[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTYudXNlcmFwaS5jb20vYzg1ODEzMi92ODU4MTMyMzEzLzYyM2M1L3NHS0ZwX3ZqRUgwLmpwZw[/img2]
Маша Трубникова, внучка декабриста В.П. Ивашева. Фотография середины 1860-х.
VIII.
В.В. Стасов в своей прекрасной книге «Надежда Васильевна Стасова» очень много говорит о Марии Васильевне Трубниковой и отводит целую главу последним годам её жизни.
Книга В.В. Стасова почти неизвестна читающей публике. Автор не пустил её в продажу, а предназначил для раздачи оканчивающим бестужевкам. Но и у нас вообще не интересуются вчерашним днём, и вряд ли многие бестужевки, проходя курс наук в обширном, приспособленном помещении, пользуясь всеми научными пособиями, задавались вопросом, чьи труды были положены, чтобы всё это им предоставить.
Громадное большинство смутно слышало, что курсы обязаны своим возникновением частной инициативе, едва знает имена Стасовой, Философовой, а о Трубниковой, рано сошедшей со сцены, и говорить нечего. Учитывая все эти обстоятельства и зная, как искренно желал В.В., чтобы молодое поколение не забыло тех, кому стольким обязано, я широко пользуюсь его трудом во всём, что касается моей покойной матери, дополняя его имеющимися у меня сведениями.
Вот, что говорит В.В. Стасов:
«Многочисленные письма Марьи Васильевны к моей сестре рисуют печальную картину медленного потухания значительных сил, которые, не будь гнетущих, непобедительных внешних влияний, имели бы наверно, судя по всем данным, возможность ещё долго работать на пользу женского дела в России, Марья Васильевна угасала, как лампа, где всё менее остаётся масла или керосина. И всё-таки Марья Васильевна сопротивлялась, бодрилась и продолжала надеяться на воскрешение прежних сил.
Жизнь у её дочери Вырубовой, где, благодаря постоянной болезненности слабенькой Марьи Константиновны, на Марью Васильевну ложилось много забот по хозяйству и воспитанию детей, была иногда утомительна для некрепкой физически Марьи Васильевны и совершенно не соответствовала её привычкам и склонностям.
Вот что она пишет о ней Н.В. Стасовой 24 июля 1884 г.:
«Я совсем переменила сферу деятельности. Работы у меня вдоволь, хоть эта работа чисто муравьиного характера. На моих руках забота о прокормлении нашей семьи, которая летом довольно многочисленна, а затем также о прокормлении рабочего персонала нашего сельского обихода. У Сергея (зять Марьи Васильевны) 5 человек рабочих, скотница и домашней прислуги 4 человека. Работа моя состоит в том, чтобы добыть вовремя провиант, сберечь всё собранное и купленное, и в надзоре за двумя кухнями и скотным двором. Это по части хозяйства.
Затем у меня же на руках трое детей: двое Вырубовых и третий Оличкин сынок Леонид. Для помощи мне имеются две девочки, но вообще я постоянно имею детей под непосредственным наблюдением. Теперь я совсем не читаю, некогда; но зимой мы получаем из Ковровской библиотеки журналы и газеты. Беда моя, что глаза стали плохи. Собираюсь съездить в Москву за очками, и, главное, хочу повидаться с Катей и её сынишкой».
Когда третья дочь Марьи Васильевны - Екатерина Константиновна, в замужестве за К.К. Решко, окончила фельдшерские курсы в Москве и поселилась в Смоленской губернии, где муж её арендовал имение старых друзей Марьи Васильевны, Храповицких - Троицкое, то летом 1887 года Марья Васильевна переехала туда, так как ей хотелось пожить со своим старым другом Екатериной Яковлевной Храповицкой, воспитательницей её детей, проживавшими в её доме свыше 15 лет.
Летом 1887 года вернулась из ссылки старшая дочь Марии Васильевны и тоже приехала в Троицкое. Четвёртая дочь Марьи Васильевны, Елена, недавно вышедшая замуж за Алексея Андреевича Никонова, жила по соседству с Троицким, в своём лесном хуторе Залесье. Таким образом Марья Васильевна могла видеть трёх дочерей.
Надо сказать, что все четыре молодые семьи жили очень стеснённо, если не сказать бедно. Никто ещё прочно не устроился в смысле материальном. Я только что вернулась из ссылки с мужем, который с трудом нашёл себе место в пароходном обществе.
