ко мне, но только не так выходит: мои письма, тобою ко мне писанные, получает их какой-то Андрей Петрович, а я получаю Андрея Петровича письма, т. е. к нему тобою написанные; а жаль мне, что так случилось, - время потеряно. Посылаю к тебе обратно и письмо и конверт - в удостоверение.

Мое здесь единственное утешение - получать и писать письма к старым моим товарищам по тюрьме и по мыслям. Многих уже нет; и теперь меня беспокоит положение Александра Викторовича Поджио, - он ко мне писал, что у него водяная болезнь, и до сих пор не имею об нем никакого известия. Напиши мне, что с ним делается.

Я не помню, чтобы я писал, что будто бы я отказываюсь к тебе писать о Петровском Заводе: я, может быть, отложил это до другого времени. Если тебе интересно знать, то теперь скажу тебе кое-что. Не думай, чтобы были какие-либо перемены, перемены существенные и радикальные, - нет подобного ничего, все по-старому; не знаю, что будет вперед. И вот с 11 апреля здесь объявлена свобода труда, обязательная работа уничтожена, но все еще продолжается старое с малыми переменами, в ожидании новых правил и узаконений; вообще народ принял такую перемену очень хладнокровно, даже с каким-то сомнением, говоря: «много нам было и прежде читано, а все мы работали день и ночь, что будет, посмотрим».

Жилище наше в Заводе существует1; получивши твое письмо, я нарочно сходил на другой же день его посмотреть и посмотрел твой номер каземата. Долго я стоял в твоем номере и около того места, где стоял твой стол и твое кресло; многое тут я вспомнил; взял из стены гвоздик, на котором висел портрет твоей сестры, принес домой и его сохраняю; прикажешь, я тебе его пришлю. Но вообрази, выходя из твоей комнаты, мне бросился в глаза твой столик в коридоре, на котором ты всегда обедал: он до сих пор стоит. Насонов Дмитрий Иванович тут же со мной был, сказал:

- Вот столик Евгения Петровича. Я, бывало, ему принесу обедать, а вы с Иваном Ивановичем Пущиным у него все съедите.

Я чуть не лопнул от смеха, когда ой мне это сказал.

- Отчего же мы у него ели, когда ты и нам приносил обедать? - спросил я нарочно.

- А вот, видите (его поговорка), вам принесу скоромное, и вам уже мясо и суп надоели; а ему принесу рыбу; вам с Пущиным в охотку - вы у него все и съедите; вот видите - да.

- А он сердился на нас, Евгений Петрович, за это, что мы его голодным оставляли?

- Может-ли быть, чтобы Евгений Петрович сердился? Евгений Петрович сердился?! Может-ли это быть? Да, бывало, я напьюсь пьяным, да и совсем ему не принесу обедать, он и за то никогда не сердился... Евгений Петрович сердился, - продолжал он ворчать про себя, - никогда.

Тут я вынул твое письмо из кармана и показал ему. Он взял его в руки, долго смотрел на него и все его переворачивал, задумавшись.

- Да вы будете писать к нему?

- Непременно, - сказал я.

- Так напишите ему от меня, - вот видите, он меня благословлял, когда я женился, он мой отец - напишите, что у меня три сына и одна дочь девочка; живу бедно и стал старик, одним глазом не вижу, и не могу на охоту ходить и стрелять, - вот видите, - все это ему напишите.

Я ему дал слово все исполнить. Тут же просил меня написать о нем и к Петру Николаевичу Свистунову, у которого он прежде служил, но я оставлю это до удобного случая.

После с ним зашли мы в каземат Пущина, мой номер и, наконец, в крайний, в котором жил Штейнгель, а потом он, Насонов, и он тут многое вспомнил. Те два отделения, которые вправо от входа ворот, теперь заняты арестантами, прочие все пусты, и все, что осталось от нас из мебели казенной, все до сих пор и стоит. Деревья, посаженные Мухановым в 11 отделении, сделались уже большие; все заросло травой; мрак и пустота, холод и развалина; все покривилось, а особливо левая сторона, стойла разбиты, одни решетки и толстые запоры железные противятся времени.

