15. М.3. ЗИНОВЬЕВУ (?)1
Фурсово2, октября 1-е, 1820*
Многолюбезнейший мой Михаил Зиновеич, приехав из Тулы, я нашел Ваше письмо от 10 сентября, исполненное такими выражениями, такими чувствованиями, что я до умиления и - не стыжусь сознаться - до слез был тронут ими. Я желал Вам тотчас отвечать и не отвечал именно потому, что мне хотелось поговорить с Вами языком сердца при свободном излиянии души; но мне мешали и люди и обстоятельства. Между тем получил второе Ваше письмо от 21-го и вчерась третье от 28-го. Несмотря, что вчерась и сегодни писал с утра до ночи, поспешаю отвечать Вам, чтобы загладить невинно заслуженный упрек. Тщетно желал бы выразить, сколь приятно мне читать дышащие искренностью уверения в дружестве Вашем; тщетно хотел бы равносильно убедить Вас верить подобным ощущеньям с моей стороны - Ваши доказательства будут всегда сильнее: Вы подкрепили уже их опытом, а у меня одни слова, от которых всегда весьма далеко еще до дела. Но я уже сказал, что надеюсь на время, что оно некогда меня оправдает, - сказал, и подлинно перестану уверять Вас в том, в чем ему предоставляю Вас убедить.
Сожалею вместе с Вами, что бессовестность трактирщика лишила меня одного из писем Ваших и удовольствия прочитать описание Ярославля, который, вопреки заключению Вашему, мне известен токмо по географии, а это не то, что личное наблюдение. Господа географы нередко, подобно посетителю Кунсткамеры, замечают букашки и таракашки, а слонов не видят3. Сожалею, что не удалось и помечтать с Вами о предположениях, кои Вас тогда занимали. Как ни говорите, а мечтание - благодетельный дар небес. По-моему, мечта и надежда - две родные сестры милосердия для рода человеческого.
Искренно благодарю за отправление печати. Можно быть уверенным, что получивший будет доволен ею и без оправы.
Не помню, какие слова в письме моем заставили Вас так удивляться и спросить: где величество души моей? - В моих слабостях, отвечаю. И герои, обессмертившие себя твердостию духа, платили в некоторые минуты жизни дань человечеству: мне ли подчас не падать духом под ударами неприязненного рока? И то уже много, если падение сие скоропреходящее, если я могу еще, упав, встать и оправиться, укрепиться упованием на промысл и вооружиться паки терпением. Не требуйте от меня более. Не нужно Вам быть священнослужителем, чтобы действовать к моему успокоению: Вы успеваете в этом тремя словами языка сердечного. Он имеет свою силу, свою магию для тех, кто способен понимать его. Полагаю себя в числе сих.
Зависть моему шпицу заставила меня улыбнуться с сердечным удовольствием. Боюсь, чтобы подлинно Вы не возродили во мне опять честолюбия, которое очень некстати для винокура... На сем слове останавливаюсь и прехожу мыслию к предприятиям, о коих Вы далее в письме Вашем упоминаете. После Вашего не отчаиваюсь я, кажется, готов сказать: надеюсь. О, как бы подлинно я этого желал. Мое положение таково, что надобно этого желать, - но расскажу Вам в своем месте.
Я не мог обойтись строже с Вашим сочинением, ибо оно заслуживало одобрение по совести. Где дело состоит в сущности, а не в надутой красоте стиля, тут грамматические ошибки ничтожны. Я и то несправедливо поступил, что их заметил.
Скажите любезному братцу Вашему, что всякое его письмо мне будет приятно, и чем проще, чем ближе к чувствованию непорочного его сердца, тем для меня приятнее. Я очень верю, что произнесший в публичном собрании речь на иностранном языке способен написать высокопарное письмо даже к самому папе, и потому нимало не усумнюсь в его способностях, если письмо будет не в правилах риторики. Пусть пощадит бумагу и время, для меня теряемое, которое ему столь драгоценно.
И я невольно рассмеялся над словами: за Вас все еще действуют. Желал бы знать: кто, как и у кого. Всего вероятнее, что обо мне так там заботятся, как заботится насытившийся за поминным столом жирный поп о том, загребли ли могилу отпетого им покойника.
Приятный язык искренней дружбы Вы называете со своей стороны болтливостью: бога Вы не боитесь! Что же после этого церемонные поздравления с праздником и письма посвятительные? Анекдот Ваш о несчастном офицере напомнил мне много случаев, где для вздорных учреждений гибнут люди, как собаки. Я всегда с жалостию смотрел, как благородный человек выбегает сломя голову по колокольчику для какого-либо пустого превосходительства, нередко стоющего того, чтобы не ему, а на нем бить дробь.
Травалем, напротив, я очень доволен. Он так уже привык ко мне, что безотлучно со мною, и спит, и даже ест вместе. При всяком выходе моем такие делает антраша, что перещеголяет Дюпора и Антонена4. Я брал его с собою и в Белев. Словом, я Вам совершенно благодарен за него, более, нежели человеку Вашему за Афанасья, которого я по бессовестности его принужден был отпустить, и по глупой, впрочем, снисходительности - с одобрением.
