© Nikita A. Kirsanov 📜 «The Decembrists»

User info

Welcome, Guest! Please login or register.

You are here » © Nikita A. Kirsanov 📜 «The Decembrists» » Из эпистолярного наследия декабристов. » Письма декабриста И.И. Горбачевского.

Письма декабриста И.И. Горбачевского.

Page:   1 … 5 6 7 8 9  

Posts 61 to 70 of 81

61

60. И.И. Горбачевский - Е.П. Оболенскому.

1863 г. Июля 4-го дня. Петровский Завод

Письмо твое, мой дорогой Евгений Петрович, от 14 апреля меня обрадовало; я уж не знал, что и думать о твоем молчании, сам же боялся писать, полагая, что тебя нет дома, вероятно, куда-нибудь уехал. Письмо твое, странное дело, мною здесь получено 3 июня; где оно так долго ходило, это только одному почтовому департаменту известно, а не нам смертным; но все же спасибо, мой любезнейший Евгений Петрович, за твою память и теплые чувства ко мне.

Не можешь себе представить, что значат для меня ваши письма из России. Желал бы я, чтобы ты взглянул тогда на меня, что со мною тогда делается, получивши из России письма; ведь это все равно, что кто бы мне отворил бы окошки, сидевши в темной комнате несколько месяцев; я все ожидал и теперь ожидаю обещанной тобою некрологии Михаила Михайловича; что же не посылаешь, да еще лучше было, если бы ты к этому и приложил бы карточку покойника.

Несколько времени я был крепко болен - ревматизм в правой ноге свалил меня в постель; такая жестокая боль была, что я почти кричал, но опиум с каломелем утишили этот приступ боли, и хотя не совсем, но все же теперь с костылем по комнате двигаюсь.

Все твои известия так для меня любопытны, что я их и чувством и умом пожираю, так сказать. Это не то для меня, что в газетах пишут: там я ничему не верю; мы там всегда и победили и правы; все виноваты, кроме нас; народ - шайка, начальники - разбойники. Я это приписываю бедности нашего русского языка: на нем иначе нельзя выражаться, другие слова еще не усвоены им.

Ты спрашиваешь моего мнения насчет несчастной этой Польши, говоришь, что это у вас там вопрос жизненный. Я бы сказал тебе мое мнение, но боюсь быть пристрастным. Ты знаешь, что я малоросс; мой отец покойник рассказывал мне, что он, бывши большим уже мальчиком, помнит, когда наши церкви были на откупу у жидов, говаривал, что он бывал за границею в молодых летах, т. е. за Днепром, и был иногда свидетелем, как иногда католические студенты били православных священников и их всячески оскорбляли. При имени ляха он дрожал и эту дрожь передал нам, своим детям, рассказывая о бедствиях своей любезной Малороссии. Я хотя и теперь дрожу при имени ляха, но у меня в голове уже не то, что у наших было стариков.

Я помню слезы моей матери, когда она нам рассказывала, что хотя церкви и были свободны от откупов, но все же по какому-то влиянию жида они ему платили и льстили, чтоб он с ляхом не ворчал, что они часто в церкву ходят, рассказывала (и при этом всегда плакала), как они прятались, чтобы тихонько от ляха и жида учиться русской или славянской грамоте и читать на славянском языке молитвы. Но, сохрани боже, об этом узнает лях, или ксендз или жид - беда, разорение целому дому. Я бы мог томы написать подобных рассказов моих стариков, но время ли теперь такое, чтобы русским мстить за старое; в том ли теперь вопрос? Жаль мне крепко, что не имею времени все написать, и рассказы наших стариков; передать их дрожь от имени ляха, их ненависть к ним и описать наше поколение и их взгляд на вещи.

Так, мой Евгений Петрович, оставим все эти вопросы: они мутят мои мысли и коробят мое сердце. Скажу тебе, что нечаянно для меня я получил позволение жить в Петербурге и в Москве1. Я бы этому обрадовался, если бы была возможность мне ехать; но ехать на неизвестное, жить с людьми, которых не знаю, хотя и считаются родными, что я буду там делать и проч., бросить свой угол, все это меня удерживает; что будет дальше - не знаю, после тебе скажу. Конечно, если мне удалось бы поехать, я бы хотя на несколько часов свернул бы на Калугу, в этом нет сомнения.

Завалишина из Читы, против его желания, перевели в Казань, и его» туда, как говорят, везут. Он не хотел ехать до смерти своей тещи, которой 85 лет, но теперь должен ехать; ожидаю от него письма. Поверишь ли, у нас здесь все так по-старому, что как при тебе было, так и до сих пор все идет; так ли это у вас? Вы этим не хвалитесь, как мы.

Мое глубочайшее почтение и мой искренний поклон всему твоему родному; обнимаю и жму руку твою.

Твой навсегда Ив. Горбачевский.

Прошу тебя, упоминай, какие письма, т. е. от которого числа мои письма получаешь.

Петру Николаевичу мое глубочайшее почтение и мой сердечный привет и поклон.

Прошу тебя, напиши мне когда-нибудь о своих детях подробнее, ведь по чувству они мне близкие.

На письме помета Оболенского: «Пол. авт. 10. Отв. авг. 14».

