© Nikita A. Kirsanov 📜 «The Decembrists»

User info

Welcome, Guest! Please login or register.

You are here » © Nikita A. Kirsanov 📜 «The Decembrists» » Из эпистолярного наследия декабристов. » Письма А.Н. Муравьёва к Н.Н. Муравьёву.

Письма А.Н. Муравьёва к Н.Н. Муравьёву.

Page:   1 2 3 4 5 6 … 9  

Posts 31 to 40 of 89

31

31.

Москва. № 365. Февраля 5 дня 1820 года

Благодарю, премного благодарю тебя, любезный брат и друг Николай, за длинное письмо твое. Я в великом удовольствии, в великой радости, что ты благополучно и хорошо- возвратился. Благодарил и благодарю милосердого бога, что сохранил тебя, спас и привел щастливо назад. Как ни отличился ты походом своим, как ни показал много мужества, твердости и присутствия духа; но более всего радуюсь тому, что ты признателен, и приписываешь не себе, а создателю успех предприятия твоего.

Продолжай, мой любезный Николай, продолжай всегда и во всем уповать на господа, - призывать его единого на помощь в делах твоих и единому ему воздавать честь и славу, а не себе самому. Ты сим еще более низведешь на себя благословение его; а ты, я думаю, сам знаешь, что благословение сие не может быть бездейственно, ибо как сам он есть источник живота, то следует, что всякое действие его есть жизнь и сила.

Прилагаю при сем копию с письма Алексея Петровича к Закревскому. Ты увидишь из оного сколь начальник твой умеет ценить твой поступок, и сколько он тобою доволен. Я для того сие здесь прилагаю, что, думаю, тебе оно приятно будет.

Чудное было спасение твое, любезный брат, и всякой похвалы и уважения достойны дела твои. Но ты, более всех можешь видеть и чувствовать в оных, всемогущую десницу всемилосердого творца! Благодарю еще раз за подробное описание единственного и трудностями преисполненного странствия твоего.

Ты просишь у меня совета, мой друг, но о чем скажи, пожалуй? Ежели нащет женидьбы твоей; то что могу я сказать. Не знаю ни где именно; ни в каком расположении находятся относительно тебя семейство, с которым хотел ты породниться. Думаю, что ежели получишь ты значительное от государя награждение (ежели только можно чем нибудь наградить поступок твой), то вероятно переменится тон их; впрочем утвердительного нельзя взяться сказать.

Что-же касается до пребывания твоего в Грузии или возвращении сюда, то вот мое мнение: хотя и все мы, любящие тебя, от всего сердца желаем тебя скоро видеть, но сия причина недостаточна, чтобы побудить тебя возвратиться. Ты должен искать побудительнейших причин в самом себе. Ежели ты расположен служить действительно и продолжительно, т. е. до самого чина фельдмаршала, то побыв в Грузии пока Ермолов возвратится оттуда в Россию, сам старайся с ним-же оттуда вырваться, приезжай тогда к нам, перейди в Армию, возьми полк или, как тогда будет, может быть и бригаду и продолжай тогда службу свою в Европе.

Ежели ты остаешься в службе для того токмо, чтобы тебе жениться, то, я думаю, сам ты видишь, что в Грузии жениться нельзя, а должно приехать сюда. Здесь ловчее тебе будет вступать в переговоры; поступок же твой, чин, и долгое отсутствие, уже сгладили те препоны, которые существовали прежде и принуждали тебя выехать из России. Ты теперь по милости божией совсем иной человек. Ты был прежде маленьким офицером, без особенной репутации, молод летами; теперь-же ты скоро полковником, заслужил внимание государя и Отечества, и летами двинулся к мужской зрелости.

Политическая жизнь твоя, как в службе, так и в обществе должна необходимо измениться; и ты вопреки даже воле своей совсем иное занимаешь место в глазах всех, которые знали и знают тебя. Ты теперешний, в сравнении с тобою бывшим, в том токмо отношении как зрелое дерево, приносящее уже плоды, с юным кусточком, от которого ожидают оных. Рассуди сам поэтому, не лучше-ли тебе приехать в Отечество твое, занять в оном новое место свое, и уже из оного действовать по дальнейшим чертежам, которые тебе сердце и совесть представят.

