[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTEwLnVzZXJhcGkuY29tL2M4NTgxMzIvdjg1ODEzMjY1NC82MWU1MC9JZ2o2czhsUm9ZNC5qcGc[/img2]

Николай Александрович Бестужев. Портрет Камиллы Петровны Ивашевой. Петровский завод. Начало 1830-х. Картон тонкий, акварель. 16,6 х 14,4 см. Всероссийский музей А.С. Пушкина.

*  *  *

Я не в шутку занемогла. Силы мои с каждым днём истощались. Я была ко всему и ко всем одинаково безразлична. Я - замкнулась. Лишь ради детей, в те редкие часы, когда я чувствовала физическую возможность подняться, силы мои удваивались. Я учила их языку, подбирала им любопытные сюжеты из истории моей родины. Жизнь знаменитых людей Франции - Вольтера, Руссо, Монтеня была им живейшим примером. Я пыталась развить в них мысль о первенстве в человеке естественного чувства, не разрушенного и не отягощённого пресловутой теорией пользы и расчёта, якобы главенствующих в обществе.

Дети полюбили меня, я видела это, я была им нужна. В часы работы я несколько преображалась. Бывало, после урока, заглянув в зеркальце, я с удивлением находила, что бледность моя уступила место румянцу, а тусклость в глазах сменилась блеском. Это прибавляло сил, и я с новым усердием бралась за работу. Я желала сформировать из своих учеников людей простых, искренних, чистых душой, как сама природа. Комплименты родителей моих питомцев, касавшиеся моей внешности и ума, вызывали во мне внутреннюю улыбку. Им казалось, что я отошла от своей болезни. Их заинтересованность в моей судьбе усиливалась, становилась предметом серьёзных если не занятий, то уж увлечений несомненно.

Так было и в семье Софьи Хвощинской, сестры известного Горчакова, умного и красивого дипломата, которому все прочили в будущем портфель министра иностранных дел или государственного канцлера. Хвощинская жила в Москве. Ей рекомендовала меня генеральша Шишкова. Софи начала подыскивать мне женихов. Казалось, это должно было мне сулить совершенно беззаботное существование. Увы, положение моё сделалось более чем тягостным. Я отказывалась от любых браков, какими бы выгодными они ни казались моим доброжелателям. И главное, не могла толком объяснить, что со мной происходит.

Моя старшая сестра Луиза, дружившая с твоей сестрой Лизой, она догадывалась, что единственной причиной всех моих отказов от брака был ты. Лиза, любившая тебя больше жизни, в письмах своих (каждое было криком ужаса и отчаяния) описывала твою жизнь в читинском остроге. Страх твоей семьи за твою жизнь, чувство безысходности, как необоримый кошмар, передавались и мне. Каждое письмо увеличивало моё немое отчаяние, сердце обливалось слезами. А тут являлся очередной жених. Я отвергала их одного за другим. В глазах моих искренних друзей я, должно быть, выглядела капризной, неблагодарной, а то и привередливой особой.

Я не могла назвать твоего имени, я боялась, что моё признание могло быть понято, как претенциозное желание связать свою судьбу с представителем одного из богатейших и уважаемых русских семейств, чтобы обеспечить жизненное преуспеяние своё и своих родственников. Ты знаешь, мой милый, что эти мои опасения оказались совсем не беспочвенными. Даже среди близких нам людей нашлись такие, что углядели в моём замужестве этот удушливый и омерзительный смысл.

Я жила в ощущении бесповоротности несчастья. Тем более что нашёлся серьёзный и настойчивый претендент на моё сердце. Им оказался молодой помещик, служивший в Москве. У него была деревушка, и в ней сто крепостных душ. Все считали, что этот брак мог обеспечить мне безбедное существование. Терзания мои усиливались тем, что помещик казался мне человеком мягким, застенчивым, с благородными, участливыми чертами.

Его глаза всегда выражали приятность и покорность. Сказать ему что-нибудь обидное, не соответствовавшее его чистым и мирным намерениям, значило бы оскорбить его в самых светлых чувствах и ожиданиях. Произнести решительное «нет», которое одно только и жило в моём сердце, было свыше моих сил. Я тщательно оттягивала это, надеясь, что моя неотзывчивость охладит его, он разочаруется во мне, как в существе апатичном, безучастном, и сам отойдёт под каким-нибудь благовидным предлогом.

Увы, его старания стать для меня лицом дружественным и необходимым не знали границ. Он мог часами сидеть, сложив руки на коленях, и молча, благоговейно смотреть на меня или слушать меня в те редкие часы, когда я была в силах сесть за клавикорды и сыграть мой любимый менуэт. В глазах его было столько униженной мольбы, что мне становилось не по себе. Я сохраняла спокойствие и молчала. Выходило же, что я лживо обещаю ему возможное чувство впереди, раз не говорю всей правды. Движимый любовным тщеславием, он надеялся и ждал перемены.

Со мною же после каждого его ухода творилось что-то невообразимое. Несчастье заключалось не в том, что я никак не могла избыть ежедневную гнетущую скуку его присутствия, а в том, что я устала от собственной игры. Я ненавидела самое себя. Иногда это вызывало во мне настоящую злобу: почему, говорила я себе, почему я должна мучиться из-за этого утончённого субъекта, так долго прощающего мне мою холодность и вялость?!

С течением времени, однако, его изящная терпеливость начала исчезать. В глазах его я стала замечать острые искорки досады. И тогда я дала понять ему, что не могу ответить на его чувства. В глазах его сверкнула откровенная злоба. Я вдруг увидела, какими обманчивыми и притворными были его вкрадчивые смирение и покорность. Он вскочил с кресла и начал угрожать мне.

Он обвинял меня в чёрствости и духовном плебействе, кричал, что я интриганка, за ханжеством и лицемерием которой скрываются обыкновенные скотские страсти. Если во мне и тлела искра жизни, то её хватило лишь на то, чтобы дать ему хлёсткую пощёчину. Это охладило его разъярённый пыл. От неожиданности он как-то сразу остолбенел, потом с каким-то диким сумасшедшим хохотом, держась за щёку, выбежал из моей комнаты.

Я была противна самой себе. Болезнь надолго свалила меня в постель. История эта не утаилась от моих хозяев. Они сами сокрушались по поводу своих чрезмерных и столь неудачных стараний устроить мою судьбу и теперь только искали способ помочь мне преодолеть мой затянувшийся недуг. Но помочь мне ничто не могло. Моя старшая сестра Луиза отказалась от выгодного места гувернантки в одной очень богатой семье и переехала к Хвощинским, чтобы ходить за мной. Она видела, как я печальна и слаба. Однажды она сказала мне:

- Теперь меж вами не стоят условности житейских отношений. Базиль Ивашев - узник, человек лишённый всех привилегий. Теперь вы - равны. Твоя душевная тайна и вместе - неопределённость твоего положения должны рассеяться. И уж я об этом позабочусь.

Я умоляла Луизу не предпринимать никаких шагов. Тем более что вообще не знала, выздоровею ли я. «Но если бы Базиль помнил обо мне, - сказала я сестре, - если бы я была ему нужна, ни одного дня не осталась бы я в Москве. Я помчалась бы к нему, и это было бы единственным, что я сочла великой милостью фортуны...». Это моё признание, как и мольба ничего не предпринимать, были для Луизы скорее шпорой, нежели уздой. Твоё и моё имя сделались главным предметом участившейся переписки между Луизой и твоей сестрой Лизой. Потом в неё втянулись моя матушка и твои родители.

Отец твой догадывался, что мои чувства к тебе не угасли. Но, занятый своими страданиями, молчал. Теперь же, когда тайна моя открылась, он возрадовался, возликовал. Но я, что я могла об этом знать? Напротив, я истязала себя сомнением: «А что, если твоим родителям, так же, как и тебе самому, мои чувства после такого большого перерыва (ведь со времени нашей разлуки прошло пять лет), что если мои чувства покажутся неестественными, одной игрой воображения?». Жизнь, полагала я, готовит мне новую западню, из которой я уже не выберусь. На этот раз по своей собственной воле я шла навстречу позору и гибели. Уродливо и тускло тянулось время...

Однажды в комнату ко мне постучались. Это был необычный стук. Я отличила его от всех прочих, робким голосом велела войти. На пороге комнаты появилась моя матушка Сесиль. Она жила отдельно от нас, визиты её были нечасты. Я взглянула ей в глаза... В них стояли слёзы. Она достала из белой вязаной сумочки перегнутый надвое конверт, затем вынула из него лист, исписанный по-французски чётким почерком.

- Это письмо, милая, это - святыня. Знай, его писал человек, чьи чувства и помыслы целиком заполнены благодарностью к тебе.

Это было письмо твоего отца к моей матери. Пётр Никифорович писал и от имени Веры Александровны: «Судьба посылает нашему несчастному сыну вознаграждение за потерю всего ему дорогого, посылает такую прекрасную подругу, с такой чистой привязанностью к нашему дорогому Базилю! Сударыня, это для нас великое благо - вот наши чувства и наше решение...». Здесь я не могла сдержаться. Слёзы потоком хлынули из моих глаз. Как не хотела я этого, но тут же вся обратилась в чувство и память. Картина нашего расставания живо, до мельчайшей подробности встала перед моими глазами, словно это было не пять лет назад, а вчера.

Я вдруг с новой силой ощутила горечь состояния, в котором ты меня оставил. Нет, нет, я ни в чём не винила тебя, я просто чувствовала, как душа моя опять зашевелилась, как, вопреки воспоминаниям в неё закралось предчувствие обновления, как возвращается ко мне надежда. Пётр Никифорович писал, что, узнав о моём решении ехать в Сибирь, ты будешь окрылён восторгом, что мрачные мысли твои о несчастной доле развеются, отступят, ты возвысишься над адом своего состояния и всего себя посвятишь счастью того существа, которое теперь станет предметом твоего единственного обожания и поклонения.

Здесь я перестала читать, будто почувствовала приближение беды. «Почему вы в этом так уверены? - так и хотелось крикнуть мне. - Разве вы не помните, что при встрече с вами в крепости Базиль ни одним словом не обмолвился обо мне? Знал, что я рядом, жду и мечтаю хотя бы об одном слове утешения, хотя бы только упоминания моего имени... Но и этого не было, не было! Как же вы можете так верить?». И в то же время как я была рада за признательность и за расположение ко мне твоих родителей, за их надежду и на твои добрые чувства! Я готова была обнять весь мир, слёзы лились из моих глаз, Сесиль и Луиза успокаивали меня. Теперь, говорили они, всё изменится, судьба окажется ко мне благосклонной.

Мне опять предстояло испытание - ждать. Ждать вестей из Петербурга. На имя Бенкендорфа твоими родителями был сделан запрос. Ждать, пока письма из Петербурга достигнут иркутского губернатора, затем - Читы, коменданта острога Лепарского, и только потом уж попадут к тебе. Затем всё должно будет повториться, только в обратном порядке. Сколько ж времени уйдёт на весь этот путь? Правда, теперь в своём ожидании я была не одинокой.

О нашей встрече с неменьшим нетерпением теперь молила провидение и твоя матушка Вера Александровна. Она так рвалась к тебе и всё не получала на это разрешение властей. Я преклонялась перед нею, перед её муками и страданиями. Друг мой, я говорю это в минуты, когда слова имеют особый вес. Я знаю, смерть нависла надо мною... Она придёт, тихая и лёгкая, и поглотит меня неизбежно, неотвратимо. Я в мыслях своих хочу подольше побыть с твоей матерью, этой возвышенной и мудрой душой. Её муки были не меньшими, чем мои. Я следила за каждым её шагом. И вот один из них, свидетельствующий о том, что я знала, перед кем преклонялась...

В Симбирске ждали нового императора. Он совершал поездку по России с целью ознакомления со своей державой. Августейший путешественник прекрасно знал, что здесь живут родители одного из государственных преступников, старательно упрятанного им в ледяные дали Сибири. Знал и то, что среди симбирского дворянства имя стариков Ивашевых весьма почтенно. Им сочувствовали, разделяли их горе, знали, что все их просьбы о поездке в Сибирь к сыну отвергались императором.