Решки только что устраивались, и у них уже было трое детей. Из разорённого и запущенного имения Храповицких приносила лишь жизнь впроголодь. Никоновы тоже вернулись из, правда, очень кратковременной ссылки в северные губернии. Алексею Андреевичу ещё надо было кончить университет и пробивать себе дорогу в адвокатуру. И бедной Марье Васильевне приходилось лишь делить лишения дочерей.
В декабре 1888 г. она писала Н.В. Стасовой:
«Мой милый старый друг, у меня накопился целый ворох впечатлений, которым бы хотелось поделиться с Вами, и не менее изобильный запас вопросов, на которые хотелось бы выслушать подробные ответы. Мы накануне праздников, следовательно, Вы, относительно, будете свободнее и авось удосужитесь ответить мне; с другой сторон, и я сегодня чувствую себя бодрее и лучше, что позволяет мне поболтать с Вами с пером в руках с некоторым комфортом.
Вероятно, Вы слышали от моей сестры Веры или от Н.А. Белозерской, что я была очень больна; теперь мне давно уже лучше, но силы плохо возвращаются, и я редкий день не вожусь с каким-нибудь дополнительным недугом: то мигрени, то головокружение, то ревматизмы одолевают меня. Такая скука, что сказать не могу. Ничего не успеваешь сделать вовремя с этими несносными нездоровьями, так что во всём и везде являешься, как горчица после ужина...
Перейдём к тому, что я хотела написать Вам ровно три месяца тому назад, когда прочла в «Русских Ведомостях» отчёт об акте Бестужевских курсов (как на зло, я слегла именно на другой день после получения нами № от 27 сентября). Речь А.Н. Бекетова привела меня в восторг в том отношении, что в ней я увидела почву, на которой возможно продолжать начатое дело, за существование которого мы отчаивались. Десять лет для «опыта» - не шуточное дело выговаривать, и если такой срок удалось действительно добыть, то я верю в победу.
Конечно, я оговариваюсь, что издалека многое может казаться не тем, что оно есть на самом деле, и потому очень бы хотела услышать Ваше мнение и узнать Ваш взгляд на это... Ведь Вы меня знаете не со вчерашнего дня, и потому лишнее Вам говорить, что ни перемена образа жизни, ни удаление в деревенскую обстановку не могли заглушить и убить во мне любовь к интересу общему делу, не говорю фразы, когда скажу Вам, что, читая отчёт, я чуть не плакала от страха, что это, может быть, лебединая песня наших курсов.
Издалека, вместе со слушательницами, в толпе, аплодировала из всех сил и Вам, и Ольге Александровне Мордвиновой, и всем нашим профессорам, сколько лет, - целых 20 лет, - выносившим на своих плечах курсы. Чтобы я дала, чтобы действительно перенестись в то время в Петербург и послушать, поглядеть своими глазами на всё это. Но... остаётся вернуться к действительности и ждать, чтобы Вы утолили моё желание знать, ou nous en sommes.
Вообразите, мой друг, что только теперь мы читаем «Вестник Европы» за прошлый год (какова отсталость! Живём целым годом позже), и я, наконец, познакомилась со статьёй В.В. (Стасова. - О.Б.) о Крамском. Вполне разделяю Ваше мнение, что это одна из самых удачных статей его. Пожалуйста, передайте ему, что я очень благодарна ему за те хорошие часы, которые доставило мне знакомство с личностью Крамского. В этом освещении вполне понимаешь настоящее место, какое занимает этот даровитый человек в русском искусстве и обществе...
Я попросила бы Вас спросить у Х., в каком виде находится мой долг ему. Я занимала у него 1000 руб.; кажется, если не ошибаюсь, что уплатила из них 500. Но положительно не помню, когда в последний раз платила % на оставшуюся сумму. Не удивляйтесь что я собираюсь платить, и не смейтесь моей самоуверенности. Конечно, в настоящую минуту у меня нет и гроша за душой, но я с этим не мирюсь, и если не отправлюсь в лучший мир раньше, чем предполагаю, то надеюсь расквитаться хотя частью со старыми долгами.
Ещё вопрос. Что наша покойная издательская артель? Совсем ли прекратила своё существование или Полина (П.С. Стасова. - О.Б.) всё ещё предполагает издавать? Спрашиваю это с целью узнать: не могу ли я, в последнем случае, рассчитывать на неё, как на издателя одной вещи Верна, переведённой мною и помещённый в прибавлении к «Новому Времени»? Дело идёт о «Паровом доме». В этом рассказе Ж. Верна интересны этнографические сведения об Индии и очерк восстания сипаев. Право перепечатки отдельной книгой принадлежит мне. Вопрос, конечно, в том: не являюсь ли я, с предложением, опять, как и во многом другом, десять лет спустя после срока. Ей-богу, комично...»