Впрочем, любезнейший Николай, ты знаешь, что трудно из двух отдаленных точек, точно одним и тем-же образом видеть один и тот-же предмет. Надобно для сего, чтобы и место было равное, и зрение равно острое; да и при всем этом часто и почти всегда различные преломления лучей света обманывают чувственное зрение наше. Вернее всего, помолись усердно богу, он тебя спас, он тобою водительствовал; он-же изведет тебя из недоумения, когда ты с верою и надеждою приступишь к нему. Вера и надежда, вот два сильные и могущественные средства, данные богом всякому человеку, употреби их только, и тогда испытаешь силу их!

Что-же касается до отца нашего, скажу тебе, что дела- его кажется идут довольно хорошо; он не только не отрицается посылать тебе положенного жалования, но напротив, постарается прибавить оное. Будь в сем уверен. Брат Миша с прошедшею почтою к тебе писал; у него родился сын Николай, 31 генваря, сего года.

Адрес мой следующий:

в Москве

На Пречистеньке, в доме княгини Елисаветы Сергеевны Шаховской.

Прощай, любезный друг и брат Николай, да осенит тебя господь благодатию своею. Люби друга и брата Александра Муравьева.

Пиши чаще.

Жена моя собиралась к тебе писать но вдруг сделался у ней флюс, которой не позволяет взять и перо в руки. Она поручила мне сказать тебе, что ей чрезвычайно приятна твоя дружба, что поздравляет тебя и не мало радуется о возвращении твоем. Я же со своей стороны, также радуюсь, любезный Николай, что ты полюбил жену мою; она будет к тебе по первой почте писать. Племянник твой, которому скоро восемь месяцев, свидетельствует свое почтение.

32

32.

Москва. Марта 26 дня 1820 года

Любезный брат мой и друг Николай,

Ты пишешь мне от 29 генваря из Дербента, что писал ко мне всего три письма. Я же получил токмо два; на первое немедленно отвечал тебе, а на сие несколько позамешкался ответом, потому что посещен был нещастием в семействе моем: богу угодно было, чтобы жена моя выкинула, не донеся трех месяцев до срока, дочь Александру, которая жила только шесть часов, и которую успели однако окрестить.

Возлюбленная жена моя долго перед сим нещастным приключением мучалась и, наконец, 17 марта выкинула. Но слава всевышнему, которой в нещастиях не оставляет бедных страждущих людей и которого непрерывное действие состоит в созидании добра и блага и извлечении оного из того самого, что нам в ограниченности нашей величайшим злом кажется, слава ему, говорю я, жене моей лучше, и она довольно легко и скоро от толь опасной болезни оправляется. Весьма сожалеет она, что не могла по сие время и теперь еще не может изъявить тебе, любезный брат, чувство истинной привязанности и живейшей радости, которую ощущает, зная тебя в безопасности и здравого.

Не заслужил я, любезный друг, всех тех дружеских и благодарных изречений, которыми ты письмо свое наполнил; очень естественно было мне стараться о тебе разведывать и подать помощь какую только мог; я уверен, что и всякий из нас в таком случае, по крайней мере, тоже бы самое сделал. За обещание копии с записок твоих премного тебя благодарю, и прошу оное выполнить. - Взялся за гуж, не говори, что не дюж! -

Радуюсь, что скоро ты в Россию возвратишься, по крайней мере, судя по письму твоему, кажется мне, что ты к сему предприятию склонен. В первом письме моем много и подробно писал я к тебе об этом предмете, и не желая наскучить тебе, более ничего не скажу, как только, что и я, и жена моя, и сын мой, и дом мой, и все житейское достояние мое с отверстыми тебя ожидают объятиями. Желаю, да будут все совокупленные желания сии, магнитною силою, которая обратила-бы стрелку намерений твоих к северному полюсу. Дело идет к лету, ты и у нас не замерзнешь. - Вот, брат Николай, какие наши желания. Более-же всего сего просим мы бога дабы сохранил тебя и могущественною десницею своею осенил тебя благодатию своею.

Племянник твой, т. е. сын мой Миша, свидетельствует тебе свое глубокое почтение и просит вписать его в число преданных тебе родственников. И он скоро может послужить тебе тем, что набьет трубку табаку, и подаст сам из своих рук.

Тебя не нужно, любезный друг и брат Николай, уверять в искренности дружбы нашей. Обнимаю тебя и пребуду навсегда братом и другом твоим.

А. Муравьев.

33

33.

Москва. Майя 7 дня 1820 года.