Не достает тут одного, - наших кандалов. Грудь у меня всегда стесняется, когда я там бываю: сколько воспоминаний, сколько и потерь я пережил, а этот гроб и могила нашей молодости или молодой жизни существует. И все это было построено для нас, за что? И кому мы все желали зла? Вы все давно отсюда уехали, у вас все впечатления изгладились, но мое положение совсем другое, имевши всегда пред глазами этот памятник неясной заботливости о нас. Ты скажешь, зачем я сержусь? Я знаю, что ты всегда молишь бога и за своих врагов, но это мне не мешает высказать тебе мои чувства.

Вероятно, тебе любопытно было бы знать о тех детях, о которых ты заботился, бывши сам в тюрьме, которых ты учил, кормил, одевал; все они здравствуют и все помнят и твое имя произносят с желанием тебе счастья и здоровья. Виктор Янчуковский теперь служит помощником начальника Нерчинских заводов в чине подполковника. Балуганские, один секретарем (старший) в каком-то суде, делает большое пособие матери своей, которая жива и живет до сих пор на одном и том же месте и в том же доме, где и при тебе жила - на Итанце; другой сын служит на Амуре, тоже хорошо живет. Алексеев теперь у нас здесь в заводе секретарем в конторе, чиновник и отличный человек; о прочих скажу тебе после, теперь спешу писать.

Вообрази, - те люди, которые при нас служили, все живы и тебе усерднейше кланяются. Отец Поликарп хотел к тебе писать, а твои письма всегда берет домой, уносит от меня и там читает. - Потом тебе кланяется - «да-с, да-с» - Ив. Ив. Первоухин, дряхлый ужо старик, наш страж бывший и живая хроника обо всех нас; его конек - во всех рассказах о былом времени:

- Евгений-с Петрович... комендант... веселый-с человек Петр Николаевич Свистунов-с... и Иван Иванович Пущин...

После них, конечно, следует Дмитрий Иванович Насонов; он даже знает до сих нор, сколько от кого получал денег на водку, и когда бы не пришел ко мне, всегда у нас разговор о вас.

Вот еще скажу тебе обстоятельство. Кто бы ни приехал сюда в Завод, все просят меня с собой сходить в каземат, чтобы я показал, где кто жил, что делал и проч. Эта работа для меня, признаюсь тебе, тягостна, но такое любопытство у этих господ, что говоришь им и рассказываешь по целым часам, и все им мало. Какой-то джентельмен петербургский все подобрал перья в твоем номере, вероятно, тобою брошенные, подобрал потом все бумажки и все их положил в свой бумажник; какой-то генерал, сослуживец Якубовича, вырвал все гвоздики из стен в его каземате; один чиновник выкопал из земли столик, поставленный в кустах на дворе 11 отделения, на котором пила чай жена Ивашева, и увез с собой. Не могу тебе всего кончить, сколько было подобных проделок и разных сцен, которые когда-нибудь тебе опишу. Последнего путешественника я водил по нашим казематам недавно, это был писатель Максимов. Мне очень жаль, что я не имел времени с ним побольше потолковать, а человек серьезный и умный; он ехал, кажется, с Амура.

В доме Александры Григорьевны Муравьевой теперь казарма солдат; в доме Давыдовой - казармы ссыльных; в доме Трубецкой - квартира управляющего заводом; в доме Анненковой - контора; в доме Волконской - школа; в доме Наталии Дмитриевны Фон-Визин живет священник о. Поликарп; дом Ивашевой занят квартирою для дьякона здешнего, который меня убедительно просил тебе кланяться, и когда я его спросил, почему он тебя знает, он сказал, что когда Евгений Петрович ездил с Итанцы в Удинск, то он всегда останавливался у моей матери на квартире, а я был в то время мальчиком и от Евгения Петровича получал иногда гостинцы. Он очень хороший человек и, против обыкновения всех дьяконов, трезвый человек. Дом<а> Нарышкиной и Юшневской упали и развалены; в доме Барятинского, где он больной лежал и где мы около него по очереди дежурили, живет урядник.