Сколько письменных обращений было сделано! Напрасно. Рана, все эти годы терзавшая их сердца, не затягивалась. Всё было отверсто и больно. И вот теперь все полагали, что Вера Александровна при встрече, припав к стопам самодержца, вымолит у него, ради всех святых, облегчение мученической жизни её сына. Губернатор сказал царю, что Ивашева учредила и устроила прекрасное женское воспитательное заведение под именем «Дома трудолюбия».

- Знаю, знаю, - ответил император, - жена приказала там побывать непременно.

Он посетил этот дом, в котором всё было чутко, чисто, строго. Милостиво одобрил заведение. Стоял душный августовский день, и Вера Александровна пригласила императора в садик, разбитый рядом с домом, почти на берегу Волги. Царь с подчёркнутым удовольствием принял приглашение подышать прохладой. Вера Александровна шла рядом с ним. Чуть поодаль, в нескольких шагах от них, озабоченно, с готовностью к сиюминутной упредительности шли Бенкендорф и губернатор. Смесь высоких и горьких чувств теснилась в душе Веры Александровны. Рядом с нею, открыто выражая расположение к своей благочестивой подданной, выступал человек, тешивший себя чувством особого рода, может быть, даже наслаждением, что может явить своё великодушие слабому существу, молящемуся на него, как на бога.

Всем видом своим он показывал, что ждёт только слова просьбы, мольбы за сына. Вместе с тем она понимала, что рядом с нею находится особа, с холодным цинизмом отвергавшая все, подчас унизительные просьбы о его помиловании. Она вдруг обратила внимание на то, как пронзительно самодовольны его глаза, как картинно оттопырен над его маслено пухлым ртом кокетливо нафабренный ус, отметила это и с внутренней брезгливостью отвернула от него лицо. Но тут же с укором сказала себе, что никакое чувство не должно сейчас занимать её, что наступил, может быть, единственный момент, который вырвет милость у первого лица империи к её несчастному сыну. Все же остальные чувства по сравнению с этим, самым горьким и больным, - вздор. Но только так подумала, сама же продолжала молчать.

Высокий гость повернул к ней лицо в недоумении. От растерянности Вера Александровна уронила платок. Царь поднял его и, отдавая, поцеловал ей руку. Она кивком головы поблагодарила его. Сердце её разрывалось. Она боялась, что слёзы прольются и выдадут её волнение. Но она сказала себе, что не будет его просить ни о чём. Не потому, что знала: решения своего царь всё равно не отменит, а потому, что... сколько же можно просить, открыто унижаться, молить это самолюбивое пугало?! С единственной целью подсластить его кукольное тщеславие?

Нет, нет! И тут же, молча, внутренне рыдая, взмолилась: «Васенька, сын мой, прости меня, прости гордыню мою! Не вздорное высокомерие руководит мною, не надутая кичливость. Не могу отречься от существа своего. Господи, горе моё, бедствие моё, несчастие моё убавь милостью своей, но этому сподобившемуся венца доброхоту гордыни своей не уступлю. Ум мой мутится, я сама не своя... Сын мой, прости!».

Царь о чём-то догадался. Высоко вздёрнув бровь, глянул ей в лицо, прочёл в её глазах мятущееся чувство, величественно осклабился, кивнул, ещё раз поцеловал у неё руку и покинул сад. Симбирское дворянство недоумевало: «Как было матери не попросить за сына? Покорное слово гнев укрощает. Ах, всё гордыня наша...». Вера Александровна терзалась случившимся. Кто знает, сколько проклятий, молясь, рушила она на свою голову. И молитвенные просьбы исполнились. Она недолго пережила встречу с императором. Она умерла, так и не изменив своему внутреннему существу.

И вот эта женщина взяла меня в дочери! Как же мне было не благодарить её, как было не чувствовать от этого облегчения? И всё же мне казалось, я не дождусь твоего ответа. Каким бы он ни был, только пусть бы явился скорей! Запрос тебе был отправлен в мае. Как преодолеет он долгий путь, страшное гибельное пространство? Когда я задумывалась над этим, мне казалось, я слышу, как в жилах моих стынет кровь... Я ждала осени.

*  *  *

Нас всех свезли в Читу, будущее рисовалось нам в зыбких неведомых очертаниях: каторга, одна только каторга, и никаких надежд. Лишь по прошествии года мы поняли, что в самой непереносимости существования, в самом страдании, в самом горе человек может пережить высокие чувства. Особенно эта мысль укрепилась в нас, когда к некоторым узникам приехали их жёны. Мы облегчённо вздохнули, потянулись к вольному воздуху.

Мы начали теснее сходиться, лучше узнавать друг друга. Подумай, в каком прекрасном окружении я оказался! Назову лишь некоторые имена. Михаил Лунин... В молодости в друзьях у него были, почитай, все нынешние временщики: военный министр Чернышёв, брат царя Константин, Алексей Орлов. Сам Бенкендорф числился в приятелях. Так возьми, ухватись за предложенный судьбою путь! Но - нет. Его звезда была в презрении к чинам!

А Торсон, Константин Торсон! Капитан-лейтенант, участник двух кругосветных плаваний! А Никита Муравьёв! Он рос в семье замечательного просветителя Михаила Никитича Муравьёва. В доме его матери собирался весь просвещённый Петербург: Карамзин, Оленин, Панин... А Николай Бестужев! Когда голосовалось предложение о приёме в члены российского адмиралтейства, представь, кто подал за него свой голос: Крузенштерн, Беллинсгаузен, Головнин, Захаров...

А князь Волконский! Двадцати трёх лет - генерал, отлично участвовал в кампании 1812 года. Брал Париж. О нём знал Наполеон. А Пущин! Чародей душевной щедрости. Он распростёр над всеми нами свои милосердные объятья. Его стараниями влекла нас к себе муза познания. Она поддерживала в нас дружелюбное согласие, приветливость и откровенность.

К Муравьёву прибыла вся богатая библиотека его отца. Она была отдана для общего употребления. Плутарх, Сенека, Цезарь сделались нашими спутниками и друзьями. Но, право же, нас больше питали живые примеры. Люди, которых мы знали... Тепло их душ делало ту атмосферу жизни, тот воздух, которыми мы только и могли дышать. С течением времени стали приезжать всё новые добровольные изгнанницы: Давыдова, Нарышкина, Фонвизина... Во многих из моих товарищей всколыхнулось чувство обновления, появилась надежда на счастье. Я же ещё больше ощутил свою вину перед тобой. Она словно бы росла, преследовала меня. Я не мог спастись от неё. Как-то я спросил себя, смогла бы ты простить меня? И тут же отшатнулся от этой мысли, как от химеры. Прощенья мне нет, нет...

Однажды я смотрел через решётку, как часовой провожал к воротам острога Александру Муравьёву после её свидания с мужем. Будучи в железах, он с трудом переставлял ноги. Лицо его было пасмурным, будто на него набежала туча. Ворота скрипуче запели и прихлопнулись. Никита остался по одну сторону частокола, Александра - по другую. Горькая, раздиравшая душу картина... И всё же, как я им завидовал. Александра и Никита были неразлучной парой. Это все знали. В их отношениях сквозило столько нежности, взаимопонимания, какого-то неизъяснимого упоения друг другом! А что скрепляло нас? Если б можно было всё вернуть назад! Наблюдая, как часовой разводил Муравьёвых, я вдруг припомнил строки из «Песни песней» Соломоновых.

...Ты родник садовый, источник воды живой.
Ты глядишь, как заря, прекрасная, как луна, чистая, как солнце.
Голова на тебе, как кармил, и волосы на голове, как пурпур.
Царь, увязанный диадемами, как прекрасна ты и как мила!
Большие воды не могут потушить любви, и реки не зальют её...

Я читал и повторял эти строки, как молитву, как горький упрёк самому себе. Ах, если бы пали запоры и скрепы и я очутился на воле! Я отыскал бы тебя, припал к твоим ногам! Если бы... Я стоял, смотрел, как тихо и вольно плывут над частоколом облака, и думал, что нет для человека каторжней состояния, чем несвобода. И тут одна спасительная мысль закралась мне в душу: бежать! Я испугался её, я понимал, что это неосуществимо, гнал её прочь. Но она не покидала меня.

Когда исполнилось два года нашего заточения в остроге, с нас сняли кандалы. Мысль о побеге забилась с новой силой. Но как осуществить её? Я боялся с кем-нибудь поделиться этим. Возможно, кто-то и понял бы меня. Но кто-то и нет. И я носил свой тайный замысел при себе, мучился от невозможности осуществить его.

Так прошёл год и ещё полгода. Когда меня спрашивали: «Что-нибудь случилось с тобой?» - я отмалчивался или придумывал какую-нибудь незначительную отговорку. Чаще всего моим состоянием интересовались жившие со мной в одном каземате Муханов, Басаргин, Лорер. Николай Басаргин, разжалованный поручик, мой сослуживец по Южной армии, был особенно настойчив. Однажды он решил вывести меня из состояния меланхолии и напустил на меня Лорера. Николай Лорер был весельчак и великолепный рассказчик.

- Ты, - подступил он ко мне, - переживаешь кризис любви. Не отговаривайся. Любовное чувство - это болезнь, и скрыть его ты не можешь. Но, друг мой, чувствами надо управлять... Я расскажу тебе историю, о которой теперь могу вспоминать без воплей и воздыханий. Ах, время - безутешный целитель. - И он, сделав глубокий, грустный вздох, улыбнулся. Мне так нужно было рассеяться, что я приготовился слушать. Вот его рассказ. Я запомнил его полностью.

«Монмартр был взят. Гремело победоносное русское «Ура!». Наши знамёна укрепились на завоёванной вершине. Париж открывался отсюда как на ладони. Два года войны с Наполеоном были позади. Сиятельная столица Франции слала своих парламентёров. Войска ликовали. Готовилось торжественное вступление русских и их союзников в Париж. Император Александр грациозно восседал на своей любимой лошади Бьютти. Взвилась музыка, застучали барабаны. Войска двинулись. Жители столицы высыпали на улицы.

- Русские, русские! - доносилось со всех сторон. Церемониальный марш продолжался пять часов. После него была долгая ночная пирушка. Французский солдат с русским сладно хлопотали у одной и той же бочки. Странные превратности судьбы... Ещё вчера непримиримые враги, они теперь, составив ружья в общие козлы, мирно, преспокойно сидели рядом и цедили вино. Я был определён на постой в дом графа Буажелена, проживавшего на улице Гренель. С графом мы сошлись быстро. В большой гостиной мой взор привлёк портрет очаровательной женщины. Она была изображена во весь рост. Лицо её являло идеал женской красоты. Я стоял перед ним заворожённый.

- Это моя единственная дочь, Цецилия, - сказал Буажелен, - она действительно хороша. Художник Жерар не преувеличил её красоты. Но она так несчастна. На двадцать втором году своей жизни потерять мужа... Представляете, какое это несчастье?

- Кто был её муж?

- Адъютант Наполеона, Жорж Беранже. Он погиб в сражении под Дрезденом.

- Боюсь, не вызовет ли моё присутствие горестные воспоминания у вашей дочери...

- Чем же вы виноваты? Это участь всех военных. - Он тяжело вздохнул, проводил меня в отведённую мне комнату. Прощаясь, он пригласил меня к обеду. Стоял апрель, великолепная пора цветения. Я долго бродил по дорожкам сада, трудно было поверить, что всего три дня назад закончилась война. Меня волновало чудесное утро и радушие, проявленное хозяином дома ко мне, русскому офицеру. Вместе с тем я испытывал тревогу. Перед глазами всё время стояло обворожительное лицо Цецилии. Сердце замирало, когда я представлял нашу встречу за обеденным столом. Время быстро приближалось, а я всё ещё не мог себя заставить покинуть садовую дорожку. Буажелен пришёл за мной.