Горячо любя детей и их семьи, Марья Васильевна тяжело переносила все невзгоды, неудачи и болезни, сыпавшиеся на них, как из рога изобилия.
В письме к Н.А. Белозерской от 28/X 1889 г. она пишет ей: «Причина моего долгого молчания лежала то в волнении от разных жизненных осложнений, то в недосуге. Если бы ты знала, сколько раз я мысленно приносила тебе повинную, сколько раз собиралась засесть вечером и написать тебе, и всё не удавалось справиться то с силами, то с душевным настроением. Когда меня что-нибудь волнует, я просто не в состоянии писать, а в это время поводов к волнению было бы без конца... Да, не везёт нашим детям. Но я думаю, что не им одним. А как поглядеть кругом: всем жизнь даётся теперь с большими осложнениями...»
3 марта 1889 г. она писала Н.В. Стасовой после того, как последняя по распоряжению властей была отстранена от заведываниями высшими женскими курсами:
«Зная, дорогая моя, что Вы скучаете и томитесь в невольном бездействии, я от всей души скорблю о Вас. Я же с своей стороны оттого долго не писала, что всё у нас были разные тревоги и неурядицы. Всю зиму у нас настоящий лазарет, и я так утомлена была нравственно и физически, что не хватало энергии браться за перо. Не люблю я писать, когда тяжело пишется, а добрых и светлых впечатлений неоткуда взять...»
Друзья в письмах часто просили Марью Васильевну написать свои воспоминания, дочери просили о том же, и Марья Васильевна сама начинала об этом подумывать. Семейные заботы и жизненные невзгоды не мешали ей по-прежнему жить интеллектуальными интересами.
12 июля 1890 г. она пишет той же Надежде Васильевне:
«Крейцерову Сонату» только недавно удалось мне прочесть. Вещь страшно потрясающая. В ней много разбросанных живых и верных струн, но главная идея - проповедь или совет «добровольного пресечения существования рода человеческого» - мне кажется совершенно дичью. Не знаю, какого Вы мнения об этом. -
Что сказать Вам о себе? Мои планы писать «Воспоминания» пока остались планами, и не предвижу, когда они могут осуществиться. Всё моё время уходит, с утра до ночи, на моих внучат и на помощь по хозяйству моим дочерям. Мы переехали две недели тому назад из Троицкого (Смоленской губернии) в хутор Залесье (той же губернии), имение меньшей моей дочери Лены Никоновой, где и будем жить с Катей до получения места её мужем.
Помещаемся мы в трёх комнатах в небольшой избушке, выстроенной на дворе; живёт нас в этом помещении 11 человек, не считая прислуги. Вы поймёте, голубчик, что в таком уже не только немыслима какая-нибудь умственная работа, но дай бог выбрать момент для писем... Главное наше местопребывание - лес, которым окружён со всех сторон наш дом. Там проводим почти весь день, когда позволяет погода. Здоровье моё очень удовлетворительно, и я чувствую себя очень бодрой с тех пор, как мы переехали в Залесье...»
В следующем письме от 18 июля из того же Залесья, которое Марья Васильевна так любила, она говорит с глубоким сожалением о вынужденном бездействии Надежды Васильевны Стасовой и о своём собственном:
«Томились Вы, моя голубушка, тоской по украденному у Вас делу. Тяжело и до сих пор сознание, что дело, которому было посвящено столько времени и сил, в которое положена была вся душа Ваша, отнято у Вас, так сказать, насильственно, и не только не продолжается, но калечится и тормозится, под фирмой «улучшения». Но всё же во сто крат тяжелее смотреть на это, сложа руки и чувствуя в себе силу, которую девать некуда.
Теперь, по крайней мере, есть утешение: Вы снова вступили на поприще общественного служения, снова нашли, куда приложить тот избыток любви к человечеству, какой будет гореть в Вас, дорогая моя, до последнего дыхания. Разница в том, что там Вы работали над верхним слоем, над концом здания, пролагали путь к высшему образованию женщин и, следовательно, к её равноправию в сфере юридической и социальной, а здесь трудитесь на нижней ступени того же дела. Распространяете грамотность между тёмным и голодным потомством холодного, голодного, обойдённого судьбою люда.
Рада, что условия работы оказываются сносными. Правда евангельского слова сказывается и тут: Там, где соберутся двое или трое во имя Моё, - там и церковь Моя. Перефразируя это чудесное изречение, скажу: достаточно, чтобы в любой среде, какой бы то ни было, нашлось два-три хороших и умных человека, для того, чтобы любое дело повернуть в смысле добра и истины.