Что забыл тебе сказать и не успел тебе написать, спрашивай: на все тебе дам ответ.

В прошлом месяце я был сильно нездоров своим всегдашним недугом - гемороем; доктор мне посоветовал дорогу на перекладных вместо всякого лекарства. Я взял подорожную, съездил в Селенгинск к Михаилу Бестужеву - и выздоровел. Нельзя себе представить, не видевши глазами своими, как он постарел: седой, морщины кругом, глаза какие-то оловянные сделались вместо бывших черных; он хочет ехать в Россию, но когда это будет, неизвестно: ожидает оттуда писем - куда именно ехать. Дети его растут, а их надобно учить, вот причина его переселения; я был у него всего четыре дня, и не умолкали - все говорили день и ночь, и еще не кончили. Завалишин Дмитрий в Чите; тоже желал бы умереть в России, но обстоятельства его худы и не может этого исполнить. Он бодр, здоров, пишет, спорит, говорит много и хорошо, но жаль одного, - что его доходы очень скудны.

Если уедут Бестужев и Завалишин в Россию, я один останусь в Восточной Сибири, по крайней мере, я больше не знаю, кто живет здесь2. Я останусь один и буду сидеть, как Марий на развалинах; я и сам развалина не лучше Карфагена; но и со мной бывает слабость даже непростительная: я иногда мечтаю о своей Малороссии, и тоскую по ней, и чем делаюсь старее, тем более делается одиночество мое скучнее, и грусть одолевает.

Одно спасение в моей жизни настоящей, это чтение - без этого я давно бы пропал. Мне странно кажется, и иногда спрашиваю сам себя, как эти люди живут, и что им чудится после Читы, Петровского Завода, Итанцы и проч. И после всего этого жить в Москве, в Калуге и далее, и далее. Какие должны быть впечатления, воспоминания, а свидания с родными, со старыми знакомыми. Для меня все это кажется фантазия, мечта. Я бы съездил и на Амур, чудный край, отлагая в сторону тамошние порядки, но тоже не могу, на это тоже надобны средства. Что я написал, читай, если время тебе позволит.

Привет мой сердечный твоим детям, мое глубочайшее почтение твоим родным и близким, мой душевный поклон, кто с тобою, меня вспомнит. Ко мне писал дважды Павел Сергеевич Бобрищев-Пушкин и перестал писать. Что он делает? Не слыхал ли что-нибудь об Александре Викторовиче Поджио? Напиши мне; я от него давно не имею писем. Жму тебе руку, обнимаю тебя душевно и сердечно. Прошу тебя, пиши ко мне, только не ошибайся, когда печатаешь письма. Ваши письма, истинно говорю тебе, мое единственное здесь утешение.

Твой навсегда Иван Горбачевский

Вот в чем дело: написал к тебе письмо и, не доверяя исправности почт, пославши простое письмо, я решился послать тебе при письме посылку, - гвоздик, мною вынутый из стены твоего каземата, огниво мое, произведение Петровского Завода, сделанное из памятного тебе железа3, и, когда укладывал посылку Насонов, то приложил тебе в подарок и свой кремень, вынувши из своего кармана. Мы советуем тебе: брось эти спички, употребляй огниво наше. Да еще прошу тебя убедительно, пришли мне свой портрет; у меня многих есть портреты, твоего только нет, нет нужды, что ты теперь старик.

1 Каторжная тюрьма в Петровском Заводе, построенная специально для декабристов. Сгорела 15 апреля 1866 г.

2 Горбачевский упустил из вида оставшихся в Восточной Сибири и переживших его В.Ф. Раевского (ум. в 1872 г.), А.Н. Луцкого (ум. в 1870-х годах) и П.Ф. Выгодовского (ум. в 1881 г.). Материалы, уточняющие биографию П.Ф. Выгодовского, см.: М.М. Богданова. Декабрист-крестьянин П.Ф. Дунцов-Выгодовский. Иркутск, 1959.