Я недавно получил письмо твое, любезный Николай, и очень тебя благодарю за подробности, которые ты даешь мне о себе. Ах, мой друг, ежели бы я словом каким или делом, мог тебе принесть облегчение, то верно бы сие сделал. Я так от тебя далеко живу, что нет возможности нам друг другу сообщать мыслей наших, во всей полноте их, нет стало-быть и возможности полить раны твои елеем, и тем утишить боль и заживить оные. Молю бога, от чистого сердца, и со всевозможным мне усердием, чтобы милость и благость его тебя утешили, успокоили; и пробудили в самом тебе средства к возвышению духа твоего над переменами и тлением нас объемлющими! -

Вот, мой брат и друг, только начало того, [о] чем сердце мое тебе говорить намеренно. Время посылать письмо на почту, а мне мешали все утро. Жена моя, слава богу, оправилась, сын мой здоров. Первая тебе кланяется, второй свидетельствует свое глубокое почтение. А я непременно с первою почтою пришлю тебе послание пообширнее.

Александр Муравьев.

34

34.

Москва. Июня 10 дня 1820 года.

Я получил письмо твое, любезный брат и друг Николай, и немедленно написал к батюшке, что тебе нужны 2000 рублей. И так как у него теперь деньги есть, то и не сомневаюсь о том, чтобы он тебе отказал; он верно поспешит к тебе оные доставить. Ежели бы однако сего не удалось, что я вскоре узнаю, ибо думаю воскресенье, т. е. 13 сего месяца ехать в деревню, то постараюсь тебе в этом помочь.

Из газет усмотрел я, что ты произведен в полковники. Оно хорошо, но давно уже, и по старшинству, чин сей тебе следует; А из письма твоего замечаю, что ты не оставляешь несносного твоего проэкта отправиться опять в Грузию. Жаль мне, друг мой, что собственный опыт твой, что просьбы братьев и всех тебя любящих не в силах отвратить тебя от сего нещастного намерения твоего. Но дай бог тебе во всем успеха, щастия и особенно спокойствия духа, во всех случаях жизни, которое выше всяких подвигов, и по которому познается истинный христианин.

Сие спокойствие духа привлекает к себе, в себя и на себя, благословение божие, подобно тихой воде, которая скорее и более нагревается теплотою солнца, чем быстрая река.

Я совершенно уже кончаю дела свои в Москве, и купил уже ту деревню, о которой тебе говорил.

Приезжай теперь ко мне погостить и от меня уже поедешь в окаянную Грузию.

Прощай, любезный брат и друг Николай. Преданный брат и друг твой

А. Муравьев.

На обороте адрес: Его высокоблагородию милостивому государю Николаю Николаевичу Муравьеву. Свиты его императорского величества по квартирмейстерской части господину полковнику и кавалеру. В С.Петербурге. В Главном штабе его императорского величества.

35

35.

Москва. Декабря 24 дня 1820

Я получил письмо твое, любезный брат и друг Николай, письмо твое, грустное, печальное, унылое. Я искал в нем мужественного и твердого брата моего и нигде-бы не нашел его, ежели б не увидал в одном месте письма: бог да исполнит волю свою над[о] мною. На него моя надежда. Он мне утешитель!

Помнится мне, любезный брат, что я от кого-то слышал, или читал в книге: что мужественный человек предусматривает и приготовляется заранее к опасности; но что находясь среди оной и как-бы погружен в нее, дух его бодр и уныние не поселяется в сердце его. Во истинну так, любезный друг, и сие-же самое и к тебе приложить должно. Ты знал, предвидел все, что с тобою произойти может, ты однако решительно хотел поехать, предайся теперь совершенно воле господней и пребудь спокоен.

Конечно, любезный Николай, грустно нам бывает разлучаться с теми, которых мы любим, с тем, что нам приятно. Но подумай только, что мы в здешнем подсолнечном мире для того только, чтобы воспитаться и сделаться искусными для будущей сверхчувственной жизни, которая единая есть истинная; а здешная, токмо предисловие оной. Что общий всех людей и всякой твари воспитатель есть сам бог, знающий меру сил каждого из своих детей и не накладающий ни волоса лишнего против силы чада своего.