Радуюсь за Вас, что Вы нашли дело, и радуюсь за Общество дешёвых квартир, которое, я слышала в мою бытность в Питере (зимой с 1888 на 1889 год), шло к упадку, не по недостатку средств или недостатку людей хороших и с добрым намерением, а по недостатку людей, знающих близко и понимающих нужды тёмной среды, - и, скажем прямо: жизненной прозы, - на пользу которой они собирались работать. Поэтому, как я слышала, и были такие нарушения устава, что только руками разводишь: как это возможно допустить...
Я всё это слышала, но проверить было некогда. Бороться с этим злом, если оно существует, можно только путём личного участия в деле и привлечением в комитетское присутствие законного числа членов и зоркого наблюдения за тем, чтобы не было уклонений от устава. Закон не человек, его ни выгнать нельзя, ни замолчать не заставишь. Раз вы попали в члены, надеюсь попадёте и в комитет, и тогда верно, я знаю наверное, научите NN, если у этой личности есть ум и нет лени, вести дело как следует, а не поручать его бесконтрольно разным...
Друг Вы мой, сказать ли Вам правду: во мне подчас шевелится к Вам зависть. Вы до конца, как честный часовой, простоите с оружием в руках на страже общественных интересов. Я же десятый год, - нет, чуть ли не двенадцатый - живу для своей семейной ячейки, похоронив прежние свои, лучшие человеческие стремления, сознавая, что бессильна побороть условия жизни и, что всего хуже, не уверена в том, что если бы они изменялись к лучшему, т.е. явились и досуг, и деньги, обеспечивающие право на досуг, - то всем этим я всё по-прежнему сумею воспользоваться.
Ни голова работать по-прежнему не может, ни сил на умственную деятельность не хватает. Вот в чём я почти убеждена, и в чём моя болячка. Не говорите этого никому, это признание пусть останется между нами. Но помогите мне попробовать выяснить себе самой этот вопрос, и попрошу достать мне переводной работы. На ней я хочу убедиться, насколько ещё упругости сохранилось в моих мозгах. Или нужно примириться с тем, что есть, и поставить навсегда точку в этом направлении, - довольствоваться тем, что могу ещё работать физически, как любая деревенская старуха.
И то ещё утешение, не совсем калека и небо не коптишь. Не бойтесь, что я переутомлюсь. Я буду работать исподволь. Если окажется, что не могу, передам работу А. Никонову, а проредактирую сама. Предложите, пожалуйста, Павленкову издать, на каких угодно условиях, перевод книги Летурно «L'Evolution du maringo et de In famille» или, если она уже переведена, и я прозевала, то поговорите с ним о книге Гюйо (Huyot), изданной в 1890 г. в Париже: «Education et heredite». Пожалуйста, приготовьте ответ к сентябрю, когда Катя будет в Питере».
Очевидно, как только здоровье Марьи Васильевны хотя немного улучшалось и обстоятельства жизни позволяли ей передохнуть, она начинала стремиться работать. По этому поводу она писала не раз своим друзьям и просила найти ей переводную работу. Не оставляла она и мысли писать воспоминания. Летом 1890 г. она приезжала погостить к старшей дочери Булановой, вместе с которой прокатилась по Волге, откуда и пишет Надежде Васильевне такое бодрое письмо; и неизменно от личных мотивов возвращается мыслью к своим любимым курсам:
«Я не могла прочесть сама Вашего письма, потеряв очки, как думается в Вольске. Я заставила Олю прочитать мне Ваше послание, и порадовались мы вместе с нею, что наш взаимный с нею друг Владимир Васильевич (Стасов) выздоравливает. Дай-то бог! Таким людям, деятельным и юным до старости душой и умом, нужно жить долго, но для этого нужно и собственное маленькое внимание к своей особе. Не надо забывать в наши годы, что только юности дано злоупотреблять силами и рабочей энергией безнаказанно. А нам нужно знать меру. Трудное дело у тех, у кого душа не износилась вместе с телом. Напишите нам, каков он вернётся из-за границы, и передайте ему самое крепкое и дружеское Shakehande от матери и дочери Трубниковых...
Вчера (17 сентября) вспоминали мы с Олей наших именинниц и хотя ничего не пили за Ваше здоровье, но желали Вам не менее искренно и горячо, с кистями винограда в руках, вместо бокала шампанского, многие лета и здоровья на радость ваших друзей и на пользу русских женщин и детей.