- Жена и дочь в нетерпении. Им очень любопытно видеть русского офицера у себя в доме.

- Верно, они ожидают встретить страшного сына Севера? - Я улыбнулся, спрятав за улыбкой своё волнение.

- О, вовсе нет: они увидят молодого, милого, образованного юношу.

С взволнованным сердцем поднимался я по широкой мраморной лестнице. Сердце моё так колотилось, будто я шёл на батарею. В гостиной сидели старая хозяйка дома и её дочь, молодая вдова. Она была в цвете лет. Лицо её украшали большие карие глаза, в которых было столько жизни, столько прелести! Чёрные густые локоны вольно спускались по плечам. Она слегка улыбалась. Не помню уж, что я тогда говорил, слова мои были несвязны. Лишь за обедом смятение моё улеглось...

Несколько дней подряд мы встречались с Цецилией за столом. Понемногу я освоился, вздохнул спокойнее. Служба моя продолжалась: мой взвод ходил в караул, были разводы, на которых присутствовал государь со всеми французскими маршалами. Всё это было чрезвычайно блестяще. Всякий раз поздно вечером при моём возвращении Цецилия ласково встречала меня, спрашивала, как прошёл день службы, где я успел побывать.

Её мать, присутствовавшая при этом, строго слушала мой отчёт, а Цецилия улыбалась, смотрела мне в глаза, как бы желая прочесть в них, говорю ли я правду. Я привязался к ней всей душой. Приближался праздник Пасхи. Цецилия спросила меня про то, как мы, русские, празднуем этот день. Я ей передал, как сам знал, весь этот обряд. Рассказал, как православные радостно приветствуют друг друга и целуются при этом три раза.

- А женщины? - спросила она с живостью.

- Всё равно, и надеюсь завтра поздравить вас по-русски.

- Непременно, Цецилия, ты должна будешь завтра поцеловать господина Лорера по-русски, непременно.

Вечер пролетел незаметно. Старый Буажелен, наблюдая нашу дружескую беседу, промолвил, что как бы всё было по-божески, если б народы не устраивали меж собой баталий, а жили спокойной жизнью. Мысль эта, сама по себе простая и неожиданная, показалась здесь весьма уместной. С ним начали соглашаться, приводить цитаты из евангелия... Я же был сердит. Мне жаль было прерванного разговора с Цецилией о поцелуях в пасхальную ночь, как мне казалось, подвигавших меня к установлению более близких отношений с молодой красивой женщиной.

Дни мои в Париже мелькали незабвенно и счастливо. Я перестал посещать дружеские пирушки, отказывался от увеселений, находил одну отраду возле Цецилии. Я заметил, что и ей проводить время в одном обществе со мной весьма приятно. Мы были веселы, много шутили. Я был тогда ещё не опытен, мне не было и двадцати, да едва это была не первая любовь моя. Я заметил, что и Цецилия ко мне неравнодушна, но чрезвычайно владеет собой. Она держала меня в почтительном повиновении.

Приближалось время нашего возвращения домой. В один из вечеров, гуляя по саду, я заметил, что она невесела, и спросил, не случилось ли что-нибудь с нею или с её маленькой дочерью Габриэль? Она ответила, что ничего с ними не случилось, и задала мне ответный вопрос:

- Правда ли, что гвардия выступает из Парижа?

- Это так.

- Я, как патриотка, как женщина, любящая своё отечество, давно желала бы этого. Но... - Она посмотрела на меня так пристально, в глазах её выразилось столько живого чувства, что я не стал домогаться пояснений. Я высказал ей благодарность и признательность за всё время, у них прожитое, прибавил тут же, что дни, проведённые среди членов их семейства, останутся лучшими в моей жизни.

- Матушка ваша берегла меня, как своего сына, а вы своим вниманием и расположением доставили мне столько сладких и неоценимых минут... - Нежная белая рука Цецилии уже была в моих руках, меня тянуло обнять дорогое мне существо.

Она прерывающимся голосом сказала:

- Нет, уходите, право, нам пора расстаться. - Нежный голос её дрожал, в глазах видны были слёзы. Я спросил разрешения проводить её. Тайная надежда задержаться в её покоях мелькнула во мне.

- Нет, это невозможно, если у вас есть хоть сколько-нибудь уважения ко мне и к моей дочери, не требуйте этого от меня.

Она подала мне руку и скорыми шагами скрылась. На следующий день мы снова увиделись в саду.

- Я начинаю к вам привыкать, - сказала она, - вы видите это. И моя Габриэль - тоже... - Мы ещё долго бродили по зелёным аллеям. Она читала в моём сердце, что я её люблю, это радовало её, однако она умела управлять собою, умела рассуждать холодно и отчётливо. Мы сели на скамейку. С грустью объяснил я ей, что придётся скоро расстаться, и тихо взял её за руку.

- Знаете, милый Лорер, я буду покойна и рада, когда вы оставите нас. Но вас забыть я не смогу.

Я бросился целовать ей руку. Со слезами на глазах старалась она охладить мой страстный порыв. Тут послышались голоса. По саду шли старый граф, графиня. Они только что вернулись с прогулки. Мне было досадно из-за прерванного объяснения.

Три месяца простояла гвардия в Париже тихо и покойно. В день выступления я поднялся к Буажелону. Мать и дочь сидели на балконе. Я с хозяином дома вышел к ним. Мы все молчали.

- Итак, вы от нас уходите? - сказала старая женщина. - Вы наконец увидите отечество, успокоите и обрадуете вашу добрую матушку, ваших милых сестёр...

- Всё это так. Но я хотел бы ещё остаться здесь. Мне у вас так было хорошо. И я расстаюсь с вами с большой горестью... Через несколько часов гвардия выступает, и я, чтоб проститься, проведу с вами последний вечер, а там догоню полк, я уже проводил его до заставы.

(На побережье гвардию ждала целая эскадра из Кронштадта, чтоб доставить её к родным берегам.)

Долго сидели мы на балконе. Граф и графиня оставили нас. Я взял Цецилию за руку, полный живым вниманием, ловил каждое её слово.

- Пишите к матушке, - говорила она. - Когда вы оставите нашу Францию, я буду беспокоиться о вас и я буду рада узнать, что вы благополучно преодолели море и встретились с вашими родными, которых столько не видели. Вы так молоды, сердце ваше так чувствительно и нежно, так тепло... слишком даже. Не вините меня за то, что я вас удерживала. Я сама боролась со своим чувством, я вас люблю больше, чем брата...

Я слушал и целовал её руку. Я просил её сойти в сад. Ну, что ей стоит сойти в сад? В глазах её стояли слёзы.

- Нет, - сказала она, - сохраним лучше нашу дружбу до последней минуты... Я же сохраню память о том, что русские умеют ценить и уважать добродетель женщины.

Было за полночь, когда я распростился со всеми и бросился в приготовленный для меня кабриолет. Весь двор был поднят на ноги. Люди, кучера, женщины толпились около моего экипажа, желали мне здоровья и благополучного пути. «Прощайте, прощайте!» - кричали мне вслед. «Прощай, Париж! Прощай, прекрасный радушный город! Прощай, милая, незабвенная Цецилия, добродетельная женщина!».

На рассвете я приехал в Сен-Жермен, где и нашёл свой полк, остановившийся на свой первый привал...».

Лорер замолчал. Взгляд его заострился, пальцы побелели, будто озябли. Он тёр ладони одна о другую. Рассказ его меня не успокоил. Напротив, он разбудил во мне воспоминания. Воображение моё разыгралось. Я повторял себе одно и то же слово: бежать, бежать... Признаться же им, друзьям моим, в этом своём намерении я снова не решился. Сама мысль о побеге показалась бы им страшной и невозможной, какой представлялась поначалу и мне.

Я отшутился дурацким состоянием моей психики, на которое лучше не обращать внимание. В глубине же души чувствовал: другого пути к тебе и, следовательно, к самому себе у меня нет. Бежать, отыскать тебя... Теперь я точно знал: это не причудливая игра фантазии, это моё единственное средство выжить.

[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTQwLnVzZXJhcGkuY29tL2M4NTcxMjgvdjg1NzEyODExNy8xNjJmYy9xMXI5amJYcWR2WS5qcGc[/img2]

Николай Александрович Бестужев. Портрет Камиллы Петровны Ивашевой (1803-1839). Петровская тюрьма. 1831. Коллекция И.С. Зильберштейна, станковая графика. Картон тонкий, акварель, лак. 193 х 148 мм. Россия. Государственный музей изобразительных искусств имени А.С. Пушкина.

Декабрист Василий Ивашев и его женитьба

Василий Петрович Ивашев был единственным сыном в многодетной семье генерала Ивашева, сподвижника А.В. Суворова, потомственного дворянина и богатого помещика. Страстно любимый родителями и младшими сестрами (их было четверо), он, как это часто бывает, был избалован любовью и вниманием.

Отпрыск старинного рода воспитывался сначала дома, потом в Пажеском корпусе, откуда поступил в кавалергарды. Не отличаясь особыми талантами, Ивашев, тем не менее, уверенно шел вверх по карьерной лестнице. Кавалергард, затем ротмистр Кавалергардского полка, адъютант главнокомандующего 2-й армией. Жизнь сулила ему блестящее будущее.

Но «...Он, как и большая часть праздной молодежи, - писал в своих воспоминаниях И.Д. Якушкин, - помышлял только о самых обыденных наслаждениях жизни и мог бы в них погрязнуть, если бы на свое счастье, ... он не познакомился с Пестелем, который принял его в Тайное общество... Имея теперь положительную цель перед собою, он был спасен...».

За участие в одном только совещании поплатился пятнадцатью годами жизни на каторге и в ссылке. И.Д. Якушкин, что бывало с ним частенько, выдавал желаемое за действительное.

По свидетельствам очевидцев, Ивашев неоднократно говорил, что «общество гибельно, что надобно его оставить». С 1821 по 1825 год Василий Петрович большую часть времени проводил на водах и в домовых отпусках, так что заниматься свержением существующего строя ему было некогда. И, тем не менее, он был арестован и приговорен к политической смерти и вечной каторге, замененной милостью императора на лишение чинов, дворянства, 20 лет каторги и высылку на поселение.

Отчаянье родных вчера еще блестящего кавалергарда было безмерным. С момента ареста в конце 1825 года и до декабря 1827-го они ничего не знали о судьбе Василия Петровича.

«Неизъяснимо горько, мой друг, - писал Петр Никифорович Ивашев 13 сентября 1827 года, - что никакой нет вести о тебе. Беспрестанно просить господ начальствующих давать нам сведения – страшишься обеспокоить и навлечь на себя, может быть, негодование, - сами не вспоминают о страждущих...».

Страждущего Ивашева, как и других участников заговора, большей частью сломленных морально, раскаявшихся, предавшихся отчаянью, везли через всю Россию в далекую глухую Читу.

Чита в первой половине XIX века представляла собой небольшой казачий острог, довольно ветхий и не вместительный, окруженный не более чем тремя десятками домов.

Первое время казематов в остроге не хватало, так что вчерашним аристократам приходилось ютиться по полтора десятка человек в одной комнате и спать на нарах. Николай Басаргин, друг Василия Ивашева, вспоминал: «На нарах каждому из нас приходилось по три четверти аршина для постели, так что, перевертываясь ночью на другой бок, надобно было непременно толкнуть одного из соседей, особенно имея на ногах цепи, которые на ночь не снимали и которые производили необыкновенный шум и чувствительную боль».

К осени 1827 года специально для ссыльных декабристов был построен еще один большой каземат. «Но так как и при этом теснота все еще была велика, - писал в своих «Записках» декабрист Д.И. Завалишин, - то разрешили внутри ограды... строить на свои деньги домики... В третьем каземате на крутом косогоре построил свою избушку и Ивашев».