Сверх того, ежели бы человека вести одними путями щастия и радостей, то он никогда-бы не захотел расстаться с сим тленным миром, и умирать было-бы для него ужасное происшествие; тогда, когда смерть, напротив того, есть отверзтые врата в вечность, и для праведного, источник всех высочайших благ. -

Далее, ежели бы ты взялся учить кого нибудь ходить, истал-бы его водить только по совершенно ровным и гладким местам, то не мог-бы ты правильно сказать, что питомец твой умеет ходить, ибо он еще не испытывал гор; не спускался с горы, не вбегал на гору, не видал пропасти под ногами, не смотрел на утесы гор на[д] головою висящие; у него бы колени подогнулись и голова-бы закружилась при случаях сих. Уметь жить есть то, что уметь ходить в сравнении моем; нельзя уметь жить, не испытавши много; щастия и нещастия, радости и печали, суть орудия, коими бог полирует драгоценный алмаз, сокрытый в сердце всякого человека, и соделывает его, наконец, блестящим так, что все камни тусклы пред ним кажутся.

Вот, любезный брат и друг Николай, дружеские мои советы. Поверь мне в том, что ежели будешь свысока и отвлеченно смотреть на все периоды жизни твоей, на все удовольствия и противности жизни, на все случающиеся с тобою происшествия, и прибегать будешь к богу, единому подателю всех благ и коего промыс[е]л всех тварей своих в милосердии своем заключает, поверь, говорю, что тогда гораздо легче тебе будет сносить все тяготы, коими ты ровно как и всякой человек обременен бываешь.

У тебя есть хорошая книга о познании самого себя. Читай ее, любезный друг, почаще, она тебе подаст хорошие советы, и верно разрешит все твои вопросы. -

Чувствительно тронут я и любезная жена моя дружественными выражениями твоими. Мы тебя от искреннего сердца любим и уважаем. Жена моя не очень здорова, беременность ее довольно трудна, и ей принуждены были пустить кровь. Я думаю, что еще раз сие сделают. Надеюсь на милость божию, что он благополучно доведет ее до надлежащего срока родов. Прощай, друг мой, бог с тобою, и да наставит и утешит он тебя. Многолюбящий брат твой

Александр Муравьев.

36

36.

Москва. Марта 18 дня 1821.

Давно получил я письмо твое, любезный брат и друг Николай, и не мог отвечать на оное по следующим причинам: 9-го февраля жена моя благополучно родила сына Николая, которой через двенадцать дней умер. Сие так расстроило жену мою, что я боялся, чтобы с нею не случилось чего весьма опасного, т. е. чтобы молоко не разлилось по всему телу, что обыкновенно бывает смертельно. В сие самое время, когда второй сын мой умирал, другой, Мишинька, сделался при смерти болен; у него открылась нервическая, гнилая горячка с пятнами.

Признаюсь, любезный брат, что тяжело и очень болезненно было состояние мое, видя, что вдруг лишался я всего, что привязывает меня к здешнему миру. Но господь, испытующий людей, дабы через страдания их очистить и соделать достойными благости своей, не возлагает на них бремени превышающего слабые силы их: господь, говорю, благоволил жене сохранить сына, а мне жену и сына. Теперь, по милости его, оба оправляются и я с чувствами живейшей благодарности приношу моления мои творцу всяческих!

Вот, любезный Николай, не нужно быть ни в Хиве, ни в Туркмении, чтобы стоять на берегу пропасти; можно, во мгновения ока, из самого благополучия свергутым быть в самое злощастие; и чуть ли не болезненнее лишиться всего, что мило, нежели лишиться жизни; впрочем сие относительно к нравам и обстоятельствам.

Ты поручаешь мне прислать к тебе стекло для барометра; но теперь такая распутица, что опасаюсь я, чтобы не разбилось оно дорогою, и потому не лучше-ли оставить до первого летнего хорошего пути.

Был у меня здесь Николай Петрович Черкесов. Я с ним разговорился о твоих обстоятельствах, и по всему, что я заметить мог, тебе Н.С. Мордвинов не откажет, ежели ты сам к нему письмо напишешь. Черкесов дал мне сие даже особенно почувствовать. Он расспрашивал меня о количестве ежегодного жалования, которое мы от отца получаем; я отвечал ему 6000 ассигнациями, что совершенная правда. Мне кажется, что по нерешительности стариков, теперь одно только состояние их занимает, впрочем все сгладилось. Пусти на риск или на верное письмо к старику Мордвинову, и ты сам увидишь, что тебе делать; пускай это письмо будет пробным выстрелом; а там уже начинай картечью. По словам Черкесова, ты должен одержать победу!