3 Памятное железо - кандалы, в которые были закованы декабристы на каторге.

44. И.И. Горбачевский - Н.П. Оболенской.

<Петровский Завод. Начало января 1862 г.>

Милостивая государыня Наталия Петровна!

Прошло почти полтора месяца, когда я получил ваше письмо от 12 сентября, и до сих пор не мог к вам писать. Простите великодушно за такую медленность: это произошло не от лени и забывчивости, но от разных причин; и не было дня, чтобы я не помнил, что должно отвечать. Позвольте же чувствительнейше вас благодарить за ваше письмо; вы такому сибирскому дикарю, как я, неожиданно доставили радость и утешение.

Вы читали мое письмо, писанное без порядка мыслей о старом времени, для нас одних имеющем цену горькую воспоминания; вы так добры, что и в моем письме нашли что-то такое, за которое подарили меня таким дорогим письмом. Я писал откровенно, просто к человеку, близкому ко мне по сердцу и чувству, вспоминая только былое и давно прошедшее, и, опять повторяю, вы были так великодушны - написали ко мне, и я, получивши ваше письмо вместе с письмом Евгения Петровича, был обрадован, и чувство благодарности за ваше расположение во мне неограничено, неизъяснимо.

Я убежден в доброте вашего сердца, что вы не усумнитесь в истине моих слов: лицемерить - не мое дело; и когда вспомните, где я живу, тогда еще более поверите, что такое письмо для меня получать есть редкий случай и необыкновенная вещь.

Со вниманием читал я ваш рассказ об обстоятельствах, вас и всех так занимающих. Все это меня интересовало, все подробности - для меня новость, но только в другом виде, как я слышал и читал разные официальные известия. Более всего также меня занимала в вашем письме ваша надежда на миролюбивый исход такого дела; но интересы затронуты, страсти возбуждены, невежество и упорство одних, желание достигнуть цели других встретились; кончить это дело любовью и кротостью - признаюсь чистосердечно - сомневаюсь, и если оно и будет так кончено, то, кажется, не надолго и не прочно. Ваши опасения, в противном случае, что доброе дело может остановиться и погибнуть, напрасны: струна была слишком натянута, чтобы лущенная стрела не пошла прямо к цели. Конечно, может быть я ошибаюсь, - мне трудно и почти невозможно передать мои мысли; я только желаю, чтобы все было кончено мирно к удовлетворению всех и каждого.

Благодарю вас искренно за все ваши известия в вашем письме; мне любопытно было знать о Розене и прочих моих знакомых и товарищах; все для меня ново и занимательно.

Я должен кончить свое письмо, чтобы не утруждать вас, но позвольте питать себя надеждою, что вы когда-нибудь вспомните о человеке, живущем в одиночестве и отдалении от людей, пожертвуете свободною минутою великодушно - написать и тем порадовать

вам преданного Ивана Горбачевского

Евгению Петровичу мой усердный поклон, и в скорости буду к нему писать; прошу его поклониться от меня Кирееву.

Печатается по автографу (ИРЛИ, ф. 606, № 32). Впервые опубликовано в «Каторге и ссылке», 1925, № 1, стр. 169-172.

Наталия Петровна Оболенская - сестра декабриста Оболенского.

По-видимому, именно об этом письме к Оболенской упоминает Горбачевский в письме к ее брату от 18 января 1862 г. (№ 45), как об отправленном с прошедшей почтой. В таком случае его можно отнести к началу января. Содержание письма - замечания о крестьянской реформе и др. - подтверждают эту датировку.

46. И.И. Горбачевский - Д.И. Завалишину.

Петровский Завод. 1862 г. Марта 8 дня

Любезный Дмитрий Иринархович!

Если бы было терпение на бумаге объяснить, написать, даже нарисовать и проч., и проч. мои извинения, мое раскаяние и мои просьбы, чтобы вы были великодушны и так добры и меня простили бы за мое молчание, и за все то, чем я пред вами виноват, - то я готов бы был написать десять листов извинений, - но вы тогда бы могли подумать, что это все, пожалуй, и одни слова; но, повторяю, по чувству любви и приязни, искренно от души и сердца, что я виноват пред вами за мое молчание.