1 В марте 1863 г. племянники Горбачевского О.И., В.И. и А.И. Квисты обратились в III Отделение с просьбой разрешить ему жить в Петербурге или в Москве, на что последовал ответ шефа жандармов В.А. Долгорукова: «По всеподданнейшему моему докладу высочайше разрешено дворянину Горбачевскому иметь жительство в С.-Петербурге на поручительстве просителей с учреждением за ним секретного надзора» (ЦГАОР, ф. 109-И, 1 эксп., д. 61, ч. 29, л. 23 об.).

62

61. И.И. Горбачевский - Д.И. Завалишину.

1863 г. Июля 26 дня. Петровский Завод

Любезнейший Дмитрий Иринархович!

Не знаю, что думать, не знаю, к чему приписать ваше молчание, но ко мне от вас писем нет и их не получаю. Скажите, неужто; тому причиною, что я к вам не приехал? Но спросите, кто знает мою жизнь и мои обстоятельства, мог ли я это сделать? Можно не сомневаться в том, чтобы я не пожертвовал для этого возможным всем, если бы это позволяли обстановка моя, обстоятельства - можно сказать несчастные, проклятые, и когда же - под старость и при всех нравственных и физических страданиях.

Будьте же снисходительны ко мне и напишите ко мне, что с вами делают, что ваше семейство, какие ваши намерения и что вы хотите с ними и с собой делать?

Это такие вопросы, которые нас всех касаются и всех интересуют; что же вы молчите и не поделитесь с нами вашими горестями; за что вы лишаете сочувствовать вам и себя отделяете от нас, и за что?

Это письмо к вам доставит Алексей Васильевич г-н Белозеров, здесь в заводе торгующий, он скоро же возвратится. Прошу вас убедительно, пишите с ним ко мне; скажите мне что-нибудь и будьте уверены в искренности моих желаний, а также и привязанности вашего

Ивана Горбачевского

С этим же Белозеровым посылаю обратно книги г-ну к. Кропоткину1, которые я взял у него для прочтения. Если вы его увидите, поблагодарите его за меня усерднейше; я виноват пред ним, что задержал их немного, но боялся посылать чрез неверную оказию.

Я хоть и хожу по комнате, но так не здоров, что боюсь к кровати подойти, а то лягу и долго, думаю, не встану. Что делать с моим недугом - уже не придумаю ничего, все было сделано, а легче нет.

Если будете писать, скажите, как зовут г-на Кропоткина по имени и отчеству - совестно, а не у кого спросить.

1 Речь идет о кн. Петре Алексеевиче Кропоткине (1842-1921), географе, исследователе Восточной Сибири, теоретике анархизма, с которым Горбачевский познакомился в Чите 9 февраля 1863 г. В своем «Дневнике» под этой датой Кропоткин сделал следующую запись: «Сегодня утром познакомился с Горбачевским, один из декабристов, оставшихся в Забайкалье. Он живет в Петровском Заводе и теперь выехал прокатиться, по совету докторов. Он остановился у Завалишина (между прочим, они на «вы», Завалишин, говорят, не был любим своими товарищами, он чуть ли не фискалил что-то).

Горбачевский среднего роста, оброс бородой, лицом, вернее бородой, немного напоминает Адлерберга 2-го, только лоб очень высокий и крупный. Только что я вошел и был ему представлен, как он особенно дружески принялся говорить со мною. Я привозил ему посылку (карточки декабристов) от его племянника Квист. Квист писал ему обо мне, что вот-де человек едет в такую глушь, вот-де решимость. Горбачевский говорит мало, больше слушает, зато трещал Завалишин (...) Впрочем я должен был скоро уехать, да и Горбачевский собирался ехать в Завод» (Дневник П.А. Кропоткина. М.-Пг., 1923, стр. 75).

63

62. И.И. Горбачевский - Е.П. Оболенскому.

1863 г., сентября 19-го дня. Петровский Завод

Мир и мне прощение, мой дорогой Евгений Петрович! Я получил данным давно твое письмо и до сих пор не отвечал. История моего молчания всегда почти одна и та же. Грусть, тоска и нездоровье, эти вещи иногда меня так одолевают, что рука не подымается взять перо; теперь же особенные были причины молчания, но всегда помнил и совесть меня мучила за то, что не писал к тебе.

Я получил твое письмо 15 июля: оно было от 5 июня, и, несмотря на то, что оно мне было прислано из Читы, все-таки скоро пришло ко мне. Впрочем, дело не в том. Пишу к тебе, и в душе и в сердце отзывается беспрестанно чувство моей тебе благодарности; так мне утешительно читать твои письма, так мне тогда легко и радостно думать, что меня помнишь и говоришь со мною; да сохранит тебя все доброе и разумное от сомнений в правде, что пишу и говорю.

Еще не писал и потому, что дважды был болен. Я купался, и ветер был очень сильный и холодный; получил от того и горячку и сильный ревматизм в правой ноге. С этим я возился почти месяц; потом повторилось от нетерпения и неосторожности; после ездил в Селенгинск и на Хилок по разным делам, можно сказать, пустым. Видел Бестужева, пробыл у него сутки, воротился домой.