Дорогая, милая, хорошая моя, желаю я всего горячее, для Вас и для себя, чтобы опыт раскрыл глаза слепых и чтобы они убедились, что грех перед богом и человечеством калечить хорошее, как искалечили наши курсы. Желаю, чтобы наши курсы воспрянули во всей полности и красе ещё при жизни нашей и чтобы опять Вы стали на них тем руководящим центром, каким по справедливости и по заслугам Вам быть надлежит.
Мечты - это, очень может быть, что мечты, но всё ведь, что воплощается и живёт, - плоды мечты и слова человеческого. Concevoir et penser - c'est deja vouioir, souvent c'est pouvoir, хотя последнее, без сомнения, ограничивается волей и действиями других людей и обстоятельствами. Но будущего не разгадаешь, и потому обратимся к настоящему».
(Далее Марья Васильевна благодарила Н. В. за хлопоты по части доставления ей переводной работы и, указывая своё желание переводить книги научные, говорила): «Вообще это будет моей первой работой в этой области. Как Вы знаете, до сих пор я переводила преимущественно беллетристику, так что не могу сослаться, в виде рекомендации (какому-нибудь издателю) ни на одну специальную работу, хотя, конечно, научных мелочей по всем отраслям приходилось переводить немало...»
«Относительно Ваших понуканий (насчёт автобиографии) скажу одно: Я буду писать нынче зимой, если, бог даст, пристрою К.К. Решко к месту. Тогда моя роль няньки и «Figaro ci, Figaro le» кончится. Рабочий кабинет у меня есть. Материалы тоже кое-какие имеются и приведены в порядок...»
(Перечисляя затем эти «материалы», все сохранившиеся в целости до настоящего времени, М.В. Трубникова упоминает также некоторые теперь более неизвестные и неведомо когда и куда исчезнувшие. Она говорит): «Нет у меня... писем Л.Д. Милютиной и копий с моих ответов: это, если помните, переписка велась собственно Великой Княгиней Еленой Павловной, Л.Д. Милютина, очевидно, служила только секретарём; нет и письма ныне царствующей императрицы Марии Фёдоровны, тогда ещё цесаревны-наследницы. Не попало ли что-нибудь из этих бумаг к Вам? Как я была бы рада.
Это всё документы, и документы не только важные, по историческому значению, для истории издательской артели и курсов, но и весьма ценные орудия борьбы в защиту первоначального плана, по которому создались усилиями стольких гласных и негласных сотрудников и доброжелателей покойные врачебные и бестужевские курсы. Ах, как бы нужно мне было всё это разыскать. Если мне удастся сесть за работу в ноябре или декабре, я, конечно, займусь, прежде всего, воспоминаниями моего детства, следовательно, эпохой, ничего общего не имеющей с упомянутыми бумагами, но хотелось бы тем временем разыскать то, что уцелело. Помогите мне в этом...
Что мне жалко более всего, это письмо цесаревны, если оно не у Вас. С него копий нет. А как оно могло бы помочь при случае, если представится возможность реставрировать наши курсы ещё нам с Вами. Вот видите, какая я неугомонная, о чём помышляю. Смейтесь или не смейтесь, а мне что-то говорит, что наша песенка с Вами ещё не спета.
Я отдохнула и хочу понемногу, соразмерясь с силами, средствами, браться за гуж. Только не говорите этого никому. Начну с переводов. Это заработок. Следовательно, деньги и досуг. А вместе с досугом явится и возможность опять действовать так или иначе на том поприще, которое было и есть моя любимая сфера жизни. Смешно самой, что в 55 лет я ещё надеюсь и мечтаю, как в былые годы молодости и полного расцвета энергии.
А если не удастся, то и помечтать хорошо, потому что я убедилась в эти 20 лет бездействия по части общественной деятельности, что мои личные взгляды и чувства разделяет уже не тесный, узкий кружок знакомых и друзей, но целый легион молодых, зрелых и сильных женщин, следовательно, так или иначе, наше дело только заторможено и не умерло... Радуюсь за «Дешёвые квартиры», что они Вас приобрели...»
Хлопоты Марьи Васильевны с местом для К.К. Решко, который решил бросить аренду, ничего не дававшую ему, кроме каторжного труда, увенчались успехом. К.К. Решко получил место управляющего имением Нарышкина в Тамбовской губернии, куда Марья Васильевна и переехала с ним вместе. Оттуда она пишет 9 апреля 1891 г.:
«Три дня тому назад отправила я на имя моей сестры рукопись переведённой мною (для Павленкова) книги Карио и просила передать её Вам только в том случае, если Вы теперь здоровы и Вас не затруднит доставка заказа по назначению...