Я признаюсь чистосердечно - я довольствовался и тем, что всегда у всех спрашивал о вашем здоровье и вашей жизни; я знаю, что этого мало, я чувствую, что нам нужно, так сказать, размен мыслей и известий в нашем положении, - но тоже повторяю, что писал вам и прежде, что чрез почту у меня неодолимое отвращение писать так, как бы хотелось; чрез проезжающих - тоже имею какое-то недоверие, тем более, не знавши настояще, что за люди и в каком они с вами отношении. Брун ко мне пишет и почти упрекнул меня, что я к вам не пишу, - мне стало больно, совестно, и вот я взялся за перо.

Живу по-прежнему, один в полном смысле этого слова, - одно имею утешение, что иногда получаю письма из России - вот все наслаждение в моей настоящей жизни; но чем далее, то нашего полку убывает. Того и смотри, что придется уже ни одного письма не получать от старых своих знакомых и товарищей. Вы чрез Кат. священника сказали, что старик Волконский умер1, - а я ожидаю с часу на час такого же известия о А.В. Поджио; он писал ко мне из Москвы, что у него сделалась водяная болезнь, - прощается со мной и с тех пор не пишет, он писал, кажется, от июня месяца прошлого года. Вообразите, пишет Поджио, бедный, что он отчаянно болен, а его полиция гонит вон из Москвы, и он принужден был бросить и лечение и докторов и уехать в деревню какую-то около Москвы.

Пишет ко мне Оболенский из Калуги, что Бобрищев-Пушкин тоже болеет отчаянно и что Басаргин умер. Получаю иногда письма от Наталии Дмитриевны, она живет в Москве и хлопочет со своими имениями, - вот все, от которых получаю иногда письма.

Скажите мне, от кого из наших вы получаете письма, что к вам пишут и что они там делают? Скажите, какие ваши намерения, и думаете ли когда-нибудь побывать в России? Меня зовут... Но вопрос, где я буду жить, приехав туда. В столицах нельзя2, а моя сестра не может жить кроме Петербурга, потому что там ее дети служат. Бестужев Михаил в этом году собирается ехать; дети его растут, надобно учить, вот причина его поездки.

Обещаю и даю вам слово, хотя кратко иногда, но писать к вам; мир, мир и мир, Дмитрий Иринархович. Бестужев уедет и нас только двое здесь будет, как стражи на развалинах наших прежних печальных жилищ. Соберусь с мыслями, буду к вам больше писать, - знаю, что вы добры, не злопамятны, - следовательно, надеюсь и от вас получать иногда письма, - прошу вас убедительно простить и не забывать навсегда вам преданного

Ивана Горбачевского

Я сделался почти слеп, прошу вас, пишите крупными словами ко мне - мне не хочется другому поверять и просить за себя читать ваши письма.

Иван Варфоломеевич г-н Поплавский писал ко мне, что за последнюю треть 1861 г. деньги будут ко мне высланы в январе месяце, но я до сих пор их не получаю. Прошу вас, Дмитрий Иринархович, не встретитесь ли вы где-нибудь и сказать ему об этом, если вы с ним знакомы. В противном случае, прошу вас, похлопочите, если вам это возможно.

Когда-нибудь при верной оказии пришлю вам письма кое-какие, мною полученные. Это для прочтения, если вам время позволяет.

1 Сообщение о смерти С.Г. Волконского оказалось неверным. Он умер в 1865 г.

2 После амнистии 26 августа 1856 г. декабристам было запрещено жить в столицах и столичных губерниях.

48. И.И. Горбачевский - Е.П. Оболенскому.

1862 г., марта 22 дня. Петровский Завод

Мой дорогой, мой неоцененный, мой, мой и мой Евгений Петрович, пощади! Я получил твой портрет, и возможно ли быть таким стариком! Что это? На что это похоже - седой, в морщинах; что же дальше будет? Но, впрочем, дело не в том теперь. Получивши твое письмо и увидевши тебя, я не знал, что с собой делать: грудь стеснилась, ряд воспоминаний блеснул в голове, сердце замерло; все говорю тебе истинно и истину.