Михаила Александрович живет спокойно - сидит дома и тоже окружен детьми, которых у него теперь четверо; собирался в Россию, но теперь покуда остался, чтобы подросли дети. Приехавши от Бестужева, я получил письмо из Верхне-Удинска, что там проездом Дмитрий Иринархович Завалишин. Я тотчас же взял подорожную и туда уехал. Застал его еще в городе и узнал от него, что ему вышел от высшего начальства приказ уехать из Читы в Казань на жительство1, его это очень огорчило; бросил в Чите безо всего свое семейство, покуда не напишет и не пришлет денег, чтобы его перевезти туда же, где он сам будет жить. Все это печально, и нас осталось теперь только двое за Байкалом, я думаю, и в целой Сибири: я да Михаила Бестужев.

Журнальные статью и переписка с начальством, все это, как кажется, заставило начальство удалить «с сих прекрасных мест» Дмитрия Иринарховича. Он решительно убит, так его эта нечаянность поразила; ему жаль семейства, с которым жил с 39 года; насчет всего другого он спокоен. Бывши в Чите, ты я думаю, слышал от наших дам о Фелицате Осиповне; это - теща Дмитрия Иринарховича; ей теперь 85 лет, и ей надобно ехать в Казань. Завалишин просил меня, когда пришлет денег, провезти ее чрез Байкал до Иркутска; я обещал, но как это сделать? Каким образом такую дряхлость довезти до Иркутска, не только до Казани, этого я не знаю; все осталось до будущего. При ней еще две дочери и те больные. Дмитрий Иринархович с ними простился, как с мертвыми; они в это время, как ему ехать, были в обмороке.

С большим удовольствием читал я в твоем письме о ваших посредниках, о ваших крестьянах - все это прекрасно, все это хорошо; видно движение во всем; даже нам, здесь жившим, странно читать, видя здешний застой. Мы не знаем никакого передвижения, у нас, как кажется, все по-старому.

Правду сказать, и у нас есть маленькое движение - ведь надобно же другому обойти в день 23 кабака, это не шутка, - все же надобно двигаться. Но мало этого бедствия: у нас с начала весны не было ни капли дождя, а теперь в сентябре месяце пошли такие проливные дожди, потом снег до колена, и все это вдруг обратилось в воду, так что все реки вышли из берегов; хлеб, сено - все унесло.

Можешь судить о полноводна одной Селенги, что дом Курбатова, который ты знаешь, решительно теперь стоит в воде, и по этой улице ездят на лодках; у нас уже теперь хлеб на базаре за пуд платят 1 рубль серебра. Что же будет дальше и каково бедным жить при такой дороговизне? Каким образом хозяйничать при таком состоянии цен и на все жизненные припасы?

Я бы с большой охотой занялся бы литературными произведениями, о которых ты пишешь. Эта охота и тяжесть на душе у меня лежат. Но как приступить к этому при моих заботах и хлопотах этого проклятого хозяйства, которое бы, если бы я был обеспечен на год, на два, чтобы ни о чем не думать и иметь одно занятие, я бы его бросил за грош, лучше сказать - не знаю, как сказать, - я бы все бросил в грязь и остался бы один спокоен и делал бы то, что необходимо нужно для многих и даже для пользы своей, гораздо выгодней этого хозяйства и разных глупых подрядов разорительных.

Не говори мне, мой Евгений Петрович, что нужно все вместе делать, нет и нет, по крайней мере, для меня; я не люблю средины и никогда не мог эту, как говорят, благоразумную вещь исполнить и исполнять; мой глупый характер - не могу ни любить хладнокровно, ни ненавидеть благоразумной серединой; не могу делать как-нибудь и что-нибудь, даже ходить не могу тихо, не могу иметь работу и чтобы быть при этом хладнокровну.

Я спокоен тогда, как ты сам, я думаю, у меня заметил, когда мы жили вместе, - я спокоен в каземате и на своей постели с книгой в руках, и то, если она по мне. Занятие занятию не должно мешать, так я думаю, а тем более хозяйство, которого я никогда не любил и не люблю. Я хорош эконом для чужих денег, но о своих я не думаю. Тем более мне надобно переменить же род занятий; это моя необходимость; я стар стал, часто нездоров, я бы рад занятию, которое бы только говорило моему уму и сердцу - вот в чем моя дума беспрестанная, которую я не могу исполнить, потому что беден.

Но я беден только относительно других и моих намерений. Для спокойствия тоже душевного и физического желал бы иметь некоторое обеспечение для жизни; сил и способов по месту жительства на это у меня не достает; однако же я богат тоже относительно тех, которые мне работают, со мною живут, и которые, вертясь около меня, питаются, а их много для меня. Сказать им всем: подите прочь - на это не достает у меня сил, отпустить человека без ничего; если ты бедному и нищему в состоянии сказать: поди прочь, напиши мне - я попробую тебе подражать.

Я с тобою говорю откровенно, зная, что ты об этом никому не скажешь; пишу единственно все тебе так подробно для того, чтобы ты знал мое положение, мое состояние духа, и отчего я иногда бываю раздражителен и пишу иногда вздор и глупости. Ты опросишь, почему я не еду в Россию: с чем? как? куда? зачем? к кому? - разбери все эти слова по одиночке, тогда и оправдаешь меня.

Одно мое утешение - читать; одно мое спокойствие - сидеть дома; и я нигде ни у кого не бываю, редко выхожу; одно мое развлечение - если кто-нибудь ко мне придет из старых знакомых. Вот моя жизнь. Прибавь к этому дряхлого и слепого Насонова и тому подобных, которые меня; часто посещают и за советом, и за лекарством, и за чем-нибудь другим. Вот заботы, приятные для души, но иногда от них и сердце болит.