К концу 1827 года в Читинском остроге собралась большая часть мятежников - 81 человек. В основном это были молодые, полные сил и здоровья мужчины, к тому же не занятые ни службой, ни тяжелой работой, а потому не знавшие, куда выплеснуть свою кипучую, неуемную энергию. «Все, что прежде было немыслимо, - пьянство, карты и прочее стали проникать в каземат и тем ронять нравственное наше значение и впутывать в неприличные связи...».

Вот и в домик Ивашева, по свидетельству Д.И. Завалишина, «очень удобно было приводить девок, так как ничтожный частокол на крутом песчаном косогоре очень удобно вынимался наружу».

Слухи о разгульной жизни узников Читинского острога, достигнув столицы, дошли и до родственников Ивашева, живших в Симбирске. Можно себе представить, как были обеспокоены мать и сестры. Василия Петровича нужно было спасать. Добрый, кроткого нрава, он, по всей видимости, легко поддавался дурному влиянию. Но тогда, быть может, так же легко поддастся влиянию положительному?

Приставить к заключенному дядьку, который присматривал бы за молодым и неразумным барином? Невозможно. Да Ивашев уже не в том возрасте - все - таки за тридцать. Зато можно было приставить к нему... жену и тем самым вырвать его из порочной компании соузников.

Нужно было только найти подходящую невесту, которая согласилась бы поехать в Сибирь, и в порядочности которой Ивашевы были бы уверены. Нужен был свой человек, который не вынесет сор из избы и сохранит тайну этого брака. И такая девушка нашлась.

Камилла Ле Дантю была дочерью французского эмигранта-республиканца, бежавшего в Россию от Наполеона. «Француженкой» ее можно назвать с большой натяжкой, потому что выросла она в России и никакой другой Родины не знала. Мать ее, Мария Петровна, была гувернанткой в семье Ивашевых, воспитывавшей сестер Василия Петровича.

Дочь же, жившая при матери, - полноправной участницей их детских игр. (Старшая дочь Марии Петровны Ле Дантю Седония - мать русского писателя В. Григоровича).

Несмотря на то, что ко времени описываемых событий девочки давно выросли, вышли замуж, семья Ивашевых сохранила добрые отношения с Ле Дантю. Поэтому не удивительно, что, когда встал вопрос о невесте для Василия Петровича, сестры вспомнили о подруге своих юных лет - Камилле.

Историки и биографы до сих пор не пришли к единому мнению, действительно ли Камилла Ле Дантю была влюблена в Ивашева задолго до того, как он оказался на каторге, или их брак все-таки был браком по расчету.

В книге Булановой, внучки декабриста, приводятся письма, которые, казалось бы, подтверждают тот факт, что в отношении Камиллы к Василию Ивашеву было много восторженного. Но странно было бы, если бы молодой, блестящий кавалергард не вызывал восхищения юной девочки, живущей в симбирской глуши и наблюдающей лишь со стороны за жизнью провинциального дворянства. Каждое появление Ивашева в отцовском поместье становилось событием, о котором, наверняка, говорили долгое время и после его отъезда, тем более, что младшие сестры обожали брата. Но была ли восторженность влюбленностью?

Тут, думается, нужно остановиться на некоторых моментах. Ивашев был старше Камиллы на 10-11 лет и вряд ли, бывая изредка в симбирской деревне, обращал особое внимание на маленькую девочку, дочь гувернантки. По его собственным словам, «бывши в отпуску, от нечего делать за ней ухаживал, жениться же на ней ему не приходило на мысль». Как и самой Камилле. Да она в те годы вообще не помышляла о замужестве, - в 1822-23 годах, когда Ивашев в последний раз встречался с девушкой, ей едва исполнилось 14-15 лет. Да и могла ли она, дочь прислуги, рассчитывать стать женой богатого наследника!

Так что вряд ли спустя восемь лет в памяти ее по отношению к Ивашеву сохранилось нечто большее, чем детская восторженность.

В 1831 году Камилле исполнилось двадцать четыре года. Перестарок, по меркам XIX века. Да еще и бесприданница. Несмотря на прекрасное воспитание, ангельскую внешность и такой же характер, девушка из провинции была обречена либо на одиночество, либо на то, чтобы стать содержанкой.

«Имея очень неблестящее положение в свете, - писал И.Д. Якушкин, - выходя замуж за ссыльно-каторжного преступника, она вместе с тем вступала в известную ей семью, как невестка генерала Ивашева, богатого помещика, причем в некотором отношении обеспечивалась ее будущность и будущность ее старушки матери...».

Д.И. Завалишин и вовсе категоричен: «Мать Ивашева купила ему за пятьдесят тысяч невесту в Москве, девицу из иностранок Ле Дантю...». Случай с женитьбой Ивашева из тех, про которые говорят: «Без меня меня женили». Камилла Ле Дантю написала письмо императрице, в котором рассказала о своей давней любви к изгнаннику, та обратилась к государю, и Николай I, прекрасно понимая, что происходит, дал разрешение на поездку девицы Ле Дантю в Сибирь при условии, что Ивашевы не против. Ивашевы, разумеется, были не против.

Для самого Василия Петровича такой поворот событий стал полной неожиданностью. Он и думать не думал о дочери гувернантки. Письма от собственной матери, благословившей его брак, и Марии Петровны Ле Дантю, которая рассказывала о тайной любви своей дочери, привели его в замешательство. Он «не был уверен, что поступает разумно, соединяя судьбу свою с судьбой молодой особы, которую почти не знал». (И.Д. Якушкин)

В роли свахи выступила любимая сестра Ивашева - Елизавета, в замужестве Языкова. А один из родственников, уговаривая упорствовавшего в своем нежелании жениться Ивашева, писал ему о Камилле: «Простота и любезность столько непринужденны, столько естественны, что нельзя не предугадать, нельзя не ручаться за счастье, которое тебе предназначается...»

После некоторых колебаний Ивашев согласился. В сентябре 1831 года Камилла Ле Дантю приехала в Петровский завод, куда перевели ссыльнокаторжных декабристов в специально построенную для них тюрьму. Приехала в роскошной карете, в сопровождении горничной и крепостного мужика, принадлежавшего матери Ивашева.

Встреча с женихом состоялась в доме коменданта Лепарского. И вот тут произошло нечто неожиданное. Камилла, писавшая императрице о горячей любви к несчастному, не узнала предмет своей страсти!

«Ивашев взошел к ней с одним из своих товарищей, - вспоминает И.Д. Якушкин, - она так мало сохранила его образ в своей памяти, что не вдруг могла отгадать, который из двух ... был ее жених». Ему вторит Д.И. Завалишин: « ...она, приехавши, бросилась на шею к Вольфу, приняв его за своего жениха, несмотря на то, что между ними не было ни малейшего сходства». Впрочем, этот досадный казус не нарушил планов. Через пять дней сыграли свадьбу, после чего Камилле разрешено было поселиться с мужем в каземате Петровского замка. Каземат, надо сказать, представлял собой довольно таки большую комнату в 22-24 метра. Женатым же декабристам в тюрьме предоставлялись двухкомнатные «апартаменты».

Вообще-то Ивашеву в Петровском заводе уже купили участок в двадцать соток и небольшой - из двух комнат - одноэтажный домик для хозяйственных нужд, то есть холодный, без печей. Жить в нем зимой было нельзя. Поэтому первое, чем пришлось заняться молодой жене, так это строительством. К дому была сделана пристройка в пять жилых комнат, отапливаемых тремя печами, с кухней, большими сенями и коридором.

К весне 1832 года дом был готов, и Камилла смогла в него перебраться. К тому времени из Петербурга пришло разрешение отпускать мужей к их женам на дом (до этого жены навещали мужей), так что Ивашевы, как, впрочем, и другие женатые декабристы, зажили беззаботной, спокойной семейной жизнью.

Удивительно, но этот необычный брак оказался на редкость удачным, даже счастливым. «Все, окружавшее бедную Ивашеву, было ей чуждо, - писал И.Д. Якушкин, - и даже с мужем своим она была мало знакома. Все неудобства такого существования первое время явно тяготили ее, но это продолжалось недолго. Ивашев... кротким и разумным своим поведением всякий раз успокаивал свою молодую жену и окончательно сумел возбудить в ней чувства, которых она прежде не знала...»

Камилла, действительно, оказалась обаятельной, скромной и благородной женщиной, хорошо образованной, прекрасной женой и матерью.

«Это было прелестное создание во всех отношениях, - писала спустя много лет М.Н. Волконская, - и жениться на ней было большим счастьем для Ивашева». В годовщину свадьбы Камилла сообщала матери: «Год нашего союза, матушка, прошел, как один счастливый день». «У них родился сын..., - вспоминал Н.В. Басаргин, - и это событие, можно сказать, удвоило их счастье...». Ребенок умер на втором году жизни. Ивашевы страшно переживали, но в 1835 году родилась дочь Мария, «это утешило их и мало-помалу залечило их сердечные раны».

В 1836 году каторга, если так можно назвать то беспечное существование, которое вели в Чите и в Петровском заводе государственные преступники, закончилась. Декабристов отправили на поселение в разные города Сибири. Ивашевы оказались в Туринске, в то время захолустном городке Тобольской губернии. Когда-то острог, расположенный на полпути между Верхотурьем и Тюменью, был важным населенным пунктом, он обеспечивал охрану водного пути из Европейской России в Тюмень, но после строительства Сибирского тракта из Екатеринбурга в Тюмень утратил свое значение. Сюда и отправились отбывать ссылку Ивашевы, Н.В. Басаргин, Анненковы, Е. П. Оболенский, И.И. Пущин и другие.

В Туринске, как и в Петровском заводе, Ивашевы не бедствовали. Чего стоил один только дом - деревянный, на каменном фундаменте, в двенадцать комнат, с высоким чердачным этажом, где была спальная Василия Петровича. Он обошелся им в 8132 рубля. Хорошая изба в это время стоила 350-400 рублей.

Впрочем, удивляться нечему. Семья Ивашевых не забывала о сыне и брате. Любимая сестра Елизавета вопреки воле императора, запретившего поездки родственников в Сибирь, приезжала к нему, переодевшись камердинером своего мужа, и пробыла в Туринске несколько дней. А в 1838 году к дочери приехала на постоянное жительство Мария Петровна Ле Дантю.

«Зная подробно все их семейные отношения, - вспоминал Н. Басаргин, - я невольно удивлялся той неограниченной любви, которую родители Ивашева и сестры питали к нему. Во всех их письмах, во всех их действиях было столько нежности, столько заботливости, столько душевной преданности, что нельзя было не благоговеть перед такими чувствами».

После смерти родителей Ивашева и его самого сестры отдали племянникам все состояние, которое приходилось бы на долю Василия Петровича, если бы он не был государственным преступником и не утратил право на наследование.

В Туринске Ивашевы вели спокойную, размеренную жизнь, «оказывали помощь страждущим и бедным жителям Туринского округа и пользовались любовью и расположением к ним населения». Родилось еще двое детей - сын Петя и дочка Верочка. Наверное, и скорее всего, даже в России, при других обстоятельствах Василий Петрович не был бы столь же спокоен и счастлив, как в эти годы, в окружении своей семьи.

В декабре 1839 года во время прогулки Камилла Ивашева простудилась и заболела. Течение болезни осложнилось преждевременными родами: 25 декабря бывшая на восьмом месяце беременности Камилла Петровна родила дочь Елизавету. Девочка прожила только сутки. Мать последовала за ребенком спустя четыре дня.

«Грустное, сильное впечатление, - писал И.И. Пущин Е. Оболенскому, - ты с участием разделишь горе бедного Ивана. 30 декабря он лишился доброй жены, ты можешь себе представить, как этот жестокий удар поразил всех нас, трудно привыкнуть к мысли, что ее уже нет с нами. Десять дней она только была больна, нервическая горячка прекратила существование этой милой женщины. Она со спокойной душой утешала мужа и мать, детей благословила, простилась с друзьями. Осиротели мы все без нее, эта ранняя потеря тяготит сердце невольным ропотом».