Потом, как будто отдохнув, я начал смеяться; начал в голос тебя благодарить, ходить по комнате, и забывши и не видевши мальчика - внука о. Поликарпа, который принес твое письмо. Такое впечатление и такие переживания производят на меня и ваши письма иногда, и ваши портреты. Благодарю тебя от души и сердца за твое внимание и твою память обо мне. Не забывай моего одиночества, тогда поверишь моим словам и чувствам. Я твой портрет лучше рассмотрел, может быть, нежели ты сам. Я взял увеличивающее стекло с двух сторон выпуклое (лупу) и смотрел на тебя. Ты мне представился живым, я все у тебя пересчитал морщинки и складки на платье, - необыкновенно похож.

Мне прислали после смерти И.И. Пущина его портрет, тоже фотография, только величиною в четверть листа; он мне казался очень похожим; но недавно доставши себе лупу, и когда посмотрел на Пущина, все лицо выдалось рельефно, подвинулось как будто вперед; я не мог долго смотреть - это совершенно он, живой и прямо смотрит в глаза.

Прости мне великодушно, что давно к тебе не писал; проклятая малороссийская лень, нездоровье и разные дрязги и хлопоты были тому причиною, что за перо не хотелось взяться; впрочем, я писал к тебе и к Наталье Петровне; скажи мне, получили-ли вы эти письма. Одним словом, на каждое письмо отвечаю, хотя не тотчас по получении.

Не говори мне о вашей гласности; я не так понимаю ее, как это делается. Вероятно, я не все читаю, что пишут, и это очень натурально, потому что здесь бедность и на книги, и на гласность. Я даже еще хорошо не понял и свободу крестьян, что это такое - шутка или серьезная вещь. Постепенность, переходное состояние, благоразумная медленность, все это для меня такая философия, которую я никогда не понимал. И я тебе говорю истину буквальную.

Мать моя - из фамилии Конисских и была когда-то помещицей, была истая малороссиянка, т. е. ничего не понимала и не знала, кроме монахов и Киево-Печерской лавры, куда отдавала последнюю копейку; зато была набожна и хозяйка, т. е. много было сала и моченых яблок. Она, не знаю уже каким образом, сделала так, что имение, тоже не знаю большое или малое, передала и перешло мне и моему брату, тому слишком 40 лет, когда я вышел в офицеры в артиллерию, а брат мой вышел в полевые или военные инженеры.

Я приехал домой, проездом в бригаду, которая стояла на квартирах в Малороссии, и застал дома одного отца; мать умерла, сестры вышли замуж, он, бедный, один был, это было далеко от Малороссии. Я у него недолго гостил, потому что наш корпус пошел в поход в Италию (Неаполитанская революция), и мне не дали отпуска. Уезжая в бригаду и уже совсем собравшись, отец мой вынул какую-то связку бумаг и сказал мне:

- Ты теперь получил звание; вот тебе документы на владение имением после твоей матери: делай, что хочешь.

Я не обратил на это внимание и бросил в чемодан эту связку бумаг, которую никогда в жизни не развязывал и до сих пор не знаю, что там было написано. Но отец меня при этом просил, что если когда-либо я буду в деревне, то, чтобы я непременно побывал бы на той яблоне, на которую он, бывши мальчиком, туда лазил; она стояла на берегу ручья, особенно.

Я уехал. Приехавши в губернский город, там я нашел какого-то нашего дальнего родственника; дурак набитый и чиновник, предлагает мне, как помещику, съездить в деревню. Я сначала отказался, и какие резоны он мне ни представлял, ничего не помогало - мой ответ ему был один, что всякая деревня помещичья для меня отвратительна. Но вспомнивши, что мне надобно побывать на яблоне, исполнить волю и завещание отца, я согласился, тем более, что это было по дороге в бригаду, которая стояла в Полтавской губернии. Только что приехали, я, не входя в дом, побежал к яблоне, сбросил с себя сюртук, полез на яблоню, чуть себе шею не своротил, посмотрел кругом, опять долой и прихожу к дому; а чиновник уже собрал там народ - посмотреть на нового барина. Увидевши толпу хохлов, не знаю кому, я приказал лошадей запрягать дальше ехать: чиновник вытаращил глаза.