Весь этот вздор не тебя, а меня касается. Ты спрашиваешь моего мнения о Польше и тех беспорядках, которые там теперь, - об этом лучше поговорить было бы, но я этого вопроса боюсь; боюсь сделать ошибку по чувству любви к ближнему; боюсь сделать тоже ошибку по рассудку, ибо не знаю причин pro и contra. Судить об этом справедливо по одним газетам, не знавши общественного мнения и настоящего дела, трудно, и для того оставляю все до будущего; только прошу тебя, продолжай так же об этом писать, как ты писал, для меня это самое лучшее.

Допотопные костяки, каковы Насонов, Первоухин и Поликарп Павлович, свидетельствуют тебе свое глубочайшее почтение и убедительно меня просили тебе кланяться. Последний часто у меня бывает, и всегда у нас разговор о тебе, глядя на твой портрет; мы заодно тоже всех тут же и вспомним. На днях получил письмо от сына Евгения; он где-то служит на корабле в Желтом море - так пишет - по духовному ведомству.

Поджио ко мне перестал писать; я слышал от кого-то, что будто бы он уехал за границу, правда ли это? Мой усерднейший поклон, мой душевный привет Петру Николаевичу и всем, с кем ты из наших в переписке. Письмо твое от 15 июня, а я уже почти готов жаловаться, что от тебя так долго нет писем; но я еще благодарю тебя за неоставление меня своею памятью, чувствами своими; близкими мне, и все это для меня дорого и поддерживает меня переносить бодро все, что ни есть со мною.

Прощай, мой Евгений Петрович, будь здоров, пиши ко мне почаще, не смотри на меня, что редко пишу; брани меня за это, но пиши; я обещаю тебе писать тоже почаще; обнимаю тебя мысленно и - навсегда твой

Ив. Горбачевский

Само собою разумеется, домашним твоим мой усерднейший поклон, и засвидетельствуй мое глубокое почтение; детям твоим, как родного, мой поцелуй.

1 Протестуя против пребывания в Казани высланного из Сибири Завалишина, казанский губернатор писал в 1863 г. министру внутренних дел, что его «проживание в Казани - городе университетском (...), несмотря на надзор за ним полиции, может иметь крайне вредные последствия, особенно в настоящее время при беспрестанно возникающих беспорядках в Университете» (Ю.Г. Оксман. Высылка декабриста Д.И. Завалишина из Читы. - «Былое», 1925, № 5, стр. 149).

64

63. И.И. Горбачевский - Е.П. Оболенскому.

1863 г. Декабря 5-го дня. Петровский Завод Забайк. обл.

Мой дорогой Евгений Петрович!

Прости мне великодушно, что не писал так долго к тебе; письмо твое лежит до сих пор на моем столе и беспрестанно меня укоряет, что я до сих пор не отвечал.

Твое письмо ко мне от 14 августа, и вообрази себе его путь, я его получил 8 октября. Где оно было, не знаю, а мне кажется, оно долго путешествовало. Благодарю сердечно за твою память обо мне, благодарю за все известия, о чем пишешь, все это для меня любопытно и утешительно; все ново и интересно для нас, живущих в дикой стране. Я получил от Поджио письмо; он ко мне писал пред своим отъездом за границу. Больше в это время не получал ни от кого писем.

С получением твоего письма я успел побывать на два дня в Селенгилинске у Михаила Бестужева и успел быть больным, так что около трех недель пролежал в постели, теперь выхожу, и все прошло. На днях я услышал от верных людей, что у Михаила Бестужева недавно сын его Николай умер, жаль очень. Мальчик был красавец, здоровый и бойкий, но горло заболело, думали, что ничего, - вдруг сделалось хуже, - и не более 5 часов мучился - отправился на тот свет. Я от Михаила еще не получал писем и не знаю подробностей.

Я с жадностью читал твои известия о ваших порядках, что делается в России и в Польше; от газет много не узнаешь, я им что-то не верю: там все одно и то же, а конца нет. Пиши ко мне, прошу тебя убедительно, подробнее обо всем; не считайся письмами - посуди сам, о чем я могу отсюда писать для тебя интересного и любопытного: у нас все одно я то же, по крайней мере, для меня.

С интересом и любопытством прочитал я твое слово о покойном Михаиле Михайловиче. Тысячу раз благодарил в мыслях я тебя, но жалел, что очень кратко написано.

Михаила Степанович Добрынин зашел ко мне, и я его попрекнул, что он никогда к тебе ни слова не писал. Он сейчас же потребовал пера и бумаги и написал к тебе послание. Не знаю, что он к тебе написал, а только остался доволен. Все твои знакомые старики живы и здоровы, а Поликарп Павлович особенно тебе кланяется; у него все благополучно.

Это письмо я почитаю за письмо - спешу писать; сегодня у меня большая почта, и если бы не Добрынин, то и это письмо вряд ли было написано. Буду к тебе писать скоро и побольше, а между тем не получу ли твоего письма.

Обнимаю тебя мысленно и жму руку твою.

Твой навсегда Ив. Горбачевский

65

64. И.И. Горбачевский - Д.И. Завалишину.