Овдовевший Ивашев был в отчаяньи: «Нет у меня больше моей подруги, бывшей утешением моих родителей в самые тяжелые времена, давшей мне восемь лет счастья, преданности и любви, и какой любви...».

Прошел ровно год. «В день своей смерти (Ивашев) нисколько не чувствовал себя хуже, сам заказал обедню в кладбищенской церкви в память своей жены к 30-му числу, и на этой обедне его самого отпевали. Все жители соединились тут - он оставил добрую память по себе в Туринске... С трудом верю, что его нет. И часто ищу...» И. Пущин.

О. Ожгибесова. «С другом любо и в тюрьме». Тюмень - 2010.

[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTEyLnVzZXJhcGkuY29tL2M4NTgxMzIvdjg1ODEzMjY1NC82MWViOS8tNmxkVTVRbnpQRS5qcGc[/img2]

Граф Де-Местр Ксаверий Ксаверьевич (Maistre de Xavier / 1763-1852). Портрет Марии Петровны Ле-Дантю. 1800-е. Холст, масло. 46 х 37 см. Государственный музей истории российской литературы имени В.И. Даля. Москва.

[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTIxLnVzZXJhcGkuY29tL2M4NTgxMzIvdjg1ODEzMjY1NC82MWVjZC95STI3Y2JjOVFkMC5qcGc[/img2]

Мария Петровна Ле Дантю. Москва. 1843. Бумага, дагерротип, металл, картон, серебрение, печать. 9,3 х 7,4 (в свету); 5,0 х 12,8 (в паспарту). Государственный музей истории российской литературы имени В.И. Даля.

* * *

Хочется рассказать и о необыкновенной семье Ле-Дантю, история которой скрыта от нас временем. Михаил Васильевич Ле-Дантю родился 27 января 1891 г. в селе Чижово Бежицкого уезда Тверской губернии.

Род его восходит к француженке Мари-Сесиль Вабль, родившейся в 1773 г. в городе Руа (в Пикардии), и ее второму мужу Пьеру-Рене Ле-Дантю (1753, Париж – 1822, Петербург). Отец Мари-Сесиль, органист в местном соборе, дал дочери неплохое образование, которое она дополняла самообразованием. Она вполне прониклась общественными идеями, царившими в конце XVIII века во Франции, а революционные события закалили и выработали в ней энергию и мужество. Жизнь она понимала как труд. В таком духе Мари-Сесиль воспитала и своих детей.

От первого брака с роялистом Вармо, погибшим на гильотине, Мари-Сесиль имела дочь Сидонию (1799–1869). Второй ее муж – Ле-Дантю – коммерсант и антиквар, вел крупную торговлю с Антильскими колониями (Мартиника и Гваделупа) и тоже участвовал в политической жизни Франции. Преследуемый при возвышении Наполеона за республиканские убеждения, он эмигрировал в Амстердам, где у него имелась недвижимость.

Когда французские войска захватили Батавскую республику, превратив ее в Голландское королевство, зависимое от Франции, Пьер-Рене бежал в Россию. Коммерческие дела он поручил старшему сыну от первого брака Жаку, который присвоил дела отца, порвал связи с родными и обосновался с семьей на Гваделупе, основав таким образом династию гваделупских Ле-Дантю.

Мари-Сесиль вместе с четырехлетней Сидонией прибыла в Россию в 1803 г. вместе с Ле-Дантю. Здесь она вскоре стала именоваться Марией Петровной, хотя письма всегда подписывала «Сесиль». Писала и говорила по-французски, русскому так и не выучилась. В 1804 г. в Петербурге родилась Луиза (в замужестве Беккерс), в 1806 г. – Амалия (в замужестве Рясовская), в 1808 г. – Камилла. Мария Петровна и Пьер-Рене обвенчались лишь в 1810 г., и уже в браке в том же году у них родился сын Шарль, а в 1813 г. – Евгений. Следует упомянуть еще одну внебрачную дочь Пьера-Рене Ле-Дантю, Полину, родившуюся в 1817 г. в Симбирске. После смерти матери девочки великодушная Мария Петровна взяла сироту в семью.

До 1812 г. семья Ле-Дантю жила в Петербурге. Глава семьи занимался торговлей, но приходилось постепенно распродавать ценности, и, в частности, картины старых мастеров. По словам внука Пьера-Рене (сына Сидонии), писателя Д.В. Григоровича, в Эрмитаже и коллекции графа Строганова находилось немало картин, особенно голландских мастеров, принадлежавших некогда семье Ле-Дантю. Другой внук Пьера-Рене, Евгений Карлович, владел документами поэта, камергера и тайного советника П.В. Тятлева, которые подтверждали, что советник должен был его деду десятки тысяч рублей за взятые картины.

В связи с вторжением наполеоновских войск в Россию в 1812 г., 60-летний Пьер-Рене и 40-летняя Мари-Сесиль с детьми благоразумно решили покинуть Петербург. На купленной парусной лодке они добрались по Волге до Симбирска и обосновались здесь. Мари-Сесиль попыталась создать в Симбирске французский пансион для благородных девиц. Но местные помещики предпочитали учить своих детей на дому. Так Мари-Сесиль попала гувернанткой в семью Петра Никифоровича Ивашева[10].

Семья Ивашевых жила привольно, весело и гостеприимно. Достаточно сказать, что Петр Никифорович не побоялся предоставить кров и стол декабристам Н. Лореру[11], А. Одоевскому и М. Назимову, направлявшимся из сибирской ссылки служить на Кавказ. П.Н. Ивашев был женат на Вере Александровне Толстой. В числе ее известных родственников – поэт Федор Иванович Тютчев. Тютчев не раз писал о романтической истории любви своего троюродного брата, сына Ивашевых,

Василия Петровича, и даже принял некоторое участие в устройстве брака своего кузена с Камиллой Ле-Дантю. После встречи со своей кузиной Елизаветой Ивашевой в Дрездене в 1841 г., поэт сообщил в письме к жене, что встретился «с сестрой одного из несчастных ссыльных в Сибирь, который самым романтическим образом женился на француженке». Знал ли Михаил Ле-Дантю, что так же, как и он сам, на фронтах Первой мировой войны воевал сын Ф.И. Тютчева, военный писатель Федор Федорович Тютчев, умерший от тяжелых ранений в 1916 г.? Ведь они доводились друг другу пусть дальними, но родственниками.

Родственником В.А. Толстой и П.Н. Ивашеву приходился и сын директора Московского университета, статский советник и член тайных обществ Николай Иванович Тургенев, в доме которого Пушкин написал оду «Вольность». У семьи Ивашевых был еще один знаменитый родственник, поэт Николай Михайлович Языков, автор популярного стихотворения-песни «Пловец» («Нелюдимо наше море…»). Брат поэта Петр (геолог) был женат на старшей дочери Ивашевых Елизавете. Пушкин с особой теплотой относился к братьям Языковым. Родственниками Ивашевых были и декабристы А. Шереметев, М. Муравьев и И. Якушкин, а близким другом Ивашева был поэт В. Жуковский. Жуковский даже хлопотал перед царской семьей за Василия Петровича Ивашева, сосланного в Сибирь.

Вера Александровна Толстая отличалась глубокой религиозностью. Решительная и энергичная, она была верной помощницей мужу. Долгие годы она возглавляла Симбирское общество христианского милосердия, была председательницей женского учебного заведения – «Дома трудолюбия» для бедных и сирот. В этой дружной семье росли пятеро детей: Елизавета, Екатерина, Александра, Марья (воспитывалась в доме для глухонемых в Петербурге) и сын Василий.

До 1924 г. детей Ивашевых воспитывала Мария Петровна Ле-Дантю. Ей помогали старшие дочери, которые дружили с барышнями и сохранили эту дружбу на протяжении долгих лет. Позже одна из дочерей М.П. Ле-Дантю, Сидония, вышла замуж за В.И. Григоровича, майора, управляющего имения Никольское графини С.И. Соллогуб в Симбирской губернии. Муж Сидонии был отличным хозяйственником. Крестьяне его побаивались, но советовались с ним по любым вопросам. В 1825 г. он приобрел собственное имение Дулебино в Тульской губернии и переселился туда с женой и маленьким сыном, будущим писателем Д.В. Григоровичем.

Муж Сидонии умер в 1830 г. Единственного сына Дмитрия она воспитывала с помощью матери, Марии Петровны Ле-Дантю. Мальчик получил чисто французское воспитание, до восьми лет не знал ни одного русского слова и, даже став взрослым, говорил по-русски плохо, с сильным французским акцентом. Он окончил французский пансион в Москве, а позже учился в Инженерном училище, хотя мечтал об Академии художеств. Недолго проучившись в Академии художеств, юноша увлекся литературой.

Его писательские опыты стимулировал друг (со времен Инженерного училища) Ф.М. Достоевский, а также Н.А. Некрасов. Так родился автор повестей «Гуттаперчевый мальчик» и «Антон Горемыка».

Известный ученый, литератор и юрист А.Ф. Кони в очерке «Памяти Д.В. Григоровича» описывал писателя как отзывчивого, впечатлительного и разносторонне развитого человека, блестящего собеседника. «Григорович обладал чисто французской живостью, общительностью. Он почти не говорил по-русски[12] и был воспитан бабушкой, вовсе не знавшей русского языка.» Григорович – создатель школы рисования, художественного музея и библиотеки при Обществе поощрения художествам, которому писатель пожертвовал свой дом на Большой Морской в Петербурге.

Григорович рассказал о своей бабушке Марии Петровне и матери Сидонии Ле-Дантю в «Литературных воспоминаниях». Он называл их незаурядными личностями. Бабушка – «шестидесятилетняя старуха, но замечательно сохранившаяся, умная, начитанная, вольтерьянка в душе», перед которой благоговела ее старшая дочь, мать Григоровича, Сидония Вармо. Когда мать была не в духе, дочь ходила по дому на цыпочках.

В хорошем настроении Мария Петровна дребезжащим голосом напевала арию из популярной комической оперы французского композитора Франсуа-Адриена Буальдье «La Dame Blanche» («Дама в белом»). Сидония подпевала матери. Та, помимо прочего, еще любила заниматься садоводством и вязанием. Свою мать Григорович считал мягкой и уступчивой, а бабушку – крутой и строптивой. Сидония не только вела домашнее хозяйство, но и лечила больных из всей округи, снабжала пациентов собственноручно изготовленными снадобьями, а также одеждой и продуктами.

Мария Петровна посадила внука за книгу (французскую азбуку) с пяти лет, учила его грамматике и таблице умножения. За малейшие ошибки ставила его в угол, напялив ему на голову бумажный колпак с большими ослиными ушами, а однажды в сердцах сказала дочери, что, кажется, та «произвела на свет идиота». Но именно строгая бабушка в 1832 г. повезла Григоровича на учебу в Москву, где он поселился у другой дочери Марии Петровны, Луизы, в замужестве Беккерс. В 1846 г. Григорович приехал в Дулебино из Петербурга с намерением писать книги. Узнав о решении внука, Мария Петровна удивилась, но благословила: «Хорошо, работай, работай!» В том же году была опубликована первая повесть Григоровича «Деревня».

Возвращаясь к рассказу о Василии Петровиче Ивашеве, скажу, что до 14-ти лет он воспитывался дома, под присмотром француза Динокура, а в 1812 г. его определили пажем к вдовствующей императрице Марии Федоровне. В 16 лет он уже офицер и служит в Кавалергардском полку в Петербурге. В.П. Ивашев быстро продвигался по службе и вскоре стал адъютантом командующего, графа П.Х. Витгенштейна.

Он не избегал искушений праздной жизни богатого и красивого молодого офицера, но в то же время сблизился с тайным обществом «Союз благоденствия», участником которого вскоре стал. Там он познакомился с Н. Муравьевым, П. Пестелем, Н. Бурцевым, Н. Басаргиным и другими вольнодумцами, будущими декабристами.