Жена моя, которая только что начинает вставать с постели и потому еще не может тебе писать, кланяется тебе; Миша мой, худой как скелет, целует у дяди ручку. Княгиня и княжны тебе кланяются, а я тебя от искреннего сердца обнимаю и пребываю преданным братом и другом твоим.

А. Муравьев.

37

37.

С. Ботово. Июля 3 дня 1821 года -

Я получил твое письмо, любезный брат и друг Николай, которым уведомляешь меня об отъезде твоем за море. Не без сожаления увидел я, что ты решился на сие предприятие, которое по мнению моему, ни тебе, ни варварам полезно не будет, а менее всего Отечеству доставит выгоды, не потому чтобы не полезно было просвещать и соединять рассеянные народы, давать им законы благие и тем покорить их под скиптр Российский, но потому, что предприятие твое сколь оно ни благородно, не будет вероятно поддержано теми, которые после тебя сим заведывать будут. Ибо мало честных людей и просвещенных патриотов, которые бы решились ехать в толь дольную и опасную сторону, а будут там всякого рода алчущие денег и богатств люди, которые притеснениями своими ожесточат собранные тобою племена, и из новых поданных императору нашему, соделают врагов империи, тем жесточайших, что коротко испытали поносное иго сих людей.

Ты сомневаешься напрасно, любезный брат, в речах моих Черкесову. Я ничего ему не говорил сам, но только старался разведать о положении дел твоих, и кроме благоприятного для тебя ничего не узнал. Я спешил сообщить тебе об этом, полагая, что ты возьмешь иные меры, и, может быть удалось бы тебе оставить бурную и хлопотную жизнь твою и променять ее на тихую, которая есть самая выгодная и нужнейшая для мыслящего создания, каков человек; и в которой как в тихой и приятной долине растут плоды, которых нет в открытых степях или среди расселин и пропастей крутых и опасных гор.

Желаю тебе всего благого, всевыгодного, всего могущего извлечь тебя из вихреватого ветра окружающих тебя обстоятельств. Приди, брат мой, приди и успокойся сперва среди любящих тебя друзей; и да будет сие как бы первым отдохновением твоим, где укрепясь, пойдешь и далее. Но так как Человек бессмертен, то и даль сия для него есть вечность; пуститься надобно в нее, рано или поздно. Она в сей жизни начинается и за гробом продолжается; кто здесь больше прошел, тому уже там менее остается, для достижения цели совершенства предназначенной всякому человеку.

Но кажется мне будто ты на сие отвечаешь мне: Сытый голодному не брат! Сие есть цвет твоего разума, плод твоей вообразительной силы. Ты живешь покойно; трудами и делами не обременен как я, от того-то так и размышляешь.

Конечно, любезный брат, всякое состояние имеет свою истинну, так как и всякое место на клавикордах имеет свой тон. Так точно, как все тоны хорошо настроенные производят в руках музыканта прекрасную гармонию; так и все частные истинны всех состояний законных, производят (для ведущего общий порядок) один гармонической и прекрасный аккорд или строй; и потому искусство состоит в том, чтобы всякий, по состоянию своему, сообразовался с приличною оному истинною, и тогда может он похвалиться, что находится в согласии со всеобщей истинной, которая одна, вечна и бесконечна.

Но люди сотворены будучи все одним творцем, и нося на себе черты вечности, должны, по оной, устраивать свои поступки. Кто следует гласу ее, тот ближе к ней, нежели тот, который вращается в тесных границах времени и частных обстоятельств. И потому то, что я тебе сказал выше сего о вечности, яко пути, по которому все мы следовать должны, сколько-же близко к твоему состоянию, сколько и к моему.

Ты не знаешь, любезный Николай, что я купил то маленькое сельцо, которое называлось Горелое, которое ты назвать хотел Красноводск, и которое мною по имени жены моей названо теперь Парашино. Вот тебе обитель. Миша мой после отъезда твоего был три раза при смерти болен, но богу угодно было сохранить его здесь, и теперь он видимо оправляется. Он тебе кланяется, славному воину Николаю Николаевичу, и целует у тебя руку с почтением. Жена моя также тебе кланяется и сожалеет, что тебя нет в Парашине. Брат и друг твой Александр Муравьев тебя обнимает.

Я получил два твои Рога, оправленные серебром, за которые тебя благодарю, и сожалею, что здесь нет того славного воина, которой мог бы выучить меня настоящему, их употреблению. Также и расписание вещам твоим мною получено. -

38

38.