1864 г. Февраля 13 дня. Петровский Завод

Я к вам писал из Читы, любезнейший Дмитрий Иринархович, и обвисал писать к вам, приехавши домой. Вот теперь только могу исполнить свое обещание. Между прочим я ожидал тоже от вас писем, но покуда еще они не пришли сюда.

Я недавно приехал домой, после Читы я еще ездил в Удинск, от того и промедлил к вам писать. Что мне вам сказать о ваших родных читинских - их жизнь так аккуратна, так однообразна, что нет возможности что-нибудь заметить другое, что было и в вашу бытность в Чите. Был у меня разговор о продаже дома их, если бы случилось, что это надобно будет сделать. Мне кажется, они слишком дорого его ценят, нежели он стоит. Я им это говорил и они удивились. Впрочем, может быть, и я ошибаюсь, но все же, по крайней мере, не увлекаюсь ценностью.

Фелицата Осиповна показалась мне здоровее, нежели прежде была, - много со мной говорила, - и мне показалось, что даже ее голос тверже и громче и, конечно, разговор наш был о Дмитрии Иринарховиче, Москве и прочее и прочее. Они получают все ваши письма исправно и я любовался вашими портретами.

Я все ожидаю от вас писем, в которых было бы описано с кем вы встретились из наших бывших товарищей, где они, что делают, кто жив, кто отправился к своим, все бы было для меня это очень любопытно.

У нас все по-старому, все одно и то же. Перемены только начальств. К вам в Читу назначен губернатором какой-то генерал Дитмар. Кто, что он - не знаю.

Живу по-прежнему, с прибавкой болезни и старости, трудно теперь работать, тяжко переносить все дрязги жизни нашей, но что делать? Писал бы больше, но горько и тяжко, следовательно, прощайте и будьте здоровы. Пишите. Вы знаете, что значат письма здесь, что значит их здесь получать. Не считайтесь письмами, прошу вас об этом. Жму вашу руку и желаю вам всего лучшего.

Ваш навсегда Иван Горбачевский

66

65. И.И. Горбачевский - Е.П. Оболенскому.

Петровский Завод. 1864 г. Февраля 20-го дня

Мне совестно и стыдно, что так долго не отвечал на твое письмо от 18 ноября, любезнейший мой, дорогой Евгений Петрович! Но я медлил все, думая, авось либо что-нибудь побольше будет, о чем написать; но такая наша здешняя доля - хоть живи сто лет, у нас все одно и то же.

Сердечно и душевно благодарю тебя, Евгений Петрович, за твои теплые, сердечные письма; сколько они мне приносят утешения и сколько я их раз читаю - это только мне одному известно. Много я скорбел о твоей потере (...)*. Твердость и упование на провидение мне дает надежду, что ты переносишь этот удар с терпением1. То же самое случилось и с Михаилом Бестужевым; пишет ко мне, что потерял 6 или 7 лет сына Николая. Я знал этого ребенка - необычайной был красоты и развития, но болезнь его положила навсегда в продолжение 5 часов только. Бестужев говорит, что это круп, и ребенок прежде, за несколько дней жаловался на боль в горле; на это не обратили должного внимания. «Все это ничего, пройдет», - говорили, и кончилось смертью.

Михаил Александрович от этой потери в отчаянии, он до сих пор не может опомниться от горя; пишет ко мне, просит меня сделать на могилу своего Коли крест и плачет. Но удивительная вещь - наш доктор, который не был никогда в академии, который дальше Петровского Завода нигде не был, говорит, что излечить этого ребенка стоило бы всего употребить лекарства на 10 коп. серебр. Он говорит, что у меня в Заводе никогда дети от крупа не умирают; почему? - а потому, что я эту болезнь предупреждаю и предварительно ее уничтожаю. Он говорит тоже: «Спросите в Заводе у всех, кто имеет детей, и вы увидите, что ни один ребенок у меня от этой болезни не умер». Он знаком с Михаилом Бестужевым и знал лично этого здорового ребенка и прямо обвиняет Михаилу за его «ничего, пройдет», - обвиняет еще более селенгинских эскулапов.

Как я благодарен тебе за твое описание жизни Гаврилы Степановича Батенкова. Что за жизнь! Что за мучения этот человек вытерпел - ужасно! Отец Поликарп Павлович читал твое письмо, и желание твое будет исполнено и уже исполняется.

Твои известия о Польше прискорбны, но я с иной точки смотрю на это дело - лучше подождем развязки, тогда увидеть, может быть, можно будет, кто прав, кто виноват; да я теперь и не знаю, что говорить, потому что, живши в таком отдалении, трудно знать все, что справедливо, что ложно. Принципы - в сторону; об них после когда-нибудь.

Неинтересно для тебя будет, если буду говорить о своей жизни; все та же обстановка ее и печальна, и грустна. Часто болею от своего недуга; часто желаю иметь спокойствие и душевное, и физическое, но хлопоты у меня отнимают и много времени и даже здоровья.

Я думаю, ты знаешь, что Дмитрий Завалишин уже в Москве, и я оттуда от него уже одно письмо получил. Нас здесь, я думаю, и в Сибири, только двое осталось - я и Михаила Бестужев. Но я, как слышу, и он хочет на будущий год ехать непременно в Россию; тогда я здесь один останусь, как свидетельство минувшего, печального и разрушительного.