Его имя потом не раз упоминалось в материалах следственной комиссии по так называемому «кавказскому делу» и «Кавказскому обществу», целью которого, якобы, было отделение кавказских и грузинских областей от России и создание отдельного государства во главе с генералом А.П. Ермоловым, покорителем Кавказа. Декабрист С. Трубецкой на допросах показывал, что в 1823 г. лидер «Южного общества» П.И. Пестель посылал В. Ивашева в Грузию, чтобы установить связь с членами «Кавказского общества». В действительности же известно, что В. Ивашев лишь однажды приезжал на Кавказские минеральные воды в 1821 г. для лечения поврежденной руки.

В 1823 г. В. Ивашев ненадолго приехал к родителям в Симбирск. Здесь он вновь увидел 18-летнюю дочь их гувернантки Ле-Дантю Камиллу. От ее длинной роскошной косы он отрезал прядку, на память. В 1825 г. Ивашев гостил у родителей. В Симбирске он узнал о кончине Александра I. Гостившего у них родственника, декабриста Д.И. Завалишина (племянника В.А. Толстой), Ивашев спас от ареста, уничтожив компрометирующие кузена бумаги.

Опасаясь и своего ареста, Ивашев рассказал матери и старшей сестре Елизавете о своем участии в тайном обществе. 23 января 1826 г. Василий был посажен в Петропавловскую крепость. Безмерно любившая единственного сына, Вера Александровна уповала на Бога и держалась мужественно, убежденная в невиновности Василия. Отец Ивашева использовал свои обширные связи в Петербурге, чтобы подать прошение о помиловании сына, но добился лишь свидания с ним.

На допросах Василий признал свою вину, его причислили к преступникам второго разряда и приговорили к двадцати годам сибирской каторги с последующим поселением там же, в Сибири. В тайном письме отцу Ивашев писал: «И вот я, столь сострадательный и слабый, выставлен чудовищем. Но вы знаете меня, и с меня этого достаточно». Прощаясь с родными, он приписал: «Будьте уверены, что я перенесу все из любви к вам». В 1827 г. Ивашева повезли на каторгу. Сестра Лиза написала ему: «Ты всегда для всех нас главный предмет нашей любви и источник счастья для всех. Без тебя для нас нет счастья». Дабы облегчить участь сына, мать посылала ему теплую одежду, книги, газеты и деньги и оставалась в постоянной переписке с ним.

В каземате Василий стал мрачен и угрюм. Когда с него сняли цепи, он стал вынашивать план побега в Китай. От безумного замысла его пытался отговорить ближайший друг и сокамерник Николай Басаргин. Однако отвратило Василия от этого шага неожиданное письмо из дома, присланное на имя коменданта С.Р. Лепарского, давнего друга отца Ивашева. Родители прислали ему письмо, полученное ими от бывшей гувернантки Марии Петровны Ле-Дантю. В нем были следующие строки:

«Эта несчастная молодая девушка любит Базиля (так называли домашние Василия. – И.Д.), ему принадлежали ее первые грезы. Но тогда его положение, его богатство не допускало даже мысли о том, чтобы когда-либо стать его женой… Если забота и нежность моей дочери могут хоть сколько-нибудь утешить несчастного юношу, мое сердце будет радоваться сквозь слезы разлуки… Она хочет лишь разделить его оковы, утереть его слезы… Если у семьи (Ивашевых. – И. Д.) есть свои планы, или у молодого человека имеется какая-нибудь склонность, пусть все это останется навсегда похороненным между названными личностями».

Письмо Марии Петровны Ле-Дантю оказало огромное впечатление на родителей, но еще большее на их сына. Он, конечно, помнил Камиллу, помнил о ее дружбе с его сестрами. Он влюбился в нее в один из своих приездов домой и догадывался о взаимности с ее стороны. Разница в социальном положении помешала тогда развитию их взаимоотношений, к тому же Василий был занят службой в столице и делами тайного общества. Камилла же с матерью и сестрами в 1824 г. переселилась в Москву, где работала гувернанткой в доме генеральши Екатерины Васильевны Шишковой. (Будучи замужем за Д.С. Шишковым, братом адмирала, министра народного просвещения, президента Российской Академии, писателя А.С. Шишкова, Екатерина Васильевна была знакома с Пушкиным. Можно предположить, что в их доме Камилла видела поэта или слышала разговоры о нем.)

Вместе с Шишковыми Камилла переехала в Петербург: Екатерина Васильевна Шишкова беспокоилась за судьбу своего родственника, члена «Общества соединенных славян» А.А. Шишкова, задержанного по делу декабристов. В Петербурге Камилла Ле-Дантю увиделась с отцом Василия Ивашева и, возможно, от него узнала об аресте возлюбленного. В 1826 г. Камилла вернулась в Москву. Там она служила гувернанткой у сестры дипломата (позже канцлера) князя А.М. Горчакова-Пушкина.

Находясь в гостях в московском доме Ивашевых, Камилла увидела в руках хозяйки дома миниатюрный портрет Василия. Былые чувства к нему ожили. Теперь, когда он из блестящего и богатого офицера превратился в каторжника, прежняя мечта о браке с ним стала казаться осуществимой. Камилла отвергла предложение семьи Шишковых выйти замуж за мелкопоместного дворянина. Она заболела, стала апатичной и замкнутой, перестала интересоваться столь любимой прежде музыкой и чтением.

Наконец она открыла свою сердечную тайну матери и сестре Луизе. Болезнь дочери, всеобщей любимицы, и тревога за ее душевное состояние вынудили Марию Петровну Ле-Дантю обратиться с письмом к Вере Ивашевой. Отослав письмо сыну в Сибирь и в ожидании ответа от него, Ивашевы обратились к Марии Петровне: «Да, сударыня, мы проникли в самую интимную глубину Вашей материнской души, и мы разделяем все Ваши душевные переживания. Примите же наше уверение, что великодушная и примерная самоотверженность Вашей дочери, ее добровольное отречение от более счастливого жребия, внушает нам восхищение, а ее характер возбуждает наше глубокое уважение».

Ивашева приписала в письме следующие слова: «Не буду говорить о впечатлении, сделанном на меня Вашим письмом. С какой благодарностью за ту жертву, которую Вы приносите, расставаясь со своим ребенком, принимаю я Ваше предложение и как ценю дарование мне такой дочери, как прелестная Камилла! Облегчить участь несчастного может лишь высокая и отмеченная провидением душа…

Я его (Василия. – И.Д.) знаю, знаю его сердце. Он сумеет оценить такой поступок, но я опасаюсь его деликатности, и потому просила несколько отложить ее и следовать влечению сердца, которое, сколько я знаю, склонялось любить Камиллу. Могу Вас уверить, что сердца их бились согласно». В.А. Ивашева также писала, что она готова вручить Камилле самое дорогое – судьбу сына, и просила Марию Петровну считать ее своей сестрой. Сына своего Ивашевы просили не отказываться от брака в силу его чрезмерной деликатности и предупреждали, что от переживаний за него Камилла болеет и «подурнела от горя».

Друг Василия Николай Басаргин и декабрист П.А. Муханов уговаривали Ивашева отказаться от идеи побега в Китай и согласиться на брак с Камиллой. После недолгих раздумий тот согласился, хотя просил коменданта Лепарского написать родителям, что тревожится, будет ли Камилла счастлива с каторжником, не будет ли потом раскаиваться, и сумеет ли он вознаградить ее за жертву. Он также просил сообщить Камилле все ее будущие права жены ссыльного заговорщика и предупредить об опасностях дальней дороги в Сибирь.

Получив согласие любимого человека, Камилла была счастлива в преддверии поездки к нему. Она обратилась к Николаю I с прошением: «Одна из Ваших подданных со смиренной мольбой припадает к стопам Вашего Величества. Сильная чистотой своих побуждений, она обращается к своему Государю, как к самому Богу, прося у него более чем жизни… Ни минуты не колеблюсь признаться, что мое сердце полно верной на всю жизнь, глубокой, непоколебимой любовью к одному из несчастных, осужденных законом, – к сыну генерала Ивашева.

Я его люблю почти с детства, а когда перемена в его судьбе заставила меня опасаться вечной разлуки с ним, я почувствовала, что люблю его и что жизнь моя неразрывно связана с его жизнью. Моя мать соглашается на мой брак с тем, участь кого я хочу разделить, а почтенные родители его, знающие его сердечную склонность, тоже дают свое согласие. В этот важнейший момент моей жизни я отдаю в Ваши руки, Государь, все надежды на счастье, все мое существование… В громком хоре благословений, раздающихся со всех концов Вашего государства, голос бедной девушки мало заметен, я знаю это, но это голос сердца, отныне преисполненного благодарностью, а молитвы невинного и страждущего всегда доходят до неба».

О решении Камиллы Ивашевы сообщили и жене декабриста С.Г. Волконского, Марии Николаевне, в Сибирь. Та приняла самое горячее участие в судьбе Камиллы и Василия. Она регулярно сообщала старикам Ивашевым об их сыне, а узнав о возможной женитьбе, написала им: «Василий посмел согласиться на ту жертву, на те лишения, которые хочет принести для него благородное и чистое создание, этот сошедший с неба ангел». М. Волконская просила не сомневаться в чувствах Камиллы, хотя жилищем ей должна была стать темница. Она выражала вечную признательность Марии Петровне Ле-Дантю и обещала окружить ее дочь заботами и нежностью.

По получении этого письма, Мария Петровна Ле-Дантю, находившаяся в имении своей овдовевшей дочери Сидонии в Рязанской губернии, 2 августа 1830 г. сообщила Камилле в Москву о согласии Василия Ивашева жениться на ней. Камилла немедленно пишет письмо своей будущей свекрови, сообщая ей со слов графа Бенкендорфа о разрешении императора на брак, а также о письме шефа жандармов Иркутскому губернатору с просьбой оказать «содействие и пособие сей несчастной девице». Камилла уверяла, что не заслуживает расточаемых ей похвал, не считает себя жертвой, отрекающейся от света, и что теряет она только семью, а все ее достоинства заключаются в ее любви к Василию.

Из-за эпидемии холеры Камилле пришлось отложить поездку в Сибирь. Она жила в московском доме Ивашевых и лечилась. Мать, Мария Петровна, выхаживала ее, а в конце 1831 г. к ним из Петербурга приехали старики Ивашевы. Камилла вошла в круг друзей своего жениха. Родственники опальных заговорщиков передавали ей письма к ним. Вера Ивашева в письме к сыну хвалила Камиллу за приветливый характер, скромность, рассудительность. А главное, за глубину чувств к Василию. Своими искренними и пронзительными письмами, обращенными к М.Н. Волконской, Камилла вызывала у княгини восхищение.

В конце марта 1831 г. Камилла со стариками Ивашевыми, матерью и прислужницей М.А. Тихоновой выехала из Москвы. По дороге остановились в имении Елизаветы Ивашевой-Языковой, а оттуда направились в Симбирск. Здесь готовят приданое невесте, экипажи, крепостных людей… Из симбирского дома Камилла послала свое первое большое письмо Василию. В нем она описывала свои впечатления от его родни, его обаятельную и внимательную сестру Лизу, с которой она подружилась.

«Момент встречи приближается, и я дрожу», – признавалась Камилла. Из всех слуг, пожелавших поехать на услужение молодому барину, Ивашев выбрал Федора Сидорова и его жену Прасковью Дмитриевну, которая потом стала настоящим ангелом-хранителем и членом семьи Камиллы и ее детей, вынянчила ее старшую дочь Марию (в замужестве Трубникову) и ее детей, которым она многие годы спустя рассказывала о сибирской жизни Ивашевых.

Перед самым отъездом к жениху, 20 мая 1831 г. Камилла схватила волжскую лихорадку. Выехать она смогла только 13 июня. До Казани ее провожали мать и свекровь. Несмотря на изнуряющие приступы лихорадки, молодая женщина с сопровождающими благополучно добралась до Ялуторовска, где она остановилась в доме декабриста А.В. Ентальцева и его жены. Иркутский генерал-губернатор А.С. Левинский тепло принял ее в своем доме.