С. Ботово. Декабрь 5 дня. 1821

Где ты, брат мой! Где ты, любезный Николай! Что с твой происходит? Здоров-ли, какие твои намерения, когда возвратишься в Отечество? Не нужно-ли чего тебе, скажи только. Давно от тебя нет писем, ниже какого известия. Я писан к тебе, но ответа не имею. Дошло-ли письмо мое? Или забыл, любезный друг, что есть у тебя братья, друзья твои, которых молчанием твоим опечаливаешь. Забъшты родину, забыл все, что может утешать и доставить тебе чистейшие радости, чем те, которыми ты наслаждаешься, и которые (прости изречению моему) скорее шумом заглушающим назвать можно, нежели радостью.

Или ты страждешь, брат любезный? Пролей, молю тебя, пролей печаль, страдание, скуку, огорчения в сердце брата и друга твоего. Исполни сие, и увидишь, что облегчатся страдания твои! Неужель ты, любезный Николай, думаешь, что брошен, оставлен теми, которые по смерть и даже по ту сторону гроба сопряжены с тобою священными узами родства столь близкого, дружбы столь верной и не на единых мнениях, словопрениях и воображениях основанной, но на совершенной любви нашей?

Любезный Николай, выведи меня из грустных и тяжелых чувствований сих. Дай глас о себе, отзовись и сим обрадуй меня и любезную жену мою, которая также много тебя любит и беспокоится о состоянии твоем.

Миша наш растет, по милости божией, и целует руку у почтенного дяди своего.

Брат и друг твой

А. Муравьев.

39

39.

С. Ботово. Ноября дня 1822

С того времени как ты от нас поехал, любезный брат и друг Николай, не слыхал я о тебе иначе как чрез Приказы и Ведомости.

Узнал я, что получил полк, выстроил крепость, получил 3-го Владимира. Со всем сим тебя поздравляю, и сердечно радуюсь, что великие твои труды и опасности получили хоть малую оценку.

Не знаю однакоже зачем ты ко мне не пишешь. Я - же не один раз уже к тебе писал. Или ты думаешь, что отдаление разорвало наше родство, или нашу дружбу? Изведи меня, любезный брат, из печальной сей мысли; и прими искреннее мое уверение в непреложной моей к тебе привязанности. Участие, которое в тебе приемлю, никогда не уменьшалось; и я желал-бы вступить с тобою в частейшую переписку. Для сего, пришли мне верный адрес о твоем местопребывании.

Дела твои в Петербурге, слышал я, в хорошем положении. Естьли б ты меня уполномочил, то обещаю тебе sans vous compromettre, дать тебе аккуратное об оных известие. – Может быть и ты не превьешься ли к женатой жизни и не присоединишь-ли к титлам хорошего война, звание хорошего супруга. Сего, от всего сердца тебе, любезный брат, желаю.

Жена моя и дочь София, которой уже девять месяцев, тебе кланяются.

Обнимаю тебя всем сердцем; остаюсь насегда многолюбящим тебя братом,

Александр Муравьев.

На обороте второго листа адрес: Его высокоблагородию милостивому государю Николаю Николаевичу Муравьеву, 7-го Карабинерного полка господину полковому командиру, полковнику и кавалеру. В Тифлис. А оттуда прошу переслать сие письмо в место его пребывания.

40

40.

Москва Маия 10 Дня 1323 года

Премного тебя благодарю, любезнейший брат и друг мой Николай, за твое письмо от 2-го марта сего года. Спешу на оное отвечать, чтобы не подумал ты, что я дружбою разлучился с тобою. Подобная в тебе мысль весьма для меня оскорбительна. Ежели, по сие время, я редко к тебе писал, то поверь, любезный брат, что холодность в том не участвует: приучены будучи с молодости не слишком друг о друге хлопотать, и живши сначала все вместе, мы не имели нужды в частых письмах; служба, обстоятельства холостых людей были почти одинаковы у нас.

Но с летами, переменилась и судьба наша; круг действий наших умножился, сделался сложнее; особы, с коими тесно соединились, разделяя участь нашу, принесли естественно перемену в образ нашей жизни. Согласно с сим, должны и мы были прикладывать, правила в воспитании нам данные к настоящим обстоятельствам, и производить в них модификации, которые теснее-бы нас с братьями связывали.

