53.

Москва. Апреля 9 дня 1825 года.

Любезный брат и друг Николай, все присланные тобою вещи, как то лезгинские трубки, чубуки и парфянские медали я получил. Сии последние доставлю брату Михаилу, а за первые тебя благодарю.

С того времени как я к тебе писал, много случилось такого, что тебе знать нужно, и что, может быть, иметь будет влияние на твои обстоятельства.

Во первых, батюшка согласился отправить к тебе с унтер-офицером Бонтаревым, Артемьева сына; также посылается и старый твой деньщик Морозов, все сие на паре лошадей с телегою. Надежда Николаевна не была все сие время в Москве, то я не мог еще выполнить коммиссии твоей нащет музыканта; но теперь она приехала, и я тебя уведомлю о том, что она скажет.

Весь сей обоз отправится отсюда по первой просухе, что вероятно будет в первых числах майя месяца; под надзором твоего унтер-офицера, который сегодня у меня был и просил меня уведомить тебя, что он готов ехать, но что дожидается от батюшки присылки помянутых людей и лошадей.

Мне очень приятно было видеть твоего унтер-офицера, и перенестись мыслию к тебе, и с ним вместе следовать за твоими упражнениями, и (сколько мог он служить мне путеводителем в сем путешествии дружбы) и, говорю, был я в твоих беседах, слушал твою музыку, словом участвовал в обыкновенной жизни твоей.

Итак, любезный брат, сколько мог отягченный дух мой, погруженный в материю, сделаться легким и быть с тобою, - столько он и наслаждался твоим зрением.

Но должен я тебя уведомить, что ныне зимою ездил один на несколько дней в Петербург; и нарочно разведывал о расположении Адмирала. Вот его слова:

«Николай Николаевич никогда от меня отказа не получал. Я предлагал ему повременить, дабы дочь моя более с ним могла познакомиться, а он с нею. Но он принял сие за отказ; и скорым удалением своим показал, что слишком поспешен в деле такой важности, каков брак».

На сие велел я ему сказать, что, если б брат мой теперь приехал, будет-ли он опять на той-же ноге принят как и прежде, и может ли он надеяться на согласие родителей? Ответ был следующий:

«Как теперь, так и прежде, не мы от Ник[олая] Никол[аевича] удалились, но сам он от нас уехал, по собственному его произволению. Он может и теперь как прежде посещать нас; но уверить его ни в чем не можем; ибо ежели он понравится дочери нашей, то мы ни мало тому не воспротивимся, тем более, что теперь он приобрел уже более опытности. Ежели-же они не сойдутся, то мы не можем принуждать дочери нашей. Впрочем мы Ник[олая] Ник[олаевича] очень уважаем и любим, и не знаем, за что он на нас рассердился!»

Притом еще, любезный брат, Корсаков и Черкесов уверяли, а особливо последний, что все может идти хорошо.

Предлагаю собственному твоему размышлению сии все обстоятельства. Ты сам вопросишь и сердце твое и здравый смысл о том, что тебе делать.

Но позволь мне, любезный друг, предложить тебе свои мысли на щет твой. Сии мысли истекают из искренно любящего тебя сердца.

Тебе уже тридцать лет. Или ты хочешь на всю жизнь остаться холостым, в таком случае я ничего не имею тебе сказать. Образ жизни твой, может быть, соответствует совершенно сему намерению, и ты тогда сам лучше знаешь, как и где тебе жительствовать. Но ежели находят на тебя минуты скуки, грусти, тоски; ежели сердце твое часто ищет пищи и не обретает оную, - то позволь спросить: к чему ты это приписываешь? - Неужели есть что-нибудь в творении, что желает и удовлетворения получить не может? -

Сие, кажется, не совместно с благостью творца. Ты скажешь на это; что я захотел тебя завести в высокопарную мысленность, от празднослі рождающуюся! Нет, друг мой, обманывать тебя я не намерен, а говорю тебе из собственного опыта, а не из праздности. - Я, может быть, и мог-бы указать тебе откуда сии желания сердца, сия грусть и тоска происходит, и что есть именно, настоящий предмет3 сих ощущений, но разделяют нас многие обстоятельства, и не позволяют еще с благоразумием снять повязку всех нас ослепляющую.

Думаешь-ли ты, мой друг, что делая таким образом насилие самому себе, ты поступаешь мудро? Думашь-ли, что отогнав от себя просящего хлеба, ты его насытишь? - Нет, голод сделает его жестоким, и из нищего - преобразится он в разбойника. Так и с чувствами сердца, которые требуют законного удовлетворения.