Ещё раз благодарю Вас за доставленную работу, которую я сделала с большим удовольствием, хотя немало волновалась, что, благодаря разным неустройствам, не успела доставить её в срок. Но, по счастью, к детям наняли бонну, и я могла по нескольку часов в день уделять на перевод. Не знаю только, останутся ли довольны работой: поотвыкла я от этого дела, да и вообще условия нашей жизни мало способствуют спокойной кабинетной работе.
Очень хотелось бы и впредь получить какой-нибудь заказ, но не смею и просить об этом, как это трудно добывать, и вдобавок при том условии, что я не могу взяться ни за что, кроме переводов с французского, так как остальные языки я очень перезабыла, и у меня нет лексиконов...
Жилось мне всё это время и теперь ещё живётся так неуверенно и неспокойно, что тяжело об этом говорить... Нужно много философии и терпения, чтобы жить au jour le jour, не задумываясь о будущем... Не сердитесь, голубчик мой, на моё лаконическое письмо. Впечатлений так мало, жизнь идёт так однообразно, а внутри себя чувствуешь такую массу забот и беспокойства, что делиться такими впечатлениями нет охоты...»
Но уже в том же 1891 г. в октябре она, в ответ на настояния друзей писать воспоминания, почти отказывается от своих планов:
«Я должна Вам признаться, что не чувствую себя в силах приняться за самостоятельный труд и писать мои «Воспоминания» не буду, так как для этого нужна возможность сосредоточиться, чего я не могу сделать среди шума и суеты большого семейства, живущего в тесном помещении. В условиях, в которых я живу, можно только переводить, а не писать самостоятельно. Об этом Вы особенно не грустите, потому что, право, не много потеряют люди, если я не оставлю после себя моих «Записок»; о нашем времени будет, конечно, написано много больше талантливыми и наблюдательными лицами, чем я, в этом я глубоко убеждена и потому примирилась с вероятностью, что ничего не напишу. У нас теперь в нашем краю живётся очень уныло. Кругом голод и дифтерит. В нашем селе готова больница, и надеюсь ею прорвать эпидемию, изолирую больных...»
От тяжёлых впечатлений надвигающегося в Тамбовскую губернию голода Марья Васильевна отдохнула летом 1892 г. в хуторе Залесье у своей младшей дочери Елены Никоновой, откуда она писала:
«Я целыми днями со старшими внуками брожу по лесу, окружающему дачу, - писала она 23 мая 1892 г. - Я наслаждаюсь вполне всеми прелестями весны и леса. Особенно это чувствуешь по сравнению с нашими тамбовскими modus vivendi. Там летом, даже и в конце весны, утомительно жарко. Затем чернозёмная пыль, унылая равнина полей, дом в середине торгового села, с базарным и людским гомоном, под самым носом, и это еженедельно по понедельникам.
Правда, около дома большой тенистый сад, но прогулки по одному и тому же саду приедаются, а за садом кругом всё гладко, как ладонь, а под палящими лучами солнца до лесу не всегда хватает энергии дотащиться. Я говорю, что везде мирюсь с жизнью, а наслаждаюсь ею вполне только в Залесье, это мой любимый уголок. Лишь бы друзья не забыли меня в нём...»
По возвращении в Тамбовскую губернию, её внимание вновь поглощается перживаемым там голодом, и она начинает искать возможности прийти на помощь голодающим. С этой целью она пишет петербургским друзьям, в первую голову той же Стасовой, просит устроить сборы и поручить ей распределение денег. Надежда Васильевна откликнулась на призыв своей приятельницы и прислала ей собранные суммы. Марья Васильевна горячо благодарит её в письме от 20 июня 1892 г.:
«Спасибо Вам, дорогой друг мой, тысячу раз спасибо за всё Вами сделанное. Недаром я прежде всего обратилась к Вам, с полной уверенностью, что, если что ещё возможно сделать, то Вы непременно сделаете. Как и следовало ожидать, на мой призыв первыми откликнулись Вы и Вера, сестра моя. Я в восторге от счастливой мысли, какая тогда пришла мне в голову, обратиться циркулярно к старым моим товарищам по общей деятельности. Ещё раз выручили Вы, а затем увидим, что бог даст дальше. Результат превзошёл мои ожидания...»
Но, обращаясь затем к личным своим делам, она писала:
«Ах, дорогие мои, как я бранила себя за трусость, что не решилась тогда взять перевод Теккерея, который, как Вы писали, наклёвывался в прошлом сентябре у Павленкова. Я просто вообразила, что забыла английский. Села я за перевод и работала также легко, как во дни оны. А это просто какая-то блажь на меня нашла тогда.