Но мы оставались при стоическом нашем эгоизме; впрочем, всегда много друг друга любя; отвыкли друг от друга, и теперь иным из нас, может быть, и кажется, что братья его не любят и оставили. Но не станем обманываться, любезный брат, будем друг в друге уверены, исправим только ошибку нашу, т.е. молчаливую нашу дружбу. Сделаем ее несколько позвучнее письмами нашими; гармония всегда сердцу приятна. Словом: будем писать друг другу почаще, и искренно, с доверенностию и дружелюбием, забыв прошедшую мнимую холодность!

Ты пишешь, любезный друг, что кроме жалования, нечем тебе содержаться. Тоже самое могу и я тебе сказать; ежели б не имение, в котором ты посетил меня, и которое для приобретения его и улучшения, повлекло меня в большие долги, ежели б не имение сие, то говорю: что и мне нечем было-бы жить; ибо Батюшка совершенно отказался мне давать положенное жалование. Он теперь содержит только Сергея в пансионе у Бибикова, и Андрея оставившего гражданскую службу, и поехавшего в Тульчин для определения себя в кавалерийской полк. Они оба получают по 2000 рублей в год. А мы с тобой и с Мишей, ничего не получаем. Отзыв Батюшкин тот, что он обременен долгами.

Забудь горе свое, любезный брат Николай; верь, что тебя здесь любят братья, и выкинь из числа томных мыслей твоих: не надеюсь скоро увидеть круг ваш. Зачем сие уныние? Почему не надеешься сего? Не от тебя-ли сие зависит? Кто, в сентябре препятствует тебе приехать к нам в отпуск? Более скажу: кто держит тебя в такой отдаленности? Еще более: кто неразлучно пригвоздил тебя к службе?

Сам ты, любезный брат, сам ты сего хочешь. Неужели никогда тебе не жениться, потому, что первая попытка тебе не удалась? - и попытка, в которой, не прогневайся, много участвует твое собственное упорство? Неужель Отец, не имеет права испытывать жениха дочери своей? Не простительно-ли ему, ежели он медлит? Но когда уже согласие его почти произнесено, как-то было когда ты был у нас, то ради маловажного оскорбления, которое иными даже за оскорбление не почтется, ради сего малого неудовольствия, ради щекотания самолюбия, которое недостойно внимания высокой души, ради всего сего, лишаешься ты добровольно, может быть, супруги могущей усладить жизнь твою, могущей потопить в любви своей все твои огорчения, печали, неудовольствия. -

Ах, брат любезный! подумай о том, что ты делаешь. Не называй порок - добродетелью! Не гордись упорством своим! Не жертвуй щастием твоим - обиде мнимой! - Или признайся - ты не любишь!

Миша, уже с год не приезжал сюда; он живет в деревне в Смоленской губернии; и совсем ко мне не пишет. Я к нему писал о книгах, которые ты требуешь по билетам; надеюсь, что он не замешкается высылкою оных.

Поздравил-бы тебя полковым командиром, ежели бы сия новая должность, сблизила тебя с нами, или подавала надежду, что ты оставишь совсем, службу. Впрочем, ежели тебе приятно сие новое место, то поздравляю тебя. По желанию твоему в скором времени будешь ты снабжен новейшими лучшими и прекраснейшими маршами, увертюрами, и протчею военной музыкою на весь оркестр. Я уже послал, в Петербург за этим, и коль скоро мне пришлют, немедля, по данному тобою адресу к тебе все доставлю; также и Арии и пас[с]ажи, которые ты у жены моей просишь. Желаю, любезный друг, чтобы все сие тебе понравилось.

Я с женою живу еще в Москве, по причине болезни ее; на днях решится должно, поедем-ли ныне летом в деревню или здесь останемся; ты-же, для верности, адресуй первое свое письмо в Волоколамск и в Ботово; a ко второму, получишь верный адрес. Жена моя тебе кланяется, любезный брат, и желает тебе, сколь можно, спокойствия и удовольствия; Племянница твоя София, которую еще не знаешь ты, целует у тебя руку. Я же сердечно и душевно тебя тебя обнимаю и остаюсь многолюбящий тебя друг и брат

Александр Муравьев.

Page:   1 2 3 4 5 6 … 9  

You are here » © Nikita A. Kirsanov 📜 «The Decembrists» » Из эпистолярного наследия декабристов. » Письма А.Н. Муравьёва к Н.Н. Муравьёву.