Ты, по характеру своему, любовен, дружелюбие, склонен к семейной тихой жизни, и вопреки своего естества, живешь, делая себе непрестанное насилие. Благо разумно-ли сие?

Ты скажешь; к кому я приеду в Россию? Чем буду в России жить? Какое имею4 уверение, что я приехавши устроюсь? А до тех пор, не хочу никому в тягость быть.

На первый вопрос кажется и отвечать не нужно. Второй-же несколько потруднее, ради кичливости твоей. Но ежели бы тебе одну зиму прожить в Москве безуспешно, - разоришься-ли от того? А я тебя могу уверить, что твоя репутация так хорошо устроена, что не долго тебе здесь быть холостым. Есть здесь весьма почтенные девицы; особенно одна, которая может усладить твою жизнь, успокоить, и заставить тебя забыть все твои горести и скуку. Даже, ежели ты хочешь, я пошлю к тебе портрет ее, с тем, чтобы опять возвратить мне. Сие делается без ведома ее.

Или ты, может быть, все имеешь в виду первую свою особу. Сие уже не до меня касается и в этом я советывать не могу. Но прошу тебя быть со мной искренным и говорить ясно.

К тому, и батюшка становится стар, он часто бывает болен. Ему очень хочется собрать рассеянных детей своих вкруг себя. Он много переменился и стал гораздо дружелюбнее. И несколько раз мне говорил; «Как-бы я желал, чтобы Николай приехал, пожил-бы со мною, в Москве-бы женился, и успокоился от трудов своих!»

Вот, любезный брат и друг, сердечные изъявления отца твоего и брата твоего, и всех искренне тебя любящих. Неужели не сдашься-ты на желания наши; неужели нельзя потешить дружбу искренную? - право, она того стоит, чтобы ее поддерживали!

Жена моя тебя очень любит, и тебе кланяется; и она тоже просит тебя приехать к будущей зиме.

Адресуй твои письма в Ботово, ибо мы скоро туда едем на лето.

Многолюбящий тебя брат и друг

Александр Муравьев.

P. S. Сонюшка, моя дочь и твоя племянница, поздравляет тебя с праздником и посылает тебе визитную карточку.

55.

С. Ботово. Ноября 8 дня 1825 года.

Я все ожидал от тебя или письма, любезный брат и друг Николай, или тебя самого. Потому что из письма писанного тобою к батюшке, показалось мне, что ты намерен был оставить полк. Вот настоящая причина молчания моего. Но не видя тебя, и притом не получая от тебя писем, решился на удачу сам к тебе написать. Может быть даже, что письмо сие не застанет уже тебя в Грузии. Дай бог, чтобы ты уже был на возвратном пути в Отечество. Сего желаю не я один, но все истинно тебя любящие, для твоего собственного блага. К сему не переставал я склонять тебя, уже давно. О сем порадовался-бы я от всего моего сердца.

Что может теперь удерживать тебя в Грузии? Сего истинно понять я не могу. И что помешает тебе хотя на одну зиму приехать к нам? Ты от сего не раззоришься, и всегда можешь - ежели пожелаешь, возвратиться в свои пустынные горы. Эй брат, послушайся меня! Ради бога, послушайся меня! Не питай своей меланхолии! Не подобает благородной и высокой душе утопать в унынии и печали. Возьми Плутарха в руки, прочти жизнь некоторых мужей; они, хотя язычники, но могут великодушием своим простыдить нас. А мы, коих упование и надежда утверждены должны быть в самом боге, - мы-ли падем, под бременем обстоятельств!

Согласен в том, что пока судьба известной нам особы не решилась, до толе мог ты с некоторою правостью оставаться в Грузии; но теперь, когда все решено, когда сняты с тебя цепи, самопроизвольно или по определению божию на тебя наложенные, ты, благоразумный человек, хочешь как-бы бороться с новым твоим званием; ты отвергаешь зов, вводящий тебя в отверзтую пред тобою дверь; и самовольно натягиваешь и навлекаешь на себя горесть, печаль и мрачность. Чем, думаешь ты, все это кончится? Прилично ли благоразумному мужу так поступать? Не есть-ли это слабость духа? О брат мой, любезный Николай! Не отвергни, сделай милость, просьбы моей. Разорвись с Грузиею. Лучший жребий тебя здесь ожидает.