О, если бы я тебе мог все передать, что я знаю, что я видел и вижу, интересно было бы тебе все это прочитать. Но что я могу сделать при такой душевной тревоге, какая у меня бывает, и при таких горьких обстоятельствах. Лучше все это оставить до случая, до лучшего порядка жизни моей. Но, если всему предопределено гибнуть, - что же делать - пусть гибнет!

Усерднейше тебе кланяется отец Поликарп. Шибко он стар стал и думает даже об отставке, но служит усердно, и им все довольны. Насонов был у меня сегодня; бедный, согнулся и почти слеп стал. Первоухин тебе усердно кланяется; тоже ходит с костылем.

Не знаю, какими словами выразить мой усерднейший поклон и мое глубочайшее почтение Наталии Петровне и всему твоему семейству; не знаю, как благодарить их за память обо мне. Прошу тебя убедительно, кланяйся всем твоим, и большим, и малым, и память их для меня драгоценна. Мысленно сердечно обнимаю тебя, Евгений Петрович; будь здоров и пиши ко мне; будь уверен, что твои письма для меня, дикого и одинокого, - одно утешение.

Твой навсегда Ив. Горбачевский

Твое письмо от 18 ноября я получил 15 января 1864 г. Не ожидая твоих писем, буду к тебе писать.

1 В 1863 г. у Оболенского умер малолетний сын Михаил.

67

66. И.И. Горбачевский - Д.И. Завалишину.

1864 г. Апреля 9 дня. Петровский Завод. Забайк. обл.

Не много времени прошло с тех пор, как я получил ваше письмо от 4 марта, любезнейший Дмитрий Иринархович! Однако совестно стало, чтобы поскорее не отвечать вам. Благодарю от души, что вы меня не забываете, благодарю искренно за ваши письма; знаете сами по опыту, что значит для нас здесь получать письма.

Но что же сказать вам о нашей жизни? Повторять старое - скучно; настоящее гадко; будущего для нас нет, будущее для нас не утешительно; занятия пустые, бесплодные, хлопотливые, отвратительные по своему существу и свойству, можно прибавить; следовательно, предоставляю вашему опыту, сообразите, что мы делаем, как живем и проч., и проч.

По последнему известию у вас в доме в Чите все благополучно; это мне говорил служитель, который недавно оттуда приехал. От Оскара Александровича получил одно письмо только, и он до сих пор в Нерчинском Заводе. Что же касается до разных слухов, до вас дошедших - все не правда; по крайней мере, мы здесь ничего подобного не слыхали и не знаем. Сокальский уже не в Петровском. На его место другой поступил, а он назначен чиновником особых поручений в Иркутск; здесь ничего не знают о нем, но он продолжает служить хорошо, как и прежде, все его хвалят, даже сожалеют об нем, что он уехал.

Что сказать вам о себе; жизнь так однообразна, что даже скучно об этом говорить и писать. Времени было бы у меня много для занятий другого рода, если бы не отягощали дрязги и хлопоты о себе и других, об которых не стоит писать.

Пишите ко мне чаще, описывайте вашу жизнь в Москве, не забывайте. Я уверен, что вы не забудете, что мы живем в Сибири. Писем ни от кого не получил из России, кроме вашего. Газету «День» здесь никто не получает - жаль; Пишите, в каких газетах и журналах читать ваши статьи? Прискорбно мне, что не могу заняться тем, чем бы хотелось; нет любопытствующих, так, кажется, и не стоит хлопотать, имевши на плечах и без того много забот, хотя не стоющих гроша ни для себя, ни для других в будущем.

Желаю вам здоровья и всего лучшего. Будьте уверены в истинном этом

желании

вашего навсегда Ив. Горбачевского

68

67. И.И. Горбачевский - Е.П. Оболенскому.

1864 г. Мая 14 дня. Петровский Завод

Пропустил весь апрель месяц, любезнейший, мой дорогой Евгений Петрович, и не отвечал на твое письмо от 16 февраля; пропустил некоторое время с намерением, думая что-нибудь более придется написать; потом был нездоров так же, как и теперь, и вот уже стало совестно не писать.

Душевно и от всего чистого сердца благодарю тебя за твои письма; я их всегда перечитываю; они для меня утешительны; такое в них сердечное, теплое чувство, что не расстаюсь с ними, и они всегда на моем столе. Желал бы тебе так же писать, если бы я не был придавлен своею жизнию. Скучное одиночество и разные разности, о которых даже тяжело говорить, к тому же нездоровье и особенно сильный ревматизм - дня и ночи нет спокойной - все это заставляет пред тобой оправдываться, но не жаловаться. Делать нечего: своей доли не переменишь, следовательно, лучше об этом не говорить.

Все ваши тамошние перемены, конечно, меня лично радуют, но для нас, сибиряков, ничего они не значат - нам здесь от них не лучше и не хуже; у нас все по-старому: те же порядки, тот же произвол, та же дичь в промышленности и во всей жизни. Может быть, говорят здесь, нужны для России улучшения, но для Сибири их не нужно - все хорошо; и если бы кто из вас приехал сюда (что, боже сохрани!), то нашел бы все так, как было в 1826 году. Это я говорю правду, для тебя особенно это должно быть и видимо и ясно.