В Ялуторовске Камилла познакомилась с П.М. Шаховской, супругой декабриста А.Н. Муравьева. Благополучно переправившись через озеро Байкал, 9 сентября Камилла прибыла в Петровский завод и остановилась в домике Марии Николаевны Волконской. Они встретились, как сестры. Измученная дорогой и ожиданием встречи с любимым, Камилла на первом свидании с Василием, устроенном Волконской, упала без чувств.

Дни накануне свадьбы, состоявшейся 16 сентября 1831 г., она провела у Волконской, которая стала посаженой матерью. Посаженым отцом был комендант Читинского острога, хороший знакомый Петра Ивашева, генерал С.Р. Лепарский. В день венчания в местной церквушке жениха привели без кандалов, но в сопровождении безоружных конвоиров. После венчания дамы (жены декабристов) пили чай у молодых в домике. Декабристы Петровского завода встретили Камиллу ласково, а Александр Одоевский в честь приезда Камиллы написал и посвятил ей стихотворение «Далекий путь»[13].

Ближайший друг Василия Ивашева декабрист Николай Басаргин в своих «Записках» (Петроград, 1917 г.) описал приезд Камиллы Ле-Дантю в Сибирь: «Приехала невеста Ивашева, молодая, милая, образованная девушка, Он успел приготовить дом и все, что нужно для первоначального хозяйства. Она остановилась у княгини Волконской и прожила у нее до свадьбы своей, которая совершилась дней через пять по приезде ее…

Им позволили прожить у себя дома около месяца, и, глядя на них, я невольно вспомнил былое. По прошествии этого месяца, она, по примеру других дам, перешла с мужем в его номер». Будучи несчастлив в личной жизни, Басаргин, по его же признанию, «имел большое утешение в семье Ивашевых, живя с ними, как с самыми близкими родными, как с братом и сестрой. Видались мы почти каждый день, вполне сочувствовали друг другу и делились между собой всем, что было на уме и на сердце».

После свадьбы и медового месяца Камилла перешла жить в каземат мужа (уже потом жены декабристов добились разрешения на прорубку окон в камерах заключенных. Камилла, конечно, тяготилась непривычно тяжелыми условиями новой жизни, но ее поддерживало присутствие мужа, который всячески ей помогал. Получив деньги от родителей Василия, они с помощью верных слуг, Якова и Марфы Ямщиковых, перестроили свой домик и даже разбили при нем сад и огород. Камилла ухаживала за больными декабристами, читала и музицировала в ожидании первенца.

Радуясь сокращению срока заключения мужу до пятнадцати лет, она писала матери: «Мама, мы счастливы. Год нашего союза, матушка, прошел, как один день». Радость эта была омрачена смертью первенца, Александра, крестным отцом которого успел ненадолго стать Басаргин, крестной – Волконская, а декабрист Бестужев даже создал акварельный портрет малыша. Этот портрет Камилла отправила сестре, Сидонии Григорович в Петербург[14].

Жизнь, более или менее налаженная, продолжалась. Вот уже Камилла ждет второго ребенка. Василий занимается живописью (альбом его акварелей долго хранился у его внучки О.К. Булановой). Родившуюся в 1835 г. дочь Марию (Маню) все обожали. Ее крестным вновь стал Басаргин, а крестной – девятилетняя дочь Никиты Муравьева, Нонушка (Софья). В 1839 г. у Ивашевых родился сын Петр, позже – дочь Вера.

Мать Ивашева Вера Александровна все эти годы прилагала огромные усилия, чтобы получить право вместе с Марией Петровной Ле-Дантю и ее дочерью Амели поехать к сыну и невестке в Сибирь. Ей в итоге удалось добиться перевода сына с семьей в Туринск, захудалый городок с четырехтысячным населением. В Петровском заводе оставалась могила первенца Камиллы, друзья…

В 1835 г. Симбирск посетил Николай I. По просьбе государыни, он осмотрел «Дом трудолюбия, опекаемый Верой Ивашевой, и спросил у местного губернатора: «Здесь есть семейство, причастное к 14 декабря? Живы ли оба Ивашевы-старики? Как переносят семейное несчастье?» Император виделся с В. Ивашевой. Та представила ему членов Общества христианского милосердия, но, оставшись наедине с государем в саду «Дома трудолюбия», не стала просить о милости к сыну из страха снова услышать отказ.

Николай I пожаловал ей фермуар, назвал ее «почтеннейшей женщиной», но в свидании с сыном вновь отказал. Здоровье В. Ивашевой пошатнулось, и восемь месяцев спустя она умерла. Не выдержав горя, Ивашев вскоре скончался от грудной жабы в своем имении Ундоры. Родители Василия еще при жизни оставили свое состояние невестке, Камилле Ле-Дантю, а сестры его отказались от своей доли наследства в пользу племянников, детей Василия и Камиллы.

В Туринске Ивашевы поначалу жили в приготовленной для них Басаргиным квартире, но позже они затеяли постройку собственного дома[15]. Марии Петровне Ле-Дантю удалось добиться разрешения поехать к детям, но с условием никогда более не возвращаться в Европейскую часть России. Приехав к дочери и зятю в 1839 г., Мария Петровна стала верным другом и незаменимым помощником в семье. Деятельная, энергичная старушка выращивала овощи и цветы, воспитывала и обучала внуков.

Болезнь Камиллы расстроила налаженную жизнь. Простудившись после пешей прогулки, она раньше времени разрешилась девочкой. Маленькая Елизавета не прожила и 36 часов. Через пять дней за ней последовала и Камилла. Перед смертью она благословила детей, потом, соединив руки матери и мужа, промолвила: «Бедный Базиль». Василий сетовал: «Она заточила свою юность в тюрьму, чтобы разделить ее со мной, а потом делила горе всех потерь… Не стало Камиллы. Обожаемой, нежной, милой моей Камиллы…»

О последних днях Камиллы Пущин писал: «Она умела достойно жить и умереть с необходимым спокойствием, утешая родных и друзей до последней минуты». «Брат» (так имела обыкновение называть Пущина Камилла) в эту трудную минуту взял на себя все заботы о сиротах Ивашевых, которые обожали «Ван Ваныча». В письме к декабристу Фонвизину, он писал: «Умненькая Машенька – премиленькая девочка… Верочка преуморительная пышка… Петруша больной мальчик. Вот уже три года ему, не может двигаться, в сильной степени английская болезнь[16]. Жалко его, бедненького»[17].

В декабре 1840 г. Василий готовился к поминальной годовщине жены, а оказалось, приготовил все для себя. В ночь на Рождество он успел поиграть с детьми. Однако, пожаловавшись на боль в плече, поднялся в свою комнату и через несколько минут умер.

Неожиданная смерть зятя подорвала физически Марию Петровну[18]. В январе 1841 г. Мария Петровна обратилась к Андрею Егоровичу Головинскому (внебрачному сыну Петра Ивашева) с просьбой походатайствовать за трех осиротевших внуков, дабы доставить их к сестрам Ивашевым в Симбирскую губернию. Весной пришло разрешение Бенкендорфа вернуть в Европейскую часть России только детей Ивашевых, но не иностранную подданную Ле-Дантю. Только после очередного прошения бабушке с внуками удалось выехать из Туринска 9 июля 1841 г.

К этому времени Басаргин и Пущин установили на могиле Ивашева памятник, заказанный в Екатеринбурге (до 1910 г. памятник еще стоял в более или менее приличном состоянии). Некоторое время М.П. Ле-Дантю с внуками жила в поместье Ивашевых в Ундорах. Опекуном над детьми определили А.Е. Головинского. Сводный брат Василия всегда был доверенным лицом семьи. Однако в итоге он почти разорил своих подопечных; обремененный чувством вины, он приезжал к Марии Ивашевой (Трубниковой) за прощением: «Я разорил вас, и Бог меня наказывает».

В 1847 г. детей взяла в свою семью и воспитала тетка по отцу княгиня Екатерина Петровна Хованская (разумеется, после официального прошения и разрешения). Рожденная в неволе старшая дочь Камиллы и Василия Ивашевых Мария (Маня) с младых ногтей была в руках хороших воспитателей: сначала родители, потом бабушка Ле-Дантю, друзья родителей, Басаргин и Пущин, а позже – тетя, Е.П. Хованская. В одном из писем к Марии дядя и опекун Головинский рассказал как-то о семье Трубниковых из Алатырского уезда и о школе рукоделия, устроенной ими для крестьян.

Вскоре молодые Трубниковы стали бывать у Хованской, и в 1854 г. Мария вышла замуж за одного из них – Константина. По ее словам, он пленил ее сердце своими либеральными взглядами и умом. Супруги переехали в Петербург[19] и на средства жены и ее брата К. Трубникова издавали газету «Журнал для акционеров» и «Биржевые ведомости». Вместе с мужем Мария Васильевна участвовала в издательских делах, редактировала, переводила на русский язык.

Трубникову увлекли вопросы воспитания детей и прав женщин. Вокруг нее образовался кружок молодежи; привлекала ее энергия, незаурядность мышления, воля, отзывчивость и стойкий, цельный характер. Н. Стасова, А. Философова, баронесса Корф и сестра Марии Вера положили начало «Обществу дешевых квартир и других пособий нуждающимся жителям» в Петербурге. На пожертвования Общество приобрело дом в районе Измайловского полка – дом, где в 1915 г. проживала мать Михаила Ле-Дантю Зинаида Самойловна.

Позже Трубникова создала «Общество женского труда». А затем, с 36 единомышленницами, – и «Общество переводчиц-издательниц», которое издало сказки Андерсена на русском языке. Основную работу вела Трубникова. Большого труда и энергии стоила ей борьба за организацию Женского университета. Пошатнувшееся здоровье и неурядицы с мужем, который иронически относился к общественной деятельности жены и считал ее идущей во вред интересам семьи, вынудили Трубникову с дочкой Марией, сестрой Верой и ее мужем уехать в Ниццу, а потом в Швейцарию.

Психическое расстройство мужа сестры, сбежавшего из лечебницы и покончившего жизнь самоубийством, потрясла Марию Васильевну. Ее собственная нервная болезнь и сердечное недомогание вынудили ее какое-то время пожить в одиночестве в горной деревушке Сен-Мориц. Из Швейцарии Трубникова установила связи с французскими феминистками, переписывалась со многими известными деятельницами международного женского движения.

По возвращении домой в 1870 г., она сразу окунулась в работу по созданию женских курсов, которые спустя время оформились в Бестужевские курсы, названные так по имени историка и руководителя педагогического совета К.Н. Бестужева. Усилиями и заботами Марии Васильевны был создан и Женский медицинский институт. Она стала его распорядительницей, заведующей химической лабораторией, библиотекой и хозяйственной частью. К этому времени она разошлась с мужем и вместе с дочерьми переехала в квартиру на Васильевском острове. Однако из-за проблем со здоровьем она жила в имении сестры Веры в Поповке.

М. Трубникова много переводила, вела издательские дела. На ее заработок жила вся семья. Подросшие старшие дочери, Ольга и Мария, оказались в водовороте революционного движения 1880-х гг. Неоднократные обыски в квартире и арест дочерей довели Трубникову до полного психического расстройства. Целый год она провела в больнице для душевнобольных, а затем поселилась в Поповке, под наблюдением сиделки. В 1882 г. Трубникова переехала жить к дочери Марии во Владимирскую губернию. Мужем этой кроткой красавицы был Сергей Вырубов, светский лев и кутила, что, однако, не помешало ему стать известным либеральным земским деятелем.

Старшая дочь М. В. Трубниковой, Ольга Константиновна Буланова, рассказала о жизни матери и о ее родителях, Камилле Ле-Дантю и Василии Ивашеве, в своей книге «Три поколения». Ольга Буланова с мужем, Анатолием Булановым, в юности увлеклись революционной деятельностью. Были пропагандистами среди рабочих. Их арестовали и заключили в Петропавловскую крепость (где некогда сидел дед Ольги, Василий Ивашев), а потом в Бутырскую тюрьму.