- Куда так скоро?

- А мне что тут делать? - сказал я ему.

- Вот ваши крестьяне.

Я, чтобы кончить развязку, подошел к толпе и сказал им речь, конечно, она не Цицерона и Демосфена, но по-своему, потому, что меня вся эта глупость взбесила.

- Я вас не знал и знать не хочу, вы меня не знали и не знайте; убирайтесь к черту.

Сел в тележку и уехал в ту же минуту, даже не поклонившись родственнику-чиновнику, который за это после жаловался на меня отцу, а тот хохотал до упаду. Долгое время спустя вспомнил об имении, вынул из чемодана бумаги и при письме послал их в Грузию к своему брату, предлагая ему эти бумаги взять и владеть имением, говоря в письме, что я не хочу быть помещиком, что я не хозяин, что я та знаю в этом толку, и что я также отказываюсь от всего этого, как и отец, который не любил ничего подобного. Брат присылает мне обратно бумаги из Грузии и пишет, что он таких мерзостей не чтец, и что ты, брат Иван - извини - глупец.

Вот тебе, Евгений Петрович, наша с крестьянами уставная грамота... Отец мой едва больной доехал до этой деревни и положил там свои кости. Не помню хорошо, но кажется в 1835 году, будучи в отставке, написал свои записки - преоригинальная и любопытная вещь. И знаешь, ли, какая с ними история? Сестра мне их прислала сюда, в Петровский Завод, - у меня их отобрали и отослали в канцелярию III Отделения; у меня они были не более трех дней; едва я успел прочитать.

Покойница сестра моя ездила на ею могилу и писала ко мне, что крестьяне поставили в своей церкви образа Иоанна Богослова и Николая Чудотворца (имя мое и брата моего) и молятся им. Сестра моя об этом писала с восхищением и умилением, а я ей отвечал, что всегда я малороссиян считал глупцами и всегда буду их таковыми почитать, и об них так думать; тем вся эта история и кончилась, и до сей минуты не знаю и никогда не спрашиваю о своей родине.

Все это я тебе сказал в кратких словах в подтверждение тех слов и мысли, что я прежде о наших крестьянских делах написал, т. е., что так делать с ними, как теперь поступают, значит, что я толку не могу дать; не понимаю, из чего хлопочу, когда в этом есть необходимость; почему себя помещики к этому не приуготовили? почему в них нет идеи и чувства и любви к ближнему? почему - почему и многое бы я мог сказать почему, - но это оставляю: пусть делают, что хотят, и им же хуже будет, если что и случится.

Что пишу другой лист, а тебе скучно читать, не жалуйся, - этому ты сам причиною, жалуясь, что я мало пишу к тебе; так терпи, и я буду продолжать и продолжаю. Помещикам сказать стоило бы только - делайте, что хотите, слушайте, кого хотите, берите свое и что вам нужно и необходимо тоже, идите, куда хотите, - ну самое меньшее хоть к черту, только оставьте нас в покое. Неужто это беспорядок и кавардак будет, если бы так сказали, прибавя, управляйтесь сами, как знаете? Неужто не нашлись бы добрые люди, в таком случае, им помочь советом и делом, да и правительству легче было бы достичь цели освобождения, без всяких положений, уставов и ужасающей огромной переписки.

Ты мне скажешь, я не философ, не политик и не администратор, если с людьми так думаю поступить; с ними надобно так поступать, чтобы они ничего не понимали и не знали, что с ними хотят делать; они не умеют себя сделать счастливыми, а мы их такими сделаем; они не умеют управлять, мы знаем все и можем управлять; мы все сделаем, мы все знаем, пусть только землю пашут, а писать уставы мы будем.