Говорят, что от столицы до Иркутска уже давно проведен телеграф1, но все же нам не легче; вчера здесь получено письмо из Иркутска, в котором пишут, что в эту столицу Восточной Сибири не получено пятнадцать почт, по случаю скверной дороги; это пишу к тебе для того, что я уже другой месяц ни единого слова не получаю из России; телеграф, разумеется, сделан для богатых, 50 коп. серебром за каждое слово до Петербурга положена цена.

Бестужев Михаил пишет ко мне, что сам нездоров, и дети его тоже больны; все собирается ехать в Москву, но когда это будет, не знаю; вероятно, ты когда-нибудь увидишься с Дмитрием Иринарховичем; он давно уже в Москве...

Поликарп Павлович свидетельствует тебе глубочайшее почтение. Он здоров и становится дряхлым; благодарит тебя за все и все и молит бога за твое здоровье и целого твоего семейства, которому прошу тебя покорнейше и мое отдать глубочайшее почтение, мой усерднейший поклон и большим и малым.

Не знаю, просить ли тебя, чтобы ты писал ко мне чаще; совестно мне об этом беспокоить и лучше полагаюсь на твою память и доброе твое сердце; вспомни, где я живу и что должны быть для меня письма тех, с которыми я связан навсегда и душевно и мысленно; у меня нет родных других, кроме вас всех; жму твою руку, обнимаю тебя мысленно, благодарю за письма и остаюсь твой навсегда.

Ив. Горбачевский

Каково здоровье Павла Сергеевича? Мой ему душевный привет, также и Ивану Васильевичу; почему бы ему когда-нибудь не написать?

1 Начало телеграфной связи в Сибири относится к 1861 г.; телеграфная линия из Петербурга до Иркутска была завершена в 1863 г. (см. «Почтово-телеграфный журнал», 1892, стр. 12; 1897, стр. 622).

69

68. И.И. Горбачевский - Е.П. Оболенскому.

1864 г. Августа 1-го дня. Петровский Завод

Письмо твое от 24 мая я получил 7 июля, любезнейший мой Евгений Петрович! Я уже не знаю и не приберу слов, каким образом, какими словами благодарить тебя за твою память и чувства ко мне. Письма твои - мне наслаждение в моей скучной жизни, известия - интересны. Чего же, как кажется, мне больше желать? Нет, все же хотелось бы, все же есть желание когда-нибудь увидеть тебя, обнять и поговорить, хотя бы несколько времени; тогда бы, мне кажется, я вздохнул легче.

При всей своей решимости сидеть на одном месте, зная, что нет возможности двинуться с места, но теперь гораздо чаще, чем прежде думаю, неужто я никогда не увижу Россию, Малороссию, свою родину. Отчего это происходит, не знаю, но мне досадно и сержусь на себя - мне, кажется, это уже малодушно. А между тем, пишу об этом, а все же думаю, как бы я был счастлив увидеть кого-либо из своих. Это желание есть как-будто потребность души; мне даже кажется, мы между собою иначе говорили, как прочие люди, иначе чувствовали, иначе думали.

Все это, как видишь, - бредни старика, хотя и утешительные для меня; скажу другое - здоровье мое худо: день, два - хорошо, - три дня нездоров, а иногда и более. Недуг мой, о котором ты знаешь, не дает мне спокойствия; я ослабел от частых повторений, и не знаю уже, за какое лекарство приняться. Ты мне никогда не пишешь о своем здоровье, но видя твою деятельность с твоими милыми гимназистами, я уверен в твоей нравственной бодрости и в физическом здоровье.

Ни Завалишин из Москвы, и никто из вас не пишете ко мне о Наталии Дмитриевне; меня это удивляет, что вы все молчите о ней; я писал дважды к ней в этом году, и не только ответа нет, но даже никто о ней не говорите. Мне это больно: я люблю эту добрую женщину, я ее уважаю и много ей благодарен за ее бывшее внимание ко мне. Я не верю, чтобы она за что-либо могла на меня сердиться, потому что я за собою ничего (же) знаю и за других не отвечаю, если кто против моей воли что сделал; и никого ни об чем не просил и делать этого никогда не стану. Что она ко мне не пишет, я одно полагаю, что она за границею, - другой причины ее молчанию не полагаю.

Один знакомый прислал мне из Кяхты, что будто бы Александр Викторович возвратился из-за границы1 вместе со вдовою Кочубей2; но где он, жив ли он теперь, где живет, ничего не знаю, и он не пишет ко мне. Не знаешь ли об этих двух особах, близких мне, что-либо? Прошу тебя убедительно - напиши.

Прошу тебя также, поклонись от меня усерднейше всем тем из наших, с кем ты в переписке. Бестужев здоров и иногда пишет ко мне.

Любопытно мне читать в твоих письмах, что у вас там делается; для меня все кажется, что ты живешь как будто в чужом государстве. У нас же - все по-старому; одно только, что люди получают больше за работу денег, за то и кабаков считают около 25 штук. Приходят сильные партии рабочих со всего мира; это - настоящее, как говорят, вавилонское столпотворение и смешение языков; но я их не вижу и не слышу; все покрыто мраком, то есть запорами. Наше бывшее здание гнило, гнило, да и пригодилось!3

Буду к тебе писать в будущем: теперь - нездоров и устал. Кланяйся от меня усерднейше твоим гимназистам, кланяйся твоим близким, и мое им глубочайшее почтение. Прощай, мой Евгений Петрович; пиши ко мне, прошу тебя об этом. Будь здоров, обнимаю тебя тысячу раз.