Писца, который не совершенно хорошо пишет, не нужно, другой же должности теперь дать не могу. П.И. Чебыш[ев], получив сведение о высоких ценах на хлеб, возвратился с дороги в Петербург и сдал почти всю поставку лифляндцам, а себе оставил только на долю нашего завода не с большим тысяч 30. Извещая меня о сем, он пишет о всемерном сокращении расходов его. Это заставило меня распустить и тех людей, коих было приискал, полагая, что дело будет большое. 27 - у нас затерли дрожжи, а послезавтра начнутся уже заторы вина. Работы будет м[ес]яца на два; а там я свободен. Между тем Чеб[ышев] приедет в конце этого м[еся]ца. Я не премину уведомить Вас о последствии.
Жена моя уже очень близка к критической минуте. Не знаю, чем бог порадует, кажется, Владимиром5. Она просила меня написать Вам о засвидетельствовании ее почтения Александре Ларионовне и попросить извинения, что не пишет. За меня прошу поцеловать ручку - и уверить ее и себя в истинном душевном уважении и преданности сердечной, с коими навсегда пребудет другом Вашим
б[арон] В. Штейнгейль.
P. S. В последнем письме говорите Вы, что ждете от меня разрешения о рекомендованных мне людях; а Вы писали мне токмо об одном; разве нашли еще другого кого?
Уже ровно полночь. Покойной ночи!
Вообразите, какую верейский городничий И.И. Мейнин сделал мне нечаянную приятность: прислал 500 р. при письме, в коем клеплет на меня, что я ему дал их на дрожки, а он теперь может иметь карету и потому возвращает. 500 р. не дороги, но признаюсь, благодарность теперь бесценна и приятна. Я восхитился сим поступком несказанно и разделяю это чувство с Вами.
*Помета адресата: «Получено 6 октяб[ря] 1820. Ответ 12 октября] 1820».
ИРЛИ, отдельные поступления, № 9458, л. 1-2 об. Рус. старина, 1888, № 10, с. 160-162, без фамилии адресата.
1 Адресат этого и следующего писем устанавливается нами предположительно на основании косвенных данных. Существует некролог Штейнгейля (К биографии В.И. Штейнгейля. - Моск. ведомости, 1862, 7 окт., № 218), написанный одним из немногих «переживших его друзей» - Алексеем Зиновьевичем Зиновьевым (1801-1884). По возвращении из Сибири Штейнгейль, спрашивая о его судьбе, писал: «Когда он учился еще в пансионе, я очень интересовался им, а мое интересование в Москве тогда имело кой-какой вес» (письмо 183).
В 1818-1822 гг. А.3. Зиновьев учился в Московском университете, а с мая 1823 г. был надзирателем и учителем в университетском Благородном пансионе. Известен как учитель М.Ю. Лермонтова, литератор, переводчик, профессор Демидовского лицея в Ярославле и Лазаревского института восточных языков (Иванов А.Н. Учитель Лермонтова А.3. Зиновьев и его педагогическая деятельность в Ярославле. Верх.-Волж. кн. изд-во, 1966).
В некрологе А.3. Зиновьев упоминает своего брата, умершего в 1824 г.: тот сделал Штейнгейлю «самое ничтожное одолжение, которое, однако, не изгладилось у него из памяти» (в публикуемых письмах Штейнгейль как раз благодарит адресата за поддержку и помощь). Из того же некролога можно понять, что день именин этого «верного почитателя» Штейнгейля был 12 июля. В святцах на этот день мы находим среди прочих имя Михаила. С другой стороны, И.М. Снегирев в дневниковой записи за 23 апр. 1823 г. упоминает в одном контексте Зиновьевых и Штейнгейля (Снегирев И. М. Дневник, с. 17).
Таким образом, среди знакомых Штейнгейля в нач. 1820-х гг. было не менее двух Зиновьевых. Один - Алексей Зиновьевич, и это его, если наше предположение верно, Штейнгейль в публикуемых письмах называет «братцем» адресата, другой - Михаил Зиновьевич Зиновьев, адресат Штейнгейля. Образца его почерка для сличения с пометой о получении письма найти не удалось, так же как и дополнительных сведений о нем самом и упоминаемой в письмах Александре Ларионовне.
2 Фурсово - владельческое село Белевского уезда Тульской губ. (в 33 верстах от Белева), где был винокуренный завод П.И. Чебышева. Штейнгейль служил управляющим заводом, а его семья жила в Туле.
3 Имеется в виду персонаж из басни И.А. Крылова «Любопытный».
4 Дюпор Луи (1782-1853), балетмейстер и танцовщик, служил на петербургской сцене с 1809 по 1812 г. Антонен (Антонин), французский танцовщик, выступавший в Петербурге.
5 Этот ребенок Штейнгейлей умер (см. след. письмо).