Вообще мне часто кажется, что я страшно опустилась и отупела за последние годы без умственной пищи и работы. Вот почему я побоялась за свою работу, не имея возможности проверить себя на чтении английской книги: у меня в Оржевке нет ни единой строчки на иностранных языках. Я побаиваюсь взяться за перевод и представить неудовлетворительную работу... Теперь я без всяких конфузов буду подыскивать переводов со всех трёх языков: немецкого, французского и английского...»
Весной 1893 года она приехала провести лето у старшей дочери своей, переселившейся тем временем в Саратов. Там она нашла своих старых друзей и родственниц по мужу О.М. Весёлкину и сестру её С.М. Фролову.
Из Саратова в октябре 1893 г. она писала Н.В. Стасовой:
«Вы меня глубоко расстроили Вашим письмом и присылкой устава О-ва вспоможения кончившим Высшие Женские Курсы. Я чувствовала себя кругом виноватой за долгое молчание и собиралась писать и просить прощения за всю мою неаккуратность, вызванную главным образом сквернейшим состоянием здоровья моего за прошлую зиму и весну, которое отражалось и на состоянии духа.
Теперь я значительно поправилась, окрепла и снова пришла в состояние человека, на что-нибудь годного. Справляюсь легко и спокойно с работой, какая оказывается нужной вокруг меня, и не хандрю, удивляюсь и восхищаюсь Вами, мой бесценный друг, что Вы так стоически переносите перспективу опасности, грозящей Вашему зрению, и всё по-прежнему работаете безустанно для общественной пользы. Дай-то бог, чтобы болезнь глаз приняла счастливый оборот и, во всяком случае, чтобы Вас не покидало Ваше обычное мужество»...
Марья Васильевна испытывала большое удовлетворение при мысли, что женская высшая школа есть дело и её рук, что она может сказать о ней «наши курсы». В декабре того же года она шлёт новогодние пожелания своей старой соратнице и прибавляет:
«Когда-то удастся мне снова попасть к Вам? Не знаю. Во всяком случае, очень не скоро. На этот год (1894), хотя загадывать вперёд и мудрено, я имею целую программу деятельности, для выполнения которой мне следует остаться в Саратове до весны, а лето проведу у Кати... Я думала заняться пропагандированием в здешнем обществе устава «Общества пособия нуждающимся лицам, кончившими высшее образование» (точного наименования его не запомню), а между тем захворала инфлуэнцой в первых числах ноября и просидела дома эти 1 1/2 месяца по требованию доктора...
Но пришли мы с О.М. Весёлкиной к заключению, что на вербовку членов здесь нечего рассчитывать, потому что Саратов переполнен местными благотворительными обществами, и все карманы, способные вывёртываться ради помощи ближнему, уже вывернуты. Более шансов представляет сбор на подписных листах, дозволяющий всякому давать, сколько захочет и может, не налагая на себя никаких обязательств впредь...
Далее года за свои ресурсы не ручаюсь, ибо они составляют и для меня совершенно неизвестный х. Запишите меня, если это возможно, в члены-соревнователи... Обнимаю Вас крепко, моя дорогая, и прошу не смеяться над моею копеечностью (М. В. говорит тут про свой малый взнос): по одёжке протягивай ножки. А финансовая моя одёжка представляет род Тришкина кафтана».
Это было её последнее письмо. «Она, - как говорит В.В. Стасов, - ещё мечтала о помощи другим. Но она не знала, бедная, что страшная, громовая туча уже висела над нею...»
Повторившаяся уже два раза подряд инфлуэнца вызвала рецидив психического заболевания, которое обнаружилось, когда её дочь Е.К. Решко перевезла её для поправки к себе в деревню. Болезнь сразу приняла столь острую форму, что пришлось поместить её в тамбовскую психиатрическую больницу. Сперва надеялись, что острая форма поддаётся лечению, но уже скоро врачи объявили, что физических сил больной не хватит, чтобы перебороть душевный недуг. Друзья её были в отчаянии. 28 июня 1895 г. Н.В. Стасова пишет А.П. Философовой: «Дорогая Анна Павловна, тамбовский доктор сказал, что умственно она погибла навсегда. Это ужасно. Не хочу этому верить...»
В тамбовской больнице Марье Васильевне было недурно, доктора относились к ней внимательно, но родные могли навещать её лишь изредка, так как дочери жили в Тамбовской, Владимирской и Саратовской губерниях, и, как всегда, низший персонал мог, благодаря отсутствию частых посещений, иногда и недостаточно внимательно относится к больной.