Твой навсегда Ив. Горбачевский

Отец Поликарп кланяется тебе усердно, он нездоров теперь - и уже почти скоро две недели, как заболел. Дети его здоровы; просил к тебе об них написать. Александр - в Благовещенске, Евгений - в Владивостоке, двое - Павел и Илья - приехали на каникулы сюда.

На письме помета Оболенского: «Отв. окт. 1-го».

1 В 1863 г. А.В. Поджио было разрешено выехать для лечения за границу, где он и жил, преимущественно в Женеве, до начала 1870-х годов.

2 Елена Сергеевна Кочубей, дочь С.Г. Волконского.

3 Горбачевский имеет в виду отбывавших каторгу в Петровском Заводе поляков-повстанцев 1863 г. и пришедших к ним на помощь в дни восстания добровольцев: французов, швейцарцев, итальянцев-гарибальдийцев из отряда Франческо Нулло и др. Утверждение Горбачевского о том, что он их не видит и не слышит, подсказано, видимо, его обычной осторожностью в письмах. Связь с этими людьми поддерживали В.А. Обручев, доктор И.Е. Елин и другие друзья Горбачевского.

Небезынтересно отметить, что с 1864 г. в Петровском Заводе и в некоторых других пунктах Восточной Сибири возникли слухи о предполагаемом восстании сосланных поляков. Сигнал к восстанию (по мнению гарибальдийцев) мог дать такой человек, который обладал бы качествами и убеждениями Горбачевского - этого потомка запорожских казаков (см. Б.Г. Кубалов. Страница из жизни гарибальдийцев в Петровском заводе. - «Свет над Байкалом», 1960, № 4).

70

69. И.И. Горбачевский - Е.П. Оболенскому.

1864 г. Декабря 22 дня. Петровский Завод

Я был обрадован твоим письмом от 30 сентября, любезнейший мой Евгений Петрович, которое я получил 8 декабря; не знаю, почему оно так долго было в дороге, но все же я был рад и душевно благодарю за твои чувства и память обо мне. Не думаю, чтобы ты мог забыть то потрясающее состояние человека при получении для себя дорогого письма, живши в таком отдалении от людей близких его сердцу; желал бы все передать тебе, что происходит со мною в это время, но это невозможно; сам уж суди, как хочешь.

Твои письма я беспрестанно перечитываю, радуюсь за них; все в них для меня любопытно и ново, всегда сожалею, что не могу тебе так же отвечать, потому что живу не в той среде, в какой ты находишься; писать же о настоящем, что здесь делают - и скучно и грустно, и почти тебе известно все. Некоторые перемены и то только, в сущности, на словах, а на деле чуть ли не выходит хуже. Скопление народу - чрезвычайное, чужое, не утвердившееся на почве; заработков мало, на прииски отказались нанимать; распространение страшное кабаков. По милости Амура у нас хлеб на базаре пуд 1 руб. сер., к весне, говорят, два будет; под каждым окошком нищий, и все дети, и взрослые. Вот тебе картина нашего быта самая слабая.

Ты пишешь, что ваше дворянство без денег; очень верю. Здесь нет его, но зато чиновники, нельзя сказать, чтобы были здесь бедны; нет, они оттого здесь без денег, что безнравственны: будущего у них нет - все надеются на жалованье и злоупотребления, которые дошли до чудовищных размеров. Все дико и отвратительно, лучше об этом молчать.

Скажу тебе, я был недавно обрадован письмом, мною полученным от Наталии Дмитриевны; тем более меня это порадовало, что я уже потерял надежду получить когда-либо письмо от ней; но я теперь рад, что она поправилась в здоровье.

Жаль мне Павла Сергеевича; жаль Александра Викторовича1. Что делать! вот и мое здоровье - оно мне теперь изменило: с 25 ноября не выхожу из комнаты; мой недуг меня одолел, и не могу с ним справиться; не знаю, что будет дальше.

Прошу у тебя одного: пиши ко мне почаще, пиши так, как всегда пишешь - не считайся со мною письмами. Я не могу часто писать потому, признаюсь тебе, что горе, печаль, нездоровье меня одолевают; держусь, и держусь крепко, но силы слабеют.

Конечно, всем твоим родным мой душевный и искренний привет - а большим и малым, а тебя обнимаю, благодарю еще за твои письма, которые для меня дороже всего. Будь здоров. Желаю тебе всякого утешения.

Твой навсегда Ив. Горбачевский

(Буду еще писать).

На письме помета Оболенского: «Отв. февр. 14-го 1865-го года»2.

1 Речь идет о тяжелой болезни П.С. Бобрищева-Пушкина (ум. 13 февраля 1865 г. в Москве) и А.В. Поджио.

2 Это, видимо, последнее письмо к Оболенскому, который умер 26 февраля 1865 г. в Калуге.

Page:   1 … 5 6 7 8 9  

You are here » © Nikita A. Kirsanov 📜 «The Decembrists» » Из эпистолярного наследия декабристов. » Письма декабриста И.И. Горбачевского.