Нащет некоторых трудностей, относительно полка, о которых Муханов мне говорил; советую тебе поступить так, как все в таком случае поступают. - По приезде сюда, можно будет тебе изъяснить мои мысли, которые несомненно удовлетворят твоей честности и бескорыстию.

Я Муханову не прощаю, что он не вытащил тебя оттуда. И думаю, что ежели бы я сам при тебе был, - то не уехал бы без тебя.

Прости, друг мой, ежели я не щадил слов к убеждению твоему. Поверь, что не пощадил-бы ни усилий, ни трудов для достижения своей цели. Не худо бы послать за тобою какого нибудь рыцаря, который бы как любовницу, увез тебя из среди стана твоего, промчал-бы сквозь чары, и поверг бы в объятия верного твоего брата и друга,

Александра Муравьева.

Да будет письмо сие рыцарем оным! Жена моя то же говорит, что и я. Все любящие тебя то же говорят, что и я. Будущая невеста твоя, тебя не знающая, то же говорит, что и я. Буд[у]щие дети твои вопиют и хотят видеть свет. Все потомство твое то же говорит, и просит тебя не держать его в небытии. А благий гений твой с некоторого времени здесь проявился; он летает над тихим и мирным Красноводским, предвозвещая о скором твоем появлении.

57.

Иркутск. 8 декабря 1828.

Почтенному, Славному Воину генералу Муравьеву Иркутский смиренный Городничий здравия желает!

Любезный брат и друг Николай, и вот уже более восьми лет прошло, как мы с тобою не видались; а более четырех, как не писали друг другу*. -Сколько в сие время неожиданных происшествий; сколько обстоятельств плачевных! и я там - где никогда не мнил, что буду; - и тем, чем не надеялся быть! Какие важные уроки для мыслящего человека; горе ему, ежели все сие пропустит без внимания!

Милосердие августейшего благодетеля моего, государя императора, извлекло меня из бездны, в которую я был уже повержен. Ссылка на жительство в Сибирь была для меня милость неизреченная в сравнение с тем, к чему я был приговорен.

Место моего изгнания было Якутск; Уже мы были на пути; в 30 градусов мороза, уже шел я пешком по снежным и крутым берегам Лены, ибо река еще не стала, и по льду нельзя было проехать, - но и тут настигла нас беспримерная милость государя помилователя нашего; курьер, с благотворительным позволением вместо Якутска, жительствовать в Верхнеудинске за Байкалом, оживил наши охладевшие чувства; мы, перенесшие величайшие трудности в пути, ибо любезная моя жена со слабым и рас[с]троенным своим здоровьем и маленькая Соничка были со мною, и повсюду разделяли и разделяют участь мою, мы, говорю, возвратились в Иркутск, и дождавшись замерзания Байкала, отправились в Верхнеудинск. -

Все сие происходило в конце 1826 года. В Верхнеудинске прожили мы тихо, смирно, безмятежно, спокойно, один год и два месяца. Там родилась у нас дочь Прасковья, в честь достопочтенной и (нее обиду будь сказано сестрице) несравненной своей матери так названной. - Теперь у нас две дочери, София и Прасковья.

30-го ноября 1827 года в девятой день рождения меньшой нашей дочери пришла к нам еще новая милость государя - позволение мне служить в гражданской службе, в Восточной Сибири. В апреле 1828 года я определен городничим в Иркутске и по сей день продолжаю служение сие, ожидаю лучшего места.

Вот тебе, друг мой, краткое, но справедливое описание трех последних лет жизни моей. С одной стороны увидишь ты удручающую скорбь, - с другой радость и жизнь милосердием монарха сообщенную! Выводи, если тебе угодно свои заключения, о всем, что я должен был ощущать, в сии три года; но тебе не досуг сие делать; а я не стану более обременять терпения твоего. Прибавлю только, что я много постарел и опустился физически, в сие время, и то, конечно, батюшка должен по виду быть моложе меня. Слава богу, показавшему нам путь, смирившему гордость мою, и спасшему от величайших бед меня, недостойного своего раба! -

Давно уже мы слышали о женидьбе твоей, но к вам не писали и вас не поздравляли, потому что не знали приятно-ли вам будет получить письма необыкновенным путем идущие. Ты пишешь, любезный брат, от 13 сентября из лагеря при Ардегане, что ты достиг женидьбою до земного щастия, что имеешь дочь Наталью. Со всем сим поздравляем вас, любезнейшие друзья; мы-же с своей стороны поручаем и себя и детей наших расположению сестрицы Софии Феодоровны. Надеясь, что ты, любезный наш друг, будешь ходатаем нашим у супруги своей. Истинно, любезный Николай, нет щастливейшего состояния, как состояние брачное, а с другой стороны, нет и нещастливейшего, ежели не сойтись обе стороны. Средины, кажется мне, быть не может.