Ольгу выпустили на поруки. Вскоре у нее родился первенец, Леонид. Когда мужу определили ссылку в Сибирь, Ольга решила ехать с ним, оставив ребенка в имении своей кузины Вырубовой. Дядя Ольги (племянник Камиллы), Евгений Карлович Ле-Дантю, порекомендовал ей отправиться в Минусинск, где жила их родственница Мария Евгеньевна (в замужестве Педашенко, племянница Камиллы и дочь прапрадеда Михаила Ле-Дантю, Евгения Петровича Ле-Дантю).

В 1883 г. Анатолия Буланова отправили в кандалах под конвоем в Сибирь. С ним была Ольга. В Минусинске им помогла обустроиться сестра писателя Короленко, Мария Галактионовна. По истечении срока в 1892 г. Мария Васильевна гостила у своей дочери Елены Никоновой на хуторе в Залесье. Дочери ее были дружны и с матерью, и меж собой. Прекрасно образованные, они учили грамоте крестьянских детей. А однажды они отказались от новогодней елки, чтобы купить коров двум крестьянским сиротам. Дочери Марии Васильевны были лично знакомы со многими революционерами, прятали у себя оружие, подпольную литературу, устраивали встречи подпольщиков (Вере Фигнер, Софье Перовской и др.) у себя на квартире. Мать, конечно же, сочувствовала им, но была против террора.

Будучи в гостях у дочери Екатерины в Тамбове в 1893 г., Мария Васильевна простудилась, вскоре ее поместили в больницу «Всех скорбящих» в Петербурге. На лечение, помимо дочерей, деньги выделили Академия наук и Литературный фонд. Она умерла в 1897 г. Похоронили ее рядом с братом в Новодевичьем женском монастыре.

За годы болезни Марию Васильевну, ее прежнюю деятельность и заслуги успели забыть. Лишь близкие друзья опубликовали несколько статей о ней в журнале «Женское дело». К юбилею Бестужевских курсов была учреждена стипендия имени М.В. Трубниковой[20].

История этой удивительной женщины – это история женского освободительного движения а России. А.П. Философова, подруга и соратница М.В. Трубниковой, писала: «Она открыла для меня совершенно новую деятельность, произвела на меня обаятельное впечатление своим умом, а также своей скромностью».

В 1883 г. Анатолия Буланова отправили в кандалах под конвоем в Сибирь. С ним была Ольга. В Минусинске им помогла обустроиться сестра писателя Короленко, Мария Галактионовна. По истечении срока ссылки Булановы вернулись с сыном Анатолием, родившимся в неволе, в Нижний Новгород. А. Буланов читал лекции по судостроению в Речном училище. Ольга организовала уроки кройки и шитья, затем библиотеку-читальню, кружок хорового пения и самодеятельный театр. С 1906 г. они жили в Петербурге. В 1905 г. супруги Булановы съездили в Ниццу. Здесь они вновь увиделись с товарищами по борьбе: Плехановым, Аксельродом и другими. Первая мировая война застала Булановых на даче в Финляндии. Муж Ольги умер от разрыва сердца во время командировки в Саратов вскоре после Октябрьской революции.

Верным и достойным продолжателем семейных традиций была младшая сестра Марии Трубниковой, Вера, с которой Мария была духовно близка. До замужества Вера жила с семьей сестры. Она училась пению в консерватории, знала языки, вместе с сестрой занималась переводческой деятельностью и работой в издательствах. Под стать Вере был и ее муж Александр Александрович Черкесов.

Богатый помещик из Новгородской губернии, образованный, владевший многими европейскими языками, остроумный и веселый собеседник, радушный хозяин, Черкесов уехал за границу, где общался с Герценом, Огаревым и Бакуниным. Его, однако, разыскали и арестовали за связь с политическими эмигрантами. Несмотря на преследования царской охранки, отпущенный на поруки Черкесов в 1867 г. открыл библиотеку, организовал книжную торговлю по пониженным ценам и продолжал поддерживать связь с народовольцами и революционерами-подпольщиками. В 1871 г. в петербургских книжных магазинах Черкесова произвели обыск, а за самим хозяином установили строгое наблюдение. Лишь под старость власти оставили его в покое. В 1911 г., сбежав из швейцарской лечебницы, он покончил жизнь самоубийством.

История декабристов была и личной, и семейной историей последующих поколений Ле-Дантю. Ольга Буланова даже ездила по местам юности своей бабушки в Сибирь, а потом и она, и ее родственники передали в российские музеи много дорогих им фамильных реликвий: альбомы с рисунками, портреты, фотографии, документы, различные поделки Камиллы Ле-Дантю.

Младший брат Камиллы, Шарль (в русском обиходе Карл) Ле-Дантю, был врачом. В 1837 г. он женился. Его осиротевших детей вместе с детьми Камиллы воспитывала несколько лет Мария Петровна Ле-Дантю. Старший же брат Камиллы, Евгений, прапрадед Михаила Ле-Дантю, был офицером. В 1835 г. двадцатидвухлетний подпоручик инженерных войск получил назначение в Нерчинский округ для производства работ по прокладыванию Круго-Байкальской дороги. Он проделал путь до места службы по маршруту, которым четырьмя годами ранее следовала его сестра Камилла к жениху в Сибирь.

Три недели Евгений прожил в доме ее свекра Петра Ивашева в Симбирске и оставил благоприятное впечатление на членов семьи. В конце 1835 г. Евгений находился в кругу семьи своей сестры в Петровском заводе и встретил с ними Новый год. Через три месяца он уехал с грустью в сердце, «овладевшей им во время расставания», но тем не менее счастливый от встречи с Камиллой.

В подарок от зятя, Василия Ивашева, он получил железную шкатулку, выкованную из кандалов. На крышке ее была изображена гостиная комната в доме Ивашевых в Петровском заводе. В интерьере с круглым столом, диваном, креслом, шкафом и клавесином стоит Василий Ивашев с письмом в руке, а рядом с ним сидит Камилла в белом платье. В наши дни шкатулка, а также цепочка, сплетенная Ивашевым из волос жены, и белого фарфора с позолотой чашка с блюдцем, украшенные золотой монограммой из начальных букв имен Василия и Камиллы, хранятся во Всероссийском музее имени Пушкина в Петербурге.

Красивый (и очень похожий на Камиллу), энергичный и способный молодой инженер, Евгений Ле-Дантю остался служить в Сибири. Выбором своим он был доволен. В 1837 г. он женился на дочери верхнеудинского судьи Клавдии Ивановне Окороковой. Свадьба состоялась в Иркутске. Посаженной матерью жениха была М.Н. Волконская. У супругов Ле-Дантю установились дружеские отношения с декабристами, поселенными под Иркутском, и с Волконскими.

Дочь Евгения, Мария Ле-Дантю, впоследствии вышла замуж за енисейского губернатора генерала И.И. Педашенко. Сын Василий (возможно, названный в честь Василия Ивашева) закончил Горный институт и стал инженером-химиком. В фонде М. Ле-Дантю[21] хранится выписка из метрической книги Иркутской духовной консистории и Верхнеудинского Богородского административного собора о том, что в 1838 г. у прапорщика корпуса инженеров путей сообщений Евгения Петровича Ле-Дантю и его жены Клавдии Ивановны Окороковой родился сын Василий (дед Михаила Ле-Дантю).

Другая выписка из метрической книги Симеоновской церкви свидетельствует, что у служащего Санкт-Петербургского Монетного двора поручика Василия Евгеньевича Ле-Дантю и его жены Варвары Александровны (фамилия, к сожалению, не указана), в 1864 г. родился сын Василий Васильевич Ле-Дантю (отец Михаила). В 1889 г. он успешно закончил Императорскую военно-медицинскую академию. Практиковал как врач-окулист. Примкнув к народовольческому движению (семейная традиция продолжалась!), он был арестован и сослан в село Чижово Бежицкого уезда Тверской губернии.

Здесь у Василия Васильевича Ле-Дантю и его супруги Зинаиды Самойловны Савостьяновой 27 января 1891 г. родился сын Михаил. Восприемниками младенца были дедушка, статский советник Самуил Михайлович Савостьянов, и тетка, дворянка Параскева Васильевна Ле-Дантю. Через три года, 28 февраля 1894 г., во время эпидемии сыпного тифа заразившись при лечении больных в Тихвинской земской городской больнице, врач Василий Васильевич Ле-Дантю умер.

После смерти мужа Зинаида Самойловна с малолетним Мишей[22] переехали в Петербург. В 1905 г. к Пасхе ей назначили денежное пособие. В 1901–1908 гг. Михаил Ле-Дантю учился в петербургском Третьем реальном училище. Учился он хорошо: за сочинение «Царь Петр Первый во Франции», написанное в шестом классе, он получил оценку «5». Такая же оценка у него всегда была по рисованию.

Свои способности к рисованию и литературе Михаил унаследовал от матери. В фонде Ле-Дантю в РГАЛИ хранится ученическая тетрадь с карандашными набросками Зинаиды Самойловны под названием «Общее понятие о животных (краткая зоология)». В тетради помещены рисунки животных, птиц, рыб, выполненные мастерски. Зинаида Самойловна была сыну самым близким человеком. Воспитанница Смольного института, она привила Михаилу любовь к искусству, чтению и путешествиям, а также к эпистолярному жанру (мать и сын переписывались, разлучаясь даже ненадолго, вплоть до его трагической гибели в 1917 г.).

Несмотря на нужду, мать уговаривала Михаила поступить в Мюнхенскую академию художеств и даже послала сына в Германию, потом в Швейцарию в 1908 г., но Михаил не мог жить вдали от мамы, родных и петербургского дома. К тому же юноша имел уже собственный взгляд на искусство: «Я не слишком верю в немецкое искусство, мне оно не особенно симпатично». В письмах к матери он сообщал, что твердо решил остаться в Петербургской академии художеств и закончить ее: «Теперь я сумел найти исход между искусством моим и академическим, удовлетворяющий и их, и меня».

Свой окончательный выбор, где ему продолжить художественное образование, Михаил Васильевич сделал, что свидетельствует из письма матери к нему в Тиф-лис от 8 апреля 1912 г.: «Дорогой Мишура, ты мне писал, что не прочь бы держать экзамены осенью в московскую школу, но тогда надо послать туда прошение от твоего имени и все необходимые документы не позже 13-го августа. Прием прошений от 1-го мая до 14-го августа. Кроме документов, надо представить три фотографические карточки, не наклеенных на картон.

Тебе придется снять две дюжины с себя фотографий в Тифлисе и затем прислать мне три карточки без картона, копии с паспорта твоего и твое прошение. А я из Петербурга вышлю в московскую школу все, что надо. Форма прошения: «Господину директору Училища живописи, ваяния и зодчества от потомственного дворянина Михаила Васильевича Ле-Дантю прошение. Имею честь покорнейше просить о допущении меня к конкурсному экзамену для поступления в натурный класс живописного отделения училища учеником’[23]. Бабушка и я крепко тебя обнимаем и целуем. Любящая тебя твоя мама».

Все та же нужда, грянувшая война и служба сына в армии заставили Зинаиду Самойловну подать прошение о помещении ее в «Дом призрения бедных» императрицы Александры Федоровны. В 1914 г., за неимением вакансий, она была зачислена в список кандидатов в отдельную палату за 250 рублей в год. В 1927 г. Зинаида Самойловна еще была жива, на что указывает фраза из письма бывшей невесты Михаила Ле-Дантю, Ольги Лешковой, адресованного Илье Зданевичу в Париж: «Мать Михаила Васильевича в каждом письме спрашивает о Вас и просила передать Вам привет, что я и делаю».

Рассказ о личности Зинаиды Самойловны заключу словами друга Михаила Ле-Дантю, Ильи Зданевича и других деятелей русского литературно-художественного авангарда, словенского профессора-слависта из Ноттингемского университета Янко Лаврина[24] (1887–1986): «Она из тех людей, перед которыми преклоняюсь».