Коль скоро все это правда, коль скоро так все надобно и необходимо - тогда поговорим о другом чем-нибудь...

Места мало осталось писать, почта скоро отходить будет, а я все болтаю. Скажу лучше тебе что-нибудь о себе: здоровье мое хорошо бы было, если бы не проклятый мой недуг, о котором ты слыхивал когда-то; спина здорова, и мало хожу и двигаюсь, не так, как ты - поспеваешь во все концы своей Калуги... Если бы не нужно было хлопотать о своем поганом существовании, я бы обложил себя книгами, перьями и тогда на свет глаз не показал бы. Я бы, как зверь, погрузился бы в летаргию и был бы счастлив.

Бестужев Михайла писал ко мне - приехать к нему проститься - он ехать хочет в Россию. Может, после, когда будет тепло, побываю у него. Завалишин здоров. Прошу тебя, напиши мне что-нибудь об Александре Викторовиче Поджио; почему он перестал ко мне писать, что все это значит?

Да, забыл тебе сказать и ответить на твои вопросы. В письме твоем ты спрашиваешь, что мой парик, что мои бакенбарды; бодр ли я и крепок ли на ногах и проч. Ты знаешь ли, я себе дал слово жить сто лет, следовательно, чтобы такую программу исполнить, по-моему рано еще иметь седые волосы - их у меня нет; здоровье такое же большое, как и мои бакенбарды, если бы только не одна болезнь, которая от сидячей жизни бывает. Бываю часто нездоров, но это проходящее, но главная у меня болезнь - скука и тоска - я бы их отдал любому помещику, который не хочет расстаться с крестьянами своими, - тоска, когда вспомню, сколько вас там осталось. Жалею, почему мои бывшие товарищи не бессмертны, хотя бы на сто лет, пока я буду жить.

Твое поручение исполнено - старику Насонову тотчас же деньги были отданы. Конечно, не буду тебе описывать, что было при этом сказано, сколько благодарности тебе и сколько вылилось из уст старика на тебя благословений. Когда я ему показал твой портрет, он очень радовался, делал свои замечания, и когда я ему дал стекло еще на тебя посмотреть хорошенько, он заметил, что у тебя сапоги ваксой вычищены, и что сюртук у тебя не серого сукна.

Поклонись от меня усерднейше, искренно, от всей души и теплых чувств Петру Николаевичу1; желаю ему здоровья и всего лучшего, я помню хорошо, как мы прежде жили вместе в трущобе и там хохотали, смеялись, несмотря ни на какие замки, дежурных и часовых. Попроси его прислать мне свою карточку с портретом, уверь его, что это для меня будет утешение и знак его памяти обо мне.

Но, однако ж, Евгений Петрович, пора же мне с тобой перестать говорить. Я бы желал - и могу это сделать - говорить с тобой три дня, три года, пожалуй, беспрестанно и без конца, но боюсь тебе наскучить. Прошу покорнейше тебя, засвидетельствуй мое глубочайшее почтение и отдай мой усерднейший поклон Наталии Петровне, и пусть меня простит, что адресую к тебе письма на ее имя. Боюсь посылать на твое имя, пожалуй, при твоей движимости, тебя не будет и в Калуге. Я бы и не прочь от того, что желал бы и радовался бы получить и от нее когда-нибудь письмо, но боюсь об этом не только просить, но и думать; беспокоить других не могу, но прошу тебя еще раз пожелать от меня здоровья и всякого благополучия.

Писал бы еще к тебе, и много бы мне надобно еще тебе сказать, - но теперь я устал, и тебе надобно дать покой и избавить тебя от своей болтовни, дикой и беспорядочной. Прощай, жму тебе крепко руку - мало мне, - обнимаю мысленно и душевно тебя, желаю тебе всего спокойного, лучшего и утешительного. Пиши ко мне; я один - мне грустно и скучно. Прощай. Твой навсегда.

Иван Горбачевский

Так спешу на почту, что не успею прочитать, что я к тебе написал не вставая с места; извини за поспешность.

1 Петр Николаевич - Свистунов.