Стоя, вот уже десять лет, на высшей степени супружеского щастия, вкусив и вкушая оное непрестанно, во всех оттенках его, я воображаю, какая радостная для тебя перемена, когда ты женился! тебе, которой достоин быть щастливым и спокойным, желаю продолжения и возвышения щастия сего; оно продолжается взаимною любовью и нежностью, доверенностью и почтением; возвышается - целомудрием и единодушным стремлением к совершенству.

Вот те добродетели, которых действия, я на опыте узнал, и уверен, что и ты, любезный друг, полагаешь их основанием брачного благополучия. Какое блаженство найти вторую половину свою! Какое новое существо составляют муж и жена! Они составляют уже не два, а одно. Какая новая сладкая гармония происходит от сего строя; гармония, понятная и слышимая опытным уже ухом. - Ты пишешь, любезный друг, что моя жена верно полюбит твою, а я с своей стороны уверен также, что и сестрица не лишит своей дружбы мою беспримерную жену; многие опыты уже доказали мне, что это за превосходное существо!

Поздравляю тебя и с чином генерала, и с лестною командою, и с блистательными подвигами Корпуса вашего. Рад, что ты хотя несколько месяцев вкусишь покой в объятиях семейства твоего; весна опять тебя разлучит с оным; Лавры снова понесутся над главами вашими. Едва-ли возможно тебе, при теперешних обстоятельствах, посетить батюшку. Старик теперь один живет в деревне. Ко мне никто не пишет, кроме Андрея, который славный малой. Михаил, (вижу из газет),  назна[чен] губернатором в Могилев; а сколько у него детей, того не знаю; кажется три или четыре мальчика.

Хочу послать тебе отсюда Китайского Гостинца, чаю, которого, думаю, у вас немного; и надеюсь скоро выполнить сие.

Мой адрес, просто в Иркутск. Меня здесь знают, город не велик. Прощай, мой любезный брат и друг Николай. Целую ручки у любезной сестрицы Софьи Феодоровны. А тебя самого обнимаю всем сердцем; и благодарю за приятное письмо. Целую Наташу, дети наши ее целуют. Желает тебе всего для тебя лучшего многолюбящий тебя брат

Александр Муравьев.

Мне весьма приятно знать, что ты служишь с удовольствием. Из Ведомостей-же всякой раз усматриваю, что ты служишь с отличием; и из поручений, тебе даваемых главным твоим начальством, вижу, что ты пользуешься доверенностью Главнокомандующего. Слава богу!

59.

Иркутск. Февраля 25 дня 1829.

Любезный брат и друг Николай, Подателя сего письма ты давно знаешь; ты знал графа Захара Григорьевича Чернышева, когда он учился еще в Осташеве. Нещастие увлекло его в Сибирь, тебе и сие известно; Милостями государя он ныне обращается в вашу Армию, вероятно, чтобы заслужить и получить прежнее свое достоинство.

Любезный брат, я уверен, что перемены и коловратность фортуны не иначе действуют на благородную твою душу, как располагая ее к вящему вспомоществованию, к большему снисхождению к страждущему. Я уверен, что не возгордишься пред Чернышевым, и примешь его как человека тебе близкого; что ты всеми силами будешь стараться всячески ему покровительствовать, что ты предложишь ему и знакомство и услуги свои.

Вот уже третие письмо к тебе пишу: одно по почте, другое с Кожевниковым, который остался болен в Ачинске, ибо ужасно ушибен дорогою; третие сие письмо. С Кожевниковым послал я к тебе ящик цветочного лучшего чаю, который ты от него и получишь; а с Чернышевым посылаю разные безделки китайские и гр[аненые] камушки. Именно: дорожный ножик с вилками, трубку, и огниво. Теперь мои пи[с]ьма идут свободно, по почте, без всякого посредства; адресуй ко мне прямо в Иркутск. Прошу тебя, любезный брат, окажи и оказывай всякое пособие, покровительство Захару Григорьевичу; ты знаешь, что сестра его замужем за Никитою Муравьевым; следовательно, он нам даже и родственник.

Милостивой государыне сестрице свидетельствую свое почтение. Племянницу целую; Пиши ко мне и не забывай многолюбящего тебя брата и друга.

Александр Муравьев