Младшая дочь жила в Петербурге, где, кроме того, жили все друзья Марьи Васильевны и многие родные. Поэтому явилась мысль перевезти её из Саратова в Петербург, что и было после долгих хлопот устроено. Перевезли её со всеми предосторожностями и поместили в больницу Всех Скорбящих к доктору Черемшанскому, который лечил Марью Васильевну в первую её болезнь и исключительно к ней относился. Необходимая для этого сумма составилась из взносов дочерей, ассигновки Литературного фонда и Академии Наук. И Марья Васильевна была обставлена как можно лучше. Из переписки П. Стасовой с дочерью М. В видно, как любовно заботились о больной её друзья и как аккуратно посещали её.
О последних страдальческих годах жизни Марьи Васильевны очень тепло пишет её старый друг В.В. Стасов, после смерти своей сестры Надежды Васильевны посещавший её в больнице.
Вот что рассказывает он о своём посещении в марте 1896 г.:
«Мне в числе других также удалось посетить её в марте 1896 г. вместе с моей невесткой Полиной Степановной Стасовой. Мы нашли её в прекрасной, удобной, светлой и высокой комнате с окном вверху, выше человеческого роста. Она знала и помнила, где она находится, но только думала, что это простая лечебница. Она была очень довольна директором, доктором Черемшанским, отзывалась о нём с большой симпатией, нас двух, приезжих, очень хорошо узнала, наведывалась с большим интересом о старых друзьях и близких, всего более о болезни своего брата Петра Васильевича, - не зная, что он уже год как скончался. Она рассказывала нам про надежду на скорое выздоровление и возвращение к своим, говорила нам, что проводит время то в чтении (газет и книг), то в занятиях небольшими женскими работами (вязании крючком и вышивании). Но все её вязания и вышивания были совершенно спутаны и представляли какой-то хаос.
Во время нашего посещения М. В. была совершенно спокойна, говорила с нами без всякого напряжения, преувеличенности и волнения, говорила вполне логично и последовательно, но зато, как я волновался внутри себя, увидев вдруг, после долгих лет, мою приятельницу худою, пожелтевшею и сморщившеюся, с распущенными по плечам седыми волосами, со стеклянным, как будто неподвижным взглядом, лишь изредка оживляющимся, но почти всё время печальным и угрюмым.
Она иногда вставала, ходила по комнате, брала со стола и показывала нам какую-нибудь свою работу, потом опять клала её на место, возвращалась к нам, садилась и курила. Она всю жизнь была великая охотница до курения. Как мне было больно и мучительно, среди всех наших разговоров, сравнивать её мысленно, увядшую и утомлённую, с той живою, вечно движущеюся, ни на минуту не посидевшую спокойно, словно она сделана из ртути, маленькою, тоненькою фигуркою, какою я знал её в продолжение стольких лет и какою она запечатлелась у меня в голове навеки.
Я более её не видал в живых. Увидал я её уже мёртвою, когда на неё надевали в часовне дома Всех Скорбящих последнюю её одежду, последние её чулки и башмаки и последнее её верхнее похоронное платье, и ноги её, словно деревянные обрубки, как-то нечаянно вырвались из рук одевавших её близких родственниц и с глухим шумом ударились по железной доске, на которой она лежала. И это была передо мною та самая Марья Васильевна, на взгляд которой, и жизнь, и улыбку, и могучие слова, полные мысли, мы в прежнее время бывало так любовались и были счастливы! Ах, бедная, бедная!
Она скончалась в своей больнице 27 апреля 1897 г. Спустя два дня мы пешком провожали оттуда её серебряную похоронную колесницу с серебряным гробом до кладбища Новодевичьего женского монастыря и там опустили её в могилу, рядом с могилой её брата Петра».
М.В. Трубникова скончалась 27 апреля 1897 г. Смерть её прошла совершенно незаметно, её давно забыли и при жизни. Заслуги её мало кто сознавал и мало кто знал... В память её не было устроено никакого большого публичного собрания, и только в ближайшем заседании «Общества доставления средств высшим курсам» А.П. Философова посвятила ей небольшую речь, начинавшуюся словами: «Я хочу сказать несколько слов об одной из самых видных деятельниц 60-х годов, отдать дань уважения одной из самых светлых, могучих женщин, каких я только знала»...
Несколько небольших статеек о Марье Васильевне были напечатаны в декабрьской книжке журнала «Женское Дело» за 1898 г. Обстоятельнее и полнее рассказала о Марье Васильевне Полина Степановна Стасова в своём докладе в заседании Женского Взаимно-Благотворительного Общества 9 декабря 1898 г., посвящённом памяти сошедших в могилу Н.В. Стасовой и М.В. Трубниковой.
О. Буланова.
1